Альфред Хейдок. Поклонник Рериха и маньчжурско-советский мистик

Сего­дня лите­ра­тур­ный раздел рубрики «На чужбине» попол­нится исто­рией чело­века, чья судьба сплела воедино траге­дию эмигран­тов первой волны и модное в начале XX века увле­че­ние таин­ствен­ным Восто­ком, его мифами и леген­дами.

Альфред Хейдок родился в Лифлянд­ской губер­нии в конце XIX века, воевал в Первую миро­вую и Граж­дан­скую (на стороне белых), а после бежал в Китай. Он осел в Харбине — приюте русского мира в Азии, плавиль­ном котле, где из русских людей самых разных взгля­дов и проис­хож­де­ния форми­ро­ва­лась новая куль­тур­ная и наци­о­наль­ная иден­тич­ность. Кто знает, что случи­лось бы с этой общно­стью, пере­живи она Вторую миро­вую войну…

Альфред Хейдок в пожи­лые годы в СССР

Здесь, в Харбине, он начал зара­ба­ты­вать на жизнь журна­ли­сти­кой, публи­ко­вался в извест­ном журнале Русской Мань­чжу­рии «Рубеж», а в 1934 году позна­ко­мился с Нико­лаем Рери­хом. Эта встреча стала пово­рот­ным пунк­том в судьбе таланта Хейдока. Он увлёкся мисти­циз­мом и ориен­та­лиз­мом, из-под его пера стали выхо­дить рассказы и пове­сти фанта­сти­че­ского харак­тера, кото­рые спле­тали реаль­ный быт русских в Мань­чжу­рии с леген­дами и мифами этого всё же чуждого нашей куль­туре края.

В какой-то степени Хейдок похож на амери­канца Говарда Лавкрафта, источ­ни­ками вдох­но­ве­ния кото­рого стано­ви­лись преда­ния индей­цев Америки, сказки «Тысячи и одной ночи», готи­че­ские романы и фольк­лор Европы. Однако, если Лавкрафт писал свои стран­ные исто­рии для того, чтобы напу­гать чита­теля, пока­зать ему слабость и брен­ность циви­ли­за­ции, хруп­кость чело­ве­че­ского рассудка, то Хейдок пресле­до­вал цель поде­литься много­об­ра­зием жизни. Он видел в ней пози­тив­ную сторону, хотя и в мисти­че­ском, ориен­та­лист­ском и в конеч­ном итоге рери­хов­ском теософ­ском ключе.

Обложка журнала «Рубеж», в кото­ром трудился писа­тель, за 1 июня 1929 года

После Второй миро­вой войны Хейдок добро­вольно вернулся в СССР, полу­чив совет­ское граж­дан­ство. Он рабо­тал пожар­ным и препо­да­ва­те­лем англий­ского языка. На его беду, пере­писка с семьёй Рериха, кото­рая жила за рубе­жом, в Индии, стала пред­ло­гом для репрес­сий против его собствен­ной семьи. После шести­лет­них мытарств по «архи­пе­лагу ГУЛАГ» Хейдок в 1956 году был реаби­ли­ти­ро­ван, рабо­тал пере­вод­чи­ком науч­ной лите­ра­туры, а для себя пере­во­дил то, что ему было инте­ресно — «Письма Махатм Синнегу», третий том «Тайной доктрины» Блават­ской, её же двух­том­ник «Разоб­ла­чён­ной Изиды», работу Давид-Неэля «Мистики и маги Тибета».

Писал он и собствен­ные лите­ра­тур­ные произ­ве­де­ния. Всё-таки прими­ре­ние с совет­ской властью изба­вило его от ситу­а­ции полного забве­ния, как это произо­шло с Бори­сом Юльским. Уже в 1990-е годы сочи­не­ния Хейдока стали свободно публи­ко­ваться, и сего­дня нам хоте­лось бы поде­литься всего одним расска­зом, в кото­ром трудно прове­сти грань между реаль­но­стью и мисти­че­ской фанта­зией. Возможно, для автора это было и неважно.

Рассказ «Мань­чжур­ская прин­цесса» вышел в сбор­нике «Звёзды Мань­чжу­рии». Хейдок посвя­тил его своему «Вели­кому Учителю» Нико­лаю Рериху. Именно поэтому данную публи­ка­цию мы проил­лю­стри­ро­вали карти­нами этого худож­ника.

Нью-йорк­ское изда­ние сбор­ника, 1934 год

Маньчжурская принцесса

I

Когда меня, как един­ствен­ного друга худож­ника Багрова, спра­ши­вали, почему он так внезапно исчез из Харбина и где он теперь, я отве­чал пожа­тием плеч и корот­ким «не знаю», а в боль­шин­стве случаев отде­лы­вался молча­нием, потому что Багров кате­го­ри­че­ски запре­тил мне гово­рить об этом до назна­чен­ного им дня… Впро­чем, меня скоро и совсем пере­стали спра­ши­вать о нём; память об исчез­нув­шем подчас бывает не долго­веч­нее тени бегу­щего по небу облачка: промельк­нуло тёмное пятно — и нет его… Я даже улыб­нулся, хотя боль и иска­жала мою улыбку. А одна­жды она стала похо­жей на плач, когда один из моих знако­мых сооб­щил, что видел Багрова в Шанхае — в баре… Он был будто бы в элегант­ном костюме и белой панаме…

Я улыб­нулся, чтобы не запла­кать: только я один знал, что Багрова нет в Шанхае, не было и нико­гда там не будет, что он уже подо­шёл к той грани, за кото­рой теря­ется след чело­ве­че­ский и начи­на­ется тропа вечно­сти…

Но я не мог гово­рить об этом! Не мог вплоть до сего­дняш­него дня, когда я нако­нец полу­чил то, чего ожидал со стра­хом, все ещё в глубине души наде­ясь, что земная жизнь, полная радуж­ных мечта­ний и зову­щая к отваж­ной борьбе, пере­тя­нет чашу весов с жуткими, поту­сто­рон­ними тенями, и мой друг будет жить…

Но надежда была слаба, как болот­ный огонек, живу­щий до первого дуно­ве­ния, и сего­дня утром пред­чув­ствия так стес­нили мою грудь, что я то и дело бросал бояз­ли­вые взгляды в окно, на пустын­ный пере­улок в ожида­нии посланца с изве­стием о смерти моего друга. И когда хозяйка пришла сказать, что оборван­ный буддий­ский монах звонит у дверей и требует меня, я был совер­шенно подго­тов­лен к этому и спокоен. Я даже попра­вил хозяйку, сказав, что это не буддий­ский, а даос­ский монах, хотя где же ей разби­раться в этом и для чего?..

Я пере­шаг­нул порог и на веранде встре­тил взгляд сухо­ща­вого, спокой­ного и бесстраст­ного, как мань­чжур­ское небо, монаха.

Не говоря ни слова, он пере­дал мне свёр­ток, низко покло­нился и сразу стал спус­каться обратно по лест­нице. Я пытался его оста­но­вить, хотел пригла­сить в комнату, подробно расспро­сить, но он не оста­нав­ли­вался и, покло­нив­шись мне ещё раз на ходу, ушёл.

Тогда я понял, что ему дан наказ не всту­пать в разго­воры.

Я заперся в комнате и развер­нул свёр­ток, хорошо зная его содер­жи­мое. С шурша­нием оттуда выпали картина моего друга — «Мань­чжур­ская прин­цесса» и лоску­ток бумаги с наца­ра­пан­ной слабе­ю­щей рукою фразой: «Свер­ша­ется Б.».

И чем больше смот­рел я в нездеш­ние глаза девушки на картине, тем больше во мне зрела реши­мость раскрыть перед людьми тайну исчез­но­ве­ния Багрова, расска­зать про «Мань­чжур­скую прин­цессу» и таин­ствен­ные тропы, уводя­щие живых в вечность.

И ещё захо­те­лось мне дать хоть слабое поня­тие о душе чело­века и худож­ника, кото­рый всех пора­жал неистов­ством своей необуз­дан­ной фанта­зии; худож­ника, кото­рый созда­вал полотна, где горы давили зрителя своей тяже­стью, где ясно ощуща­лись тыся­че­ле­тия, застряв­шие в змее­вид­ных ущельях, и где в причуд­ли­вых спле­те­ниях корчи­лись тела с запро­ки­ну­тыми в исступ­ле­нии стра­сти голо­вами. Пышу­щие пламе­нем губы рвали там огнен­ные поце­луи с дымив­шихся ртов…

Да, этот чело­век всегда отли­чался от нас, обык­но­вен­ных урав­но­ве­шен­ных людей. Только он мог, поки­дая концерт­ный зал, изли­ваться мне в стран­ных жало­бах.

— Почему мир так жесток? В нём есть волшеб­ные звуки, музыка, гово­ря­щая духу о любви и вечной красоте, кото­рых мы нико­гда не встре­чаем среди людей, и окры­ля­ю­щая его возвы­шен­ным обма­ном.

Это он, первый раз услы­шав гавай­скую мело­дию, распро­дал все пожитки и поехал на родину этих стону­щих мело­дий, чтоб остаться там навеки… Но так же быстро он вернулся оттуда возму­щён­ный и гово­рил, что Гавайи ­ громад­ный публич­ный дом для команд и пасса­жи­ров тихо­оке­ан­ских судов! По его мнению, счастье и любовь поки­нули эту страну, как только там стали выса­жи­ваться купцы и чинов­ники циви­ли­зо­ван­ных стран… Он был жестоко обма­нут!

И гибель этого чело­века нача­лась как раз с того дня, когда он прие­хал ко мне, в зате­рян­ный в горной стране Чен-бо-шань, китай­ский горо­док.

Песнь о Шамбале. Тангла (1943)

Я сдавал там китай­скому коммер­санту партию жатвен­ных машин и имел неосто­рож­ность напи­сать Багрову про прелесть окрест­ных гор с вечно сизой пеле­ной дымча­того тумана и про девствен­ные трущобы.

А через три дня после отправ­ле­ния письма Багров рано утром появился в моей комнате и со смехом стал тормо­шить меня в постели: я ещё не встал.

В тот же день, после обеда, сытые мань­чжур­ские лошадки затру­сили под дере­вян­ными сёдлами, унося нас в горы, кото­рые мне хоте­лось пока­зать своему Другу.

Багров шутил и смеялся всю дорогу. Впослед­ствии я не раз заду­мы­вался, как этот чело­век, так чутко реаги­ру­ю­щий на тончай­шие влия­ния, не смог пред­ви­деть роко­вых послед­ствий этой поездки? А, впро­чем, то, что нам кажется несча­стьем, для него было, может быть, наобо­рот!

Мы проехали часа два, и тогда я протя­нул руку.

— Вот — посмотри!


II

Видели ли вы когда-нибудь неко­то­рые из удач­ней­ших творе­ний Рериха? Заме­чали в них за каким-нибудь холмом нашего севера, ничего особен­ного собой не пред­став­ля­ю­щим, неиз­ме­ри­мую глубину блед­ных север­ных небес, в кото­рой вы сразу чувству­ете седую вечность, косми­че­ское спокой­ствие и такую даль, будто она раски­ну­лась за гранью недо­ся­га­е­мых миров?

Одного взгляда на такую картину уже доста­точно, чтобы вас потя­нуло и понесло ввысь…

Такова была и мест­ность, куда я привел Багрова.

Долина, стис­ну­тая с обеих сторон мощными скалами, быстро расши­ря­ясь по мере продви­же­ния вперед, пере­хо­дила в широ­кий луг и окан­чи­ва­лась с третьей стороны тупи­ком, упира­ю­щимся в полу­ша­рие мягко закруг­лен­ного холма. В проти­во­по­лож­ность окру­жа­ю­щим верши­нам на этом холме не было леса, а весь он, как ковром, был устлан светло-зелё­ной травой и усыпан огнен­ными одуван­чи­ками, ромаш­ками и ещё какими-то белыми цветами.

Лишь один этот холм блистал в солнеч­ных лугах среди хмурой и сумрач­ной зелени окру­жа­ю­щих высот.

Был ли то закон контра­ста или что-то другое, недо­ступ­ное чело­ве­че­скому разуму, но, как нигде, невы­ра­зи­мая даль и глубь небес чувство­ва­лись над ним.

И вся она, эта возвы­шен­ность, каза­лась, прямо подстав­ляла могу­чую выпук­лость своей груди ясному небу, чтобы посто­янно глядеть в очи Пред­веч­ного и прислу­ши­ваться к шеле­сту его одежд в облач­ных гряд­ках…

И ещё тут, на сере­дине рассто­я­ния от подошвы холма до вершины, было нечто, оста­нав­ли­ва­ю­щее внима­ние, — обне­сён­ный стеною из серого гранита четы­рёх­уголь­ник с двумя траур­ными елями у входа и могиль­ными холмами посе­ре­дине — место вечного успо­ко­е­ния. Оно разли­вало по этому, цветами усеян­ному, холму очаро­ва­ние свет­лой грусти, нена­ру­ши­мой тишины сна, смерти и покоя, рождён­ного вечно­стью.

— Какая красота! — прошеп­тал Багров, соска­ки­вая с седла, — во всём мире не найдёшь другого места, где бы земля так гово­рила с небом!

Он быстро уста­но­вил моль­берт и присту­пил к работе с лихо­ра­доч­ной поспеш­но­стью. Через несколько минут он уже пере­стал мне отве­чать ­ верный признак того, что он видит только пятна, цвета, тени, а я… я уже не суще­ствую для него.

Привя­зав лоша­дей, я сел в тени камен­ной ограды и заду­мался: кто бы мог тут поко­иться? Клад­бище это не обще­ствен­ное… Навер­ное, какой-нибудь знат­ный манда­рин импе­ра­тор­ских времён выбрал это место для себя и своего поко­ле­ния. И спят они там, укутан­ные в тяжё­лые шелка, — сын рядом с отцом, муж с женой… Мысли всё лени­вее копо­ши­лись в моём мозгу, и сон смежил мои глаза.

Это было довольно странно: днём я нико­гда не спал, а тут, каза­лось, какая-то посто­рон­няя, чужая сила напол­нила мой мозг тума­ном и погру­зила в глубо­кий сон.

Когда я открыл глаза, удивился, что солнце уже захо­дит! Пораз­мыс­лив, решил, что прошло уже не менее трёх часов.

— А что же Багров? Где он? Я обогнул угол ограды и напра­вился к нему. Мои первые шаги были тяжелы и неук­люжи: остатки сна ещё сковы­вали члены, а потом… я побе­жал; Багров в неесте­ствен­ной позе, навз­ничь лежал у подно­жия моль­берта… Он был без созна­ния, а с полотна глядела как живая, стоя­щая между двух аллей, девушка в древ­нем одея­нии прин­цесс Цинской дина­стии.

Оттуда (1936)

Обая­тель­ную прелесть и какое-то нездеш­нее выра­же­ние её лица я разгля­дел лишь впослед­ствии, а в тот момент бросился приво­дить в созна­ние своего друга.

Это мне удалось с боль­шим трудом, но каково было моё изум­ле­ние, когда Багров, как только открыл глаза, задал вопрос:

— Где она?

— Кто?!!

— Девушка…

— Какая ещё девушка? Я задре­мал и ничего не знаю… Во всяком случае, на добрый деся­ток вёрст вокруг и в помине нет ника­ких деву­шек. А если бы даже отыс­ка­лась какая-нибудь, то, конечно, не прин­цесса, а из тех доче­рей крестьян, кото­рые сидят на коне, сосут длин­ную трубку и мастер­ски сплё­вы­вают, не накло­няя головы!

— Как! — восклик­нул Багров, подни­ма­ясь, — она же вскоре после твоего ухода появи­лась между елями и стояла недвижно долгое время, пока я её писал. А потом она подо­шла ко мне… и…

— А потом ничего не было! — пере­бил я его, — ты полу­чил солнеч­ный удар — вот и всё… Едем домой!

На обрат­ном пути он жало­вался на страш­ную разби­тость во всём теле и голов­ную боль. Под тем же пред­ло­гом он, неве­ро­ятно осунув­шийся за ночь, на другой день распро­стился со мною и уехал обратно в город.

Наше проща­ние было очень сердеч­ным, но меня пора­жало, что он избе­гает гово­рить о вчераш­нем проис­ше­ствии и укло­ня­ется от объяс­не­ний по поводу напи­сан­ной им девушки.

Я так и счел её плодом фанта­зии худож­ника.


III

Два месяца моя фирма гоняла меня в коман­ди­ровки по разным зако­ул­кам Мань­чжу­рии. В поездке по старому Гирн-Хунь­чун­скому тракту я забо­лел. Прова­лялся в жесто­кой лихо­радке несколько дней на одной из стан­ций.

Когда я стал поправ­ляться, решил ради прогулки сделать экскур­сию в даос­скую кумирню, кото­рая нахо­ди­лась на крутой, зарос­шей дубня­ком горе. Хотя было уже под вечер, но летний зной ещё висел в воздухе над морем лист­вен­ниц, пихт и кедров, когда я добрался до подно­жия сопки. На самой верхушке её, в зелени лепя­щихся по косо­гору дубов, распу­стив­ших во все стороны мозо­ли­стые, скрю­чен­ные пальцы своих корней, прита­и­лась кумирня.

В сумраке свод­ча­того входа я тихо прошёл меж двух рядов страш­ных слуг Власти­теля Мира и Небес. Раскра­шен­ные физио­но­мии духов, вопло­щен­ные в потем­нев­шее дерево и позо­лоту, недвижно глядели на меня мёрт­выми глазами, поблёс­ки­вали серпо­вид­ными секи­рами, грозили адскими трезуб­цами…

А дальше — опять мощё­ный двор, солнеч­ные блики, трепет листвы на камен­ных плитах и шелест…

Я уже подни­мался по ступе­ням в следу­ю­щее отде­ле­ние храма, когда чуть не столк­нулся с измож­дён­ным, похо­жим на тень мона­хом.

Я сделал шаг в сторону, а потом с криком вцепился в него.

— Багров!..

Он долго смот­рел на меня непо­ни­ма­ю­щим взгля­дом, а потом его лицо прояс­ни­лось, он грустно улыб­нулся.

— Нако­нец! Хорошо, что ты здесь! Я даже думал об этом… Надо же кому-нибудь расска­зать, чтобы не сочли за сума­сшед­шего… Хотя… разве не всё равно?.. Ну, пойдём.

Потря­сён­ный встре­чей и видом Багрова, я молча после­до­вал за ним. Мы уселись на краю обрыва, где отроги Кэнтей Алина, точно чудо­вищ­ные ящеры, раски­нули перед нами извивы своих зубча­тых спин. Я ждал, когда он заго­во­рит. Багров помол­чал, как будто соби­ра­ясь с силами, как будто стря­хи­вая с себя какое-то оцепе­не­ние… Затем заго­во­рил, всё более и более вооду­шев­ля­ясь…

— Помнишь, как я напи­сал мань­чжур­скую прин­цессу там, на забро­шен­ном клад­бище? Ты думал, что со мной случился солнеч­ный удар… На самом деле было совер­шенно другое; девушка действи­тельно появи­лась между елей у входа…

Я был страшно увле­чён рабо­той, нем и глух ко всему и совер­шенно не дал себе труда заду­маться, откуда она появи­лась. Какое мне дело? Только обра­до­вался, что у меня будет красоч­ная централь­ная фигура: она мне более всего нужна была в ту минуту. Боясь, как бы она не ушла слиш­ком скоро, я спешил скорее нане­сти её на полотно.

Я рабо­тал с неве­ро­ят­ным подъ­ёмом, и картина под моими паль­цами близи­лась к концу с пора­жав­шей меня самого быст­ро­той.

И когда она была почти готова, я огля­нулся на девушку и… неожи­данно увидел её подо­шед­шей ко мне вплот­ную…

Будто кто-то ударил меня: я выро­нил кисть и обеими руками схва­тился за голову… Мне нужно было вспом­нить что-то, во что бы то ни стало необ­хо­димо было вспом­нить то, что было скрыто за какой-то мутной, дрожа­щей пеле­ной и было одно­вре­менно так близко!.. И мука с такой силой охва­тила всё мое суще­ство, что сердце было готово выско­чить из груди…

А девушка смот­рела на меня укориз­нен­ным, скорб­ным взгля­дом. Она качала голо­вой, губы её подер­ги­ва­лись, шептали чьё-то имя…

Я запла­кал от тоски и нестер­пи­мой боли… Почему же, почему я не могу вспом­нить! Давя­щим комом во мне росло жела­ние безумно закри­чать, и, кажется, я кричал…

И тогда — точно вихрь прошу­мел в голове… Осле­пи­тель­ная вспышка… Мрак… И я уже держу девушку на руках… Воро­ной конь подо мной испус­кает корот­кое ржание и бешено мчит нас вперёд… И ещё рядом множе­ство копыт отби­вает дробь под стран­ными всад­ни­ками, и все мы стре­ми­тельно уходим от неви­ди­мой погони…

Чувствую себя неве­ро­ятно силь­ным!.. Ночь… Кустар­ник… Летя­щие навстречу дере­вья и скалы… И, несмотря на опас­ность погони, столько упое­ния в этой скачке! Столько торже­ства бунту­ю­щей, ника­ких зако­нов не призна­ю­щей силы, что я сжимаю девушку как в желез­ных тисках, целую её, с ужасом отби­ва­ю­щу­юся от меня, и испус­каю корот­кие, сдав­лен­ные крики, кото­рых я не могу удер­жать от душа­щего меня восторга…

Возбуж­дён­ный воспо­ми­на­ни­ями бредо­вой погони, Багров на минуту прервал рассказ и глухо закаш­лялся, как кашляют чахо­точ­ные.

Возбуж­де­ние утомило его — он стал расска­зы­вать медлен­нее.

— Ну знаешь… Одним словом, в ту минуту я уже был не нынеш­ний Багров, а… Как ты дума­ешь, кто я был? Яшка Багор, атаман шайки… ну, там — земле­про­хо­дец Сибири, что ли, или просто — разбой­ник. А вернее, и то, и другое вместе, потому что помню — впослед­ствии, у лагер­ного костра, я часто разго­ва­ри­вал с това­ри­щами о тёплом море, Опонь­ском царе и ещё разных дико­ви­нах.

И ты был между нами… С само­па­лом, громад­ным топо­ром и длин­ным ножом за голе­ни­щем… А звали тебя — «Васька Жги пятки», потому что… ты у нас был чем-то вроде специ­а­ли­ста по пыткам…

Багров застен­чиво и неловко улыб­нулся, как будто чувствуя себя вино­ва­тым в том, что опре­де­лил меня в своём отряде на такую стран­ную долж­ность. Это вышло у него так забавно, что и я не удер­жался от улыбки, слушая этот, по моему мнению, горя­чеч­ный бред.

— Мы ушли от погони в тот раз, — начал он опять, — это было удач­ное ограб­ле­ние целого поезда знат­ной дамы со свитой и прислуж­ни­цами. Две недели мы мчали добычу на север, где у нас на вершине Соба­чьей головы был лагерь.

Девушка — о том, что она была мань­чжур­ской прин­цес­сой, я узнал лишь впослед­ствии — стала моей женой, её прислуж­ницы сдела­лись подру­гами моих това­ри­щей.

Я брал её ласки, но она не любила меня. Помню, был даже случай, когда я нашёл у неё неболь­шой, но острый, как жало осы, кинжал. Ложась спать, я нащу­пал его спря­тан­ным в платье своей жены и преспо­койно выта­щил оттуда, не бросив ей ни одного упрёка. Больше того, я поло­жил его рядом с её изго­ло­вьем и, усмех­нув­шись, уснул. Такие отно­ше­ния продол­жа­лись до того дня, кото­рый всё изме­нил и спутал все карты: на вершине Соба­чьей головы нас окру­жил много­чис­лен­ный отряд мань­чжу­ров, выслан­ный за нами в погоню.

Весть Шамбалы (1930-е)

Дело было на рассвете. Постов, по дьяволь­ской беспеч­но­сти, мы не выста­вили, — у мань­чжу­ров, мол, руки коротки!

Я ещё спал, когда Васька Жги пятки ворвался в мой шалаш.

— Вста­вай, атаман, мань­чжур­ские мужики за нашими голо­вами идут.

Пока я наде­вал «сбрую» и прислу­ши­вался к начав­шейся лагер­ной сума­тохе и ругани: «Какие такие мужики идут?.. Сбрен­дили спьяну!», мне броси­лось в глаза радостно-взвол­но­ван­ное лицо моей жены.

— Рада, поди, стерва!

Горько вдруг стало на душе. Но я только взгля­нул на неё испод­ло­бья и помчался выяс­нить размеры опас­но­сти.

На увен­чан­ной камен­ным карни­зом вершине Соба­чьей головы царила полная расте­рян­ность. Всем уже было ясно, что на сей раз не уйти… Как зверь рыскал я по вершине, пере­ги­ба­ясь и вгля­ды­ва­ясь то туда, то сюда, в усеян­ные кустар­ни­ком скаты, и везде мой взгляд наты­кался на конных мань­чжу­ров, оцепив­ших гору желез­ным коль­цом.

— Что, черти! Прозе­вали? — рычал я с нали­тыми кровью глазами на попа­да­ю­щихся людей. — С бабьем вози­лись? А?

Все молчали, только откуда-то сбоку донесся спокой­ный голос Ерша Белые ноги, прозван­ного так за свои опорки:

— Не шуми, атаман! Сам-то ты больше на бабу глаза тара­щил, чем поря­док блюл!

— Руби засеки, чертово отро­дье! — закри­чал я, почуяв изряд­ную долю правды в словах Ерша.

Опешив­шие станич­ники заше­ве­ли­лись. Момен­тально появи­лись топоры, и все с остер­ве­не­нием нава­ли­лись на работу; рубили и приво­ла­ки­вали целые дере­вья, прика­ты­вали громад­ные глыбы камня — засека росла.

Но меня это не утешало: конец был ясен — отгу­ляли! Един­ствен­ное, на что я хоть сколько-нибудь наде­ялся, — перед атакой мань­чжуры вышлют парла­мен­тё­ров и пред­ло­жат сдаться, а там можно будет потор­го­ваться: сперва согла­шаться, а потом отка­зы­ваться. Кани­те­лить и всяче­ски выиг­ры­вать время, чтобы как-нибудь обма­нуть и прорваться.

Далеко внизу протру­бил рог. Бурые ряды по доли­нам задви­га­лись, захо­дили волнами — всад­ники слезали с коней. Край солнца пока­зался на гори­зонте и брыз­нул снопами золо­ти­стых лучей. Кое-где блес­нули пери­стые шлемы вождей. Стро­ятся.

Если теперь не вышлют парла­мен­тё­ров, то — нико­гда!

Нет, двига­ются! Медленно, но уверенно, как сама смерть!

Они ещё далеко, но мне кажется, что я слышу шорох бесчис­лен­ных шагов. И, прислу­ши­ва­ясь к отда­лен­ному гулу, я начал свире­петь: как же… за нашими голо­вами идут! Ладно же, пусть тогда это будет весё­лая смерть!

Я вско­чил на самый высо­кий камень и крик­нул что было силы: «Эй, ребята, висель­ники, кандаль­ники, отпе­тые головы! Хорошо ли погу­ляли по миру за Уралом, за камнем?»

— Хорошо погу­ляли, атаман!

— Было ли пито, бито и граб­лено?

— Было и пито, и бито, и граб­лено! — хором отве­чали разбой­ники.

— А довольно ли бабья, станич­ники?

— И бабья хватало!

— Так вот, братцы-станич­ники, пора и честь знать. Отзво­нили — и с коло­кольни долой. Без попов нас сего­дня отпе­вать пришли и отпоют… Так не жалей, братцы, пороху в послед­ний раз! Чтоб весе­лей окочу­риться хмель­ной голове! Да бейся так, чтобы черти на том свете в пояс кланя­лись!!!

Я выдер­жал паузу и обвёл всех глазами. Мои лохма­тые боро­дачи заки­вали голо­вами и в один голос закри­чали:

— Орёл — наш атаман! Дюже правильно сказано? Чтоб черти… И тогда я ударил в ладоши и запля­сал на камне, прито­пы­вая ногами:

«Эх-ма! Ух! Ух!
Как девица молода
Рано поутру за мёдом шла…»

Куба­рем выка­ти­лись из засеки Сенька Косой, Митька Голо­во­тяп, да Ёрш Белые ноги и с гамом и присви­стом пусти­лись впри­сядку. Пулями выле­тели другие, и всё завер­те­лось, запля­сало у обре­чён­ной засеки.

Я смот­рел на бесну­ю­щу­юся перед концом ватагу, присви­сты­вал и прито­пы­вал вместе с ними, но в то же время «зыркал» на прибли­жа­ю­ще­гося врага.

— Будя! По местам, ребя­тушки! Пали… бей! Так их, пере­этак…

В следу­ю­щую секунду уже захло­пали само­палы, зады­ми­лись камни… В этот момент я в послед­ний раз окинул глазами опустев­шую площадку и увидел свою жену, кото­рая молча наблю­дала проис­хо­дя­щее.

В эту именно минуту я как-то особенно остро почув­ство­вал всю её нелю­бовь ко мне и с горь­кой усмеш­кой бросил ей:

— Не горюй, краса­вица, сего­дня меня убьют!

Она оста­ва­лась стоять, как изва­я­ние, с камен­ным лицом…

Уже всё заки­пело кругом, и как волны прибоя у скали­стого утеса в бурю со стоном отбе­гают назад, так и первые ряды мань­чжу­ров, высоко взмет­нув руками, опро­ки­ну­лись назад под смер­чем дыма, огня, пуль… Но как прибой не устаёт бить о скалу, так же и насту­па­ю­щие нака­ты­ва­лись волной… Уже не успе­вали заря­жать ружей, и над засе­кой всё чаще стали взме­ты­ваться топоры, секиры, и уже гора, как мура­вьями, кишела насту­па­ю­щими.

Конец насту­пил чрез­вы­чайно быстро — быст­рее, чем я ожидал: мань­чжуры где-то прорвали засеку, и мгно­венно заняли всю площадку.

В послед­ние минуты я был, как в тумане. Отби­вался сразу от трёх напа­да­ю­щих, расплю­щил обухом одному шлем вместе с чере­пом и в ту же секунду сам полу­чил нож в спину…

Нанда Дэви (1941)

Я упал, но ещё не поте­рял созна­ния, и тут вдруг… какая-то женщина прорвала стену обсту­пив­ших меня воинов, плашмя упала на меня, запла­кала и закри­чала на мань­чжур­ском языке. Руки обвили мою шею… Это была моя жена!

— Поздно!.. — с горе­чью прохри­пел я ей в лицо и лишился созна­ния.

Багров, тяжело дыша, прервал рассказ, и закрыв глаза, сидел несколько минут, будто ещё раз пере­жи­вая виден­ное.

— Итак, — опять начал он, — в минуту пора­же­ния эта женщина пода­рила мне свою любовь — навсе­гда… Мне трудно гово­рить, и не в подроб­но­стях тут дело… Да и день уже дого­рает, а вечер­няя сырость заста­вит меня мучи­тельно кашлять. Я только скажу тебе, что благо­даря отча­ян­ному сопро­тив­ле­нию моей жены, меня не убили, а взяли в плен. И она мне устро­ила побег. Подкуп­лен­ный ею тюрем­ный сторож сам привёл меня к месту, где были приго­тов­лены осед­лан­ные лошади и оружие. И у этих лоша­дей я опять встре­тил жену, и вместе с нею днём и ночью, пере­са­жи­ва­ясь по очереди с одного коня на другого, мы гнали на север, пока не пришлось снять её с седла — бесчув­ствен­ную.

Я прожил с нею двена­дцать долгих лет жизнью дикого охот­ника в горах мань­чжур­ского севера. Мы кута­лись в мехо­вые одежды и иногда подолгу голо­дали. Но и в холоде, и в голоде, в зимние бураны и в солнеч­ные дни лета, мы одина­ково тяну­лись друг к другу и грелись в лучах взаим­ной любви.

Мы и погибли вместе, разо­рван­ные одним и тем же страш­ным медве­дем на том солнеч­ном холме, где я напи­сал мань­чжур­скую прин­цессу. Этот послед­ний акт нашей вели­кой любви… Ну зачем я говорю — послед­ний? Мы ещё будем продол­жать любить и там, в простран­стве миров.

Смерть нас подсте­регла позд­ней осенью. Это было в те дни, когда дичь по какой-то неве­до­мой причине внезапно исче­зает в какой-нибудь части тайги. Мы шли, шата­ясь от голода, в поис­ках пищи и немного отда­ли­лись друг от друга.

И тогда появился зверь. Это, навер­ное, был не медведь, а злой дух! Он, как приви­де­ние, неожи­данно поднялся из-за сгнив­шей коряги около моей жены и первым же страш­ным ударом мохна­той лапы снёс ей всю кожу с мясом с лица, так что она мгно­венно ослепла!

— Муж мой! Муж мой! — страшно и гибельно закри­чала она. Каза­лось, сейчас на этот дикий крик выско­чит пещер­ный чело­век со звери­ным оска­лом и, потря­сая дебри рёвом, бросится спасать несчаст­ную жертву.

И я был около неё быст­рее мысли, а руки слепой и на этот раз нашли мою шею и грудь. Обхва­тив левой рукой самое доро­гое для меня в мире суще­ство, я бился насмерть с медве­дем-приви­де­нием. Я колол и резал, не чувствуя когтей и зубов зверя, пока, превра­тив­шись в крова­вый комок, мы вместе с медве­дем не пока­ти­лись по земле, и страш­ная тяжесть изды­ха­ю­щего зверя с хрустом разда­вила мою грудь…

Три суще­ства — мы умерли почти одно­вре­менно… Только я — чуть-чуть позд­нее. Испус­кая дух, я ещё нашел силы нащу­пать возле себя малень­кую ладонь…

— А теперь скажи, — весь заго­рев­шись, обер­нулся Багров ко мне, — что должна была чувство­вать душа этой женщины, когда она явилась ко мне, а я — не узнал… Пере­ме­нить царствен­ную роскошь на воню­чие меха подруги почти дикого чело­века, жить в посто­ян­ной опас­но­сти, вместе принять смерть и — не быть узнан­ной!..

Теперь ты пони­ма­ешь, что я пере­жил, когда очнулся от обмо­рока и привёл свои мысли в поря­док? Только тогда я понял, почему я не мог полю­бить ни одну женщину в этом мире! Всё-таки где-то внутри нас есть уголок, где живут воспо­ми­на­ния о прошлых жизнях…

И я возроп­тал: зачем такая неспра­вед­ли­вость!.. Я суще­ствую, а её нет! Пустить меня одного в мир… Для чего мне жизнь?

В первые моменты хотел покон­чить само­убий­ством, чтобы сразу встре­тить тень той, кото­рую люблю я, нынеш­ний Багров, так же, как любил неко­гда атаман Яшка Багров, а может быть, и ещё силь­ней…

Но меня удер­жали опасе­ния, что, может быть, само­воль­ным уходом из жизни я прови­нюсь перед Твор­цом Вселен­ной, и в нака­за­ние снова века лягут между нами. Неда­ром же все рели­гии мира осуж­дают само­убий­ство. Мне оста­ва­лось только уйти из жизни, кото­рая для меня стала чем-то вроде длин­ного пустого сарая, — но всё же остаться пока жить.

И я пришёл сюда, потому что в этой мест­но­сти я сотни лет тому назад стра­дал и любил так, как только может любить чело­век.

Кроме того, были у меня ещё и другие сооб­ра­же­ния…

Неда­ром я принял столько хлопот и беспо­коил всех китай­ских друзей, чтобы посту­пить в этот мона­стырь! Я решил всяче­ски сокра­щать свой жизнен­ный путь… Здесь я мог напу­стить на себя всех зверей своего духа: тоску куль­тур­ного чело­века, живу­щего в глуши, отсут­ствие возмож­но­сти зани­маться искус­ством, читать и, нако­нец, — само­вну­ше­ние. Чтобы послед­нее было действен­ным, я прихва­тил с собой книгу с точным описа­нием симп­то­мов чахотки и пере­чи­ты­вал её по нескольку раз…

Дрожа от радо­сти, я обна­ру­жил, что чахотка не замед­лила появиться… Тогда я стал ещё меньше спать и проси­жи­вать ночи над этим обры­вом, мечтая о пред­сто­я­щей встрече, теперь уже на закон­ном осно­ва­нии; я — не само­убийца…

Крас­ные кони (Кони счастья) (1925)

— Ты… ты хуже его! — просто­нал я, обеими руками вцепив­шись ему в грудь, — ты ловишь смерть на приманку…

— Мы не можем бросаться смерти в пасть, — хмуро возра­зил Багров, — но кто запре­тил нам чуть-чуть приот­крыть ей дверь?

Зады­ха­ясь от волне­ния, я выпа­лил перед Багро­вым целый залп дока­за­тельств его безу­мия, опро­мет­чи­во­сти… Рато­вал за жизнь, гово­рил о диких суеве­риях, приво­див­ших к печаль­ным послед­ствиям мечта­те­лей, подоб­ных ему, и вдруг заме­тил, что Багров не слушает меня, рассе­янно глядя куда-то в сторону. Он встре­пе­нулся лишь, когда я замолк.

— А знаешь… — тихо зашеп­тал он, близко накло­ня­ясь ко мне, — чем хуже стано­вится моё здоро­вье, тем больше я ощущаю её близость. А когда листья на дере­вьях пожел­теют и посып­лются, свер­шится наша встреча!.. Тогда, в память обо мне, ты полу­чишь «Мань­чжур­скую прин­цессу».

Точно пьяный, проснув­шийся после тяжё­лого бреда, я шёл обратно. У подно­жия сопки почув­ство­вал утом­ле­ние и бессильно опустился на пень…

Солнце давно уже село, и боло­ти­стая низина предо мной зады­ми­лась тёплым паром разо­гре­той земли. Быстро темнело… Выпь закри­чала в пади. Затем ещё чей-то крик… шорохи в кустах… И поне­многу заго­во­рили ночные голоса. Ожила стран­ная жизнь ночного болота, где змея подпол­зала к лягушке, тигр в камы­шах на брюхе подкра­ды­вался к кабарге, и шла глухая борьба, как и среди людей.

А мне чуди­лись две скован­ные тени — мужчина и женщина, — кото­рым ничего не нужно кроме друг друга…



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала «Сепсис скеп­си­сом» при поддержке редак­тора рубрики «На чужбине» Климента Тара­ле­вича (канал CHUZHBINA).

Поделиться