Хэппи энд по-русски

Сего­дня я вновь пред­ла­гаю вашему внима­нию твор­че­ство Виктора Морта, чей рассказ мы публи­ко­вали две недели назад. И вновь оно посвя­щено «проблеме отцов и детей» в разрезе после­во­ен­ной русской эмигра­ции в США. В отли­чие от другой эмигрант­ской лите­ра­туры, герои Морта инте­ресны тем, что это простые люди. Не владельцы паро­хо­дов, не белые гене­ралы, не бело­ручки из интел­ли­ген­ции, не дворяне из Оболен­ских. Это те, кто, как сам Морт, с семьёй ушли с немцами на Запад в 1940-е годы.

С одной стороны, этим русским повезло — оказаться на после­во­ен­ном Западе было удачей. Стра­нам не хватало людей и рабо­чих рук, и период роста эконо­мики — это время безум­ного роста благо­со­сто­я­ния. Здесь пози­тив­ную роль сыграл СССР, кото­рый, ввиду своего колос­саль­ного влия­ния, застав­лял запад­ную буржу­а­зию, помимо анти­со­вет­ских лозун­гов, пред­при­ни­мать действи­тельно какие-то действия, направ­лен­ные на подъём благо­со­сто­я­ния трудя­щихся. Запад также стал гораздо более толе­рант­ным и благо­же­ла­тель­ным к имми­гран­там.

Тем не менее, именно то, что новая родина предо­став­ляла хоро­шую жизнь, сделало мини­мально возмож­ным сопро­тив­ле­ние асси­ми­ля­ции. Пред­ставьте, что вы — бэби-бумер, растёте в Америке 1950-х. Краси­вей­шая и бога­тей­шая страна, Голли­вуд снимает кино, Элвис Пресли — ваш певец, потом 1960-е, хиппи, Вудсток… Это всё на языке, на кото­ром вы гово­рите каждый день, и все ваши одно­класс­ники и друзья погру­жены в это. И тут… роди­тели пристают с каким-то ненуж­ным русским языком, расска­зы­вают про какую-то рево­лю­цию, какие-то белые, крас­ные, СССР… Тьфу на это!

Проза Морта именно об этом. Она напол­нена и ирони­че­ским юмором, и насто­я­щей живой болью. Такова цена эпохи благо­со­сто­я­ния — детям жалко пожерт­во­вать капель­кой своего времени и долей своего уровня потреб­ле­ния ради роди­те­лей. Об этом драма­ти­че­ском сюжете напи­сан рассказ «Хэппи энд», давший назва­ние сбор­нику с харак­тер­ным подза­го­лов­ком — «Невы­ду­ман­ные рассказы».

Особую благо­дар­ность выра­жаю сайту «Вторая лите­ра­тура», где можно найти не только эту книгу, но и десятки друг книг и доку­мен­тов по исто­рии русской эмигра­ции.

«Real Gold». Худож­ник Эдуардо Паолоцци, 1949 год
Хотя Паолоцци был итало-шотланд­цем, перво­на­чаль­ную извест­ность он приоб­рёл за счёт своих колла­жей из амери­кан­ских журна­лов. На него произ­вели силь­ное впечат­ле­ние яркие коммер­че­ские образы супер-мате­ри­а­ли­сти­че­ского мира после­во­ен­ной Америки, на кои он глядел из своей бедной после­во­ен­ной Шотлан­дии.

«Хэппи Энд»

Я, не спеша, собрал бесстрастно
Воспо­ми­на­нья и дела,
И стало беспо­щадно ясно:
Жизнь прошу­мела и ушла.

Блок

«Я сижу у окна, подпе­рев голову раскры­тыми ладо­нями; так когда-то изоб­ра­жали, да ещё с крылыш­ками, купи­до­нов… Хорош купи­дон! — Пере­ва­лило за шесть­де­сят пять, да и крылья давным-давно обре­заны.

На дворе идёт дождь, по стёк­лам ползут тонень­кие струйки воды и, навер­ное, с улицы я произ­вожу впечат­ле­ние плачу­щего. Впечат­ле­ние обман­чи­вое, но не дале­кое от истины. Пово­дов для радо­сти у меня нет, а для слёз — сколько угодно… Но я не плачу: я думаю, вспо­ми­наю, грущу, тоскую и опять думаю. О чём? Да обо всём: о жене, кото­рой уже нет, о детях, кото­рые живут в других горо­дах, о внуках, кото­рые меня не помнят и не знают… О моей тепе­реш­ней жизни… О болез­нях, кото­рые неиз­бежны и о Ней, кото­рая придёт следом за ними… А с чего нача­лось?

Я рабо­тал на консерв­ном заводе. Мои обязан­но­сти были, хоть и не слож­ные, но тяжё­лые: я и ещё один рабо­чий мыли цехи горя­чей водой, убирали отходы, пода­вали сырьё и уносили тару. Всё это — в горя­чем пару, в тумане и в обяза­тель­ной спешке, ибо нас с ним ждут и мы всюду нужны. Заво­дик был старый, плохой и его хозяин не особенно гнался за новше­ствами. Мы, с напар­ни­ком, в высо­ких рези­но­вых сапо­гах, в таких же перед­ни­ках снуём по цеху, обли­ва­ясь потом, таская желез­ные мусор­ные бочки с пустыми банками и увозя с полными в упако­воч­ную, в кото­рой, хоть и тепло, но нет пара и этой, обре­ме­ня­ю­щей душу и тело, мокрой жары… Так тяну­лось годами, со дня приезда в Америку в пять­де­сят первом году. Искать другой работы не прихо­ди­лось, ибо дома сидело трое и я был рад и этому. А потом привык, втянулся и она мне уже не каза­лась ни унизи­тель­ной, ни тяжё­лой. Тысячи русских выпол­няют подоб­ную же работу и рады, что живут в свобод­ной и сытой стране. А потом устро­и­лась и жена в госпи­таль, на кухню, где мыла посуду и всё такое прочее. Вот так, рабо­тая, вырас­тили детей и Петя, окон­чив универ­си­тет, стал инже­не­ром, женился на амери­канке и посе­лился отдельно. Дочь Клава стала стено­гра­фист­кой, но с заму­же­ством бросила работу и уехала с мужем-амери­кан­цем в другой штат. И сразу мы осиро­тели. То, хоть в субботу и воскре­се­нье мы отправ­ля­лись в гости к сыну и, давая ему возмож­ность поехать куда-либо с женой, вози­лись с внуком — чудес­ным и забав­ным маль­чи­ком. Для нас это был самый лучший отдых. Но и тут, смущён­ный сын сказал нам как-то:

— Прихо­дите пореже. Жене совсем не по душе ваши «ладушки-ладушки» и «гуси-гуси га-га-га».

Мы обиде­лись и пере­стали ходить, хотя это было для нас убий­ственно тяжело. Маль­чик был нашей един­ствен­ной привя­зан­но­стью. Вместо нас невестка стала нани­мать «беби ситтера» — няньку. Это было уже прямым оскорб­ле­нием, а сын молчал. Да мы и не хотели его восста­нав­ли­вать против жены. Пусть, им виднее… Вот такие-то дела! А одна­жды на работе у меня закру­жи­лась голова. Это была какая-то секунда, но я оста­но­вился, и меня обдало холод­ным потом. Что это? Случай­ность? Пере­утом­ле­ние? Сигнал? И прошло, как не бывало. Только через месяц эта непри­ят­ная секунда повто­ри­лась опять, а потом опять… И уже случаи голо­во­кру­же­ния не остав­ляли меня, хотя и не были такими частыми. А в один далеко не прекрас­ный день, мастер, проходя мимо меня, оста­но­вился, внима­тельно посмот­рел на меня и, хлоп­нув по плечу, сказал:

— Гуд бой, Майк!

А он не был щедр на хоро­шее отно­ше­ние.

Спустя месяц, один из рабо­чих спро­сил меня:

— Майк, сколько тебе лет?

— А вот скоро и шесть­де­сят пять, а что?..

— Да ничего, так…

«Wire Chewers». Худож­ник Борис Арцы­ба­шев, 1945 год

Оказы­ва­ется, все знали и видели мои припадки слабо­сти, а я думал, что они заметны только мне. И… меня уволили. Строго по закону, когда шесть­де­сят пять «округ­ли­лись». Хозяин пода­рил мне часы на руку и просил «захо­дить»… И жизнь верну­лась в своё русло. Их жизнь: рабо­чих, фабрики и хозя­ина, но не моя. Я стал свобо­ден, как птица. А лететь-то и некуда. Господи, как я когда-то мечтал о выход­ных днях, об отпуске! С какой радо­стью копался я в садике, позади нашего домика. Я гово­рил, что у нас был малень­кий домик с сади­ком? Нет? — Был, как же, был. Я сажал рассаду, окапы­вал и удоб­рял розы, полол, потом сидел на травке и завтра­кал люби­мой яични­цей, прине­сен­ной туда забот­ли­вой Еленой Петров­ной. Мы любили наш домик, смот­рели за ним, за садом. Одно сливо­вое дерево даже прино­сило плоды. По вече­рам я выно­сил в сад пару летних склад­ных кресел, куплен­ных в «гудвилле» и радио­при­ём­ник и мы слушали музыку. О другом отдыхе я и не мечтал. Правда, тянуло к внукам, но они были уже в других горо­дах. Сын тоже уехал. А садик? — Садика тоже не было…

Как же это случи­лось? Тоже очень просто. Когда дочь вышла замуж и появился первый ребе­нок, её попро­сили съехать. Они нашли другой дом, но там было так шумно и такое обилие детей, что они уехали оттуда сами. И как-то Елена Петровна, моя жена, сказала мне:

— Слушай, Миша, а что если мы с тобой пере­едем на квар­тиру, а домик отда­дим дочери? Ведь у неё уже есть и второй ребё­нок, живут они в неваж­ных усло­виях, а нам много не надо.

«А садик, а отдых, а неза­ви­си­мость?» — мельк­нуло у меня в голове, но жена уже прочла мои мысли.

— Я знаю, Миша, но ведь это наша дочь, наши внуки, а? Мы будем к ним прихо­дить, ты будешь копаться в своём люби­мом садике, а ребя­тишки будут весело бегать вокруг тебя. Яичница? — Она тоже будет.

Дочь, когда мы сказали ей о нашем реше­нии, кивнула голо­вой и заме­тила, что от своих роди­те­лей она ничего другого не ожидала. Зять, как амери­ка­нец, пока­чал голо­вой и сказал:

— Это, конечно, окей, но мои роди­тели так бы не сделали. Это слиш­ком.

«Tinkle family of Venus». Худож­ник Борис Арцы­ба­шев, 1945 год

И мы пере­ехали… В начале было так, как мы и желали, но уже через несколько меся­цев фирма пред­ло­жила зятю лучшую работу в другом городе и, таким обра­зом, наш благо­род­ный порыв растаял в воздухе. А садик? А внуки? А отдых на травке у своего дома? — Всё пропало, всё было поте­ряно.

— Значит, так угодно Богу, — сказала Елена Петровна и мы «заскри­пели» дальше, стес­нён­ные в двух комнат­ках. Может быть я упустил сказать одну «мелочь»: продав наш домик, дети на эти деньги купили себе другой в том городе, куда они пере­ехали… А мы? — Мы оста­лись у разби­того корыта. Жена знала, что мне, при моей работе, воздух и солнце были самой боль­шой радо­стью и она угово­рила меня ходить в парк. Там, сидя на скамейке, с книж­кой в руках, мы любо­ва­лись на чужих внуков и на чужую радость и… пере­стали ходить. Тоск­ливо уж очень. Вот и сидели дома, читая или глядя на экран теле­ви­зора, остав­лен­ного доче­рью. Жалели ли мы о совер­шён­ном поступке? Может быть. Но мы нико­гда не начи­нали разго­вора на эту тему.

Как-то, придя с работы, Елена Петровна слегла. Сначала крепи­лась, а потом сказала, что как видно, надо в госпи­таль. Мы оба имели стра­ховку — без этого не прожи­вёшь, — и я её отвез. Там опре­де­лили, что орга­низм исто­щён, боль­шое пере­утом­ле­ние и, глав­ное, воспа­ле­ние лёгких. Нача­лись уколы и тому подоб­ное. Я ходил к ней каждый день, а как-то раз она мне вдруг сказала:

— Нико­гда не думала, что так приятно болеть, Такой уход, покой и… не надо рабо­тать. Миша, а как ты там, один на хозяй­стве? Знаешь, милый, я уже не встану. Да-да, не спорь. Я это уже чувствую. Это бывает, когда пред­чув­ствия сбыва­ются. Так вот и тут. Как ты будешь жить, кто тебе пости­рает, кто сварит обед? Впро­чем, ты уже и сейчас в таком поло­же­нии…

Когда я проте­сто­вал, она улыба­лась и молча гладила мою руку…

Доктора сказали, что надежды мало и я напи­сал детям о необ­хо­ди­мо­сти прие­хать проститься с умира­ю­щей мате­рью. Сам же я, всё свобод­ное у меня время прово­дил около неё. Ведь мы сорок с лишним лет, не разлу­ча­ясь, прожили вместе. Она слабела с каждым днём… Умерла, держа меня за руку и послед­ние её слова были: «на детей не обижайся».

А дети? Дети не прие­хали. Причины? Разве могут быть веские причины у детей, когда умирают их роди­тели? — По-моему нет таких, а они не прие­хали — вот и всё. И я остался совсем, совсем один. Болезнь и похо­роны Елены Петровны сильно отра­зи­лись на наших, более чем скром­ных сбере­же­ниях…

Я прихо­дил с прогулки в тишину и запу­сте­ние наших двух комнат, варил себе обед из консерв­ных супов, ложился отды­хать, потом читал или смот­рел теле­ви­зи­он­ные программы.

Детям о смерти матери я не напи­сал. Зачем? Если они не прие­хали к умира­ю­щей, то что они сделают сейчас? Выра­зят мне сочув­ствие?..

«Anxiety» («Беспо­кой­ство»). Худож­ник Борис Арцы­ба­шев, 1940-е годв

Времени у меня — хоть отбав­ляй, а делать-то и нечего. Одино­че­ство и не с кем пере­ки­нуться даже несколь­кими словами… Жутко… Я уже и отоспался, и отдох­нул, и хотел бы опять на всякую работу, а её-то и нет. Вначале я ввел режим: шел на прогулку; возвра­тив­шись, читал, прини­мался за уборку комнат, смот­рел программы, шел гулять, варил обед, стирал и даже научился гладить. Обедал, опять читал, опять гулял… День тянулся, удиви­тельно тягост­ный и скуч­ный… Я уста­но­вил эконо­мию, строго распре­де­лив свои расходы в соот­вет­ствии с пенси­он­ным чеком. Многие «изли­ше­ства» были урезаны и через два месяца я съехал с квар­тиры сняв одну комнату без удобств. В двух вещах я не мог себе отка­зать: не бросил курить и по-преж­нему полу­чал русскую газету. Она прихо­дила нере­гу­лярно: то нет её два-три дня, а то в один день — сразу три-четыре номера. Этот день был очень радост­ным. Если было тепло, то я шёл в парк и, усев­шись поудоб­нее, смако­вал всё от строчки до строчки. Сига­рета разре­за­лась на две части и кури­лась через мунд­штук. Яичница с колба­сой позво­ля­лась только по воскре­се­ньям, после церкви. Церковь у нас малень­кая, но краси­вая и внутри, и снаружи. Воскрес­ных служб я не пропус­кал по двум причи­нам: во-первых, пови­дать людей, пого­во­рить самому и послу­шать других, а во-вторых, когда публика расхо­ди­лась, то наш священ­ник, отец Андрей, лукаво подми­ги­вал мне и гово­рил:

— Ну-с, Михаил Степа­но­вич, поехали?

И пока он всё гото­вил к поездке, я с косил­кой обхо­дил вокруг церкви. Это было не так уж для меня легко, но приятно. Затем выез­жал «дран­ду­лет» — старень­кий авто­мо­биль, мы усажи­ва­лись и ехали на пасеку отца Андрея.

Став нашим священ­ни­ком лет шесть-семь тому назад, он купил неболь­шой участок леса, выру­бил его, поста­вил «избушку на курьих ножках» и развел пчёл. Ах, какое это было насла­жде­ние лежать на траве, вести мирные разго­воры обо всём и ни о чём и слушать непре­рыв­ное жужжа­ние неуто­ми­мых труже­ниц… Удиви­тельно, что пчёлы не кусали нас. Мы там же и обедали чем Бог послал и вечер­ком, осве­жён­ные обще­нием с приро­дой, возвра­ща­лись в шумный и беспо­кой­ный город. Пасека для нас была кусоч­ком родины. Эти поездки давали мне бодрость и хоро­шее настро­е­ние.

С наступ­ле­нием осен­них и зимних дней картина меня­лась: я больше сидел дома, не выхо­дил и томился в четы­рех стенах. Теперь только я начал пони­мать, что это за траге­дия — одино­че­ство чело­века, окру­жен­ного десят­ками тысяч людей и чувству­ю­щего себя, как на острове. Прежде я только читал об этом, а теперь сам почув­ство­вал, что это значит. Я не мог себе приду­мать работы, да её и не было. Странно, что мои голо­во­кру­же­ния прошли, но появ­ля­лись симп­томы всяких других болез­ней, кото­рых может быть и не было, но кото­рые стали мне казаться. Когда делать нечего, мнитель­но­сти много простора для её разру­ши­тель­ной работы. Злове­щая тишина в комнате, особенно по вече­рам, застав­ляла меня держать радио всё время вклю­чён­ным с раннего утра, хотя днём жизнь боль­шого города всё же врыва­ется в дом и напо­ми­нает, что ты не одинок. Ох, как одинок!..

Случайно нашёл себе новое заня­тие: решаю кресто­сло­вицы до отупе­ния. Но рад и этому, так как на эту «работу» уходят целые часы никому не нужной жизни и это помо­гает мне забыться… Полу­чил по письму от детей и тогда сооб­щил им о смерти матери, могилу кото­рой я наве­щаю каждый месяц, сажая там цветы и выпа­лы­вая травку. Спустя несколько меся­цев сын прислал письмо, напи­сан­ное невоз­мож­ным русским языком и пять долла­ров. А ведь как он гово­рил и писал когда-то по-русски! Всё забыл! Да, время берёт своё. Мне хочется найти оправ­да­ние поступ­кам моих детей: работа, дети, семья, долги, беспо­кой­ство… Где уж думать о роди­те­лях. Мне бы, конечно, хоте­лось, чтобы мои дети были иными, но невольно вспо­ми­наю слова моего отца: «И у вас не минется, что у других людей пове­дётся». Он был прав — велика народ­ная мудрость!

Особенно тяжело мне вече­ром. Днём я ещё выйду на улицу, прой­дусь, куплю продук­тов, оста­нов­люсь где надо и не надо. Часто начал встре­чать, вернее заме­чать, супру­же­ские парочки, вышед­шие на покой — он с палоч­кой, она в шляпке, под косме­ти­кой. Идут, разго­ва­ри­вают. Может быть, у них такая же ситу­а­ция с детьми как и у меня, но им лучше тем, что их двое; и мате­ри­аль­ное поло­же­ние, навер­ное, такое, что захо­тят, сядут и поедут к детям. Я же один и никуда не поеду… Да меня и не зовут…

Два раза был около нашего домика, кото­рый мы когда-то отдали дочери. Набрался нахаль­ства и зашёл в садик. Садик запу­щен, трава не скошена. Ах, если бы меня пустили туда! И поду­мал: если бы сейчас домик был мой, то я впустил бы какого-нибудь холо­стяка, хоть бы за двадцать пять долла­ров, чтобы опла­чи­вать отоп­ле­ние, а сам возился бы с цветами и вече­рами играл бы с квар­ти­ран­том в шахматы, бесе­до­вал бы… Всё-таки была бы живая душа в доме; а так?.. Между прочим, я заме­тил, что начал разго­ва­ри­вать с самим собою: то упре­каю кастрюльку, что она плохо отмы­ва­ется, то пуго­вицу, что опять оторва­лась, то ворот­ник на рубахе, кото­рый я не могу как следует выгла­дить… Да что гово­рить, я всегда нахожу повод для разго­во­ров. Я чувствую, что звук голоса успо­ка­и­ва­юще действует на мои нервы. Правда, целый день талды­чит теле­ви­зор или радио, но ведь это не родной язык. Вече­ром я сажусь в кресло, кладу ноги на сосед­ний стул и погру­жа­юсь в мир теле­ви­зор­ных иллю­зий: смотрю до боли глазах… Я знаю, что я не умру с голоду, что меня не высе­лят, что до конца дней своих я обес­пе­чен углом и куском хлеба в этой благо­сло­вен­ной стране, но я знаю и другое, что ничего больше я от неё требо­вать и не могу, напри­мер, чтобы она, эта Америка, осво­бо­дила меня от тяжё­лых дум, от безра­дост­ных мыслей и от этого страш­ного, угне­та­ю­щего меня одино­че­ства. Раньше, я ещё пытался ходить в гости. Но увидел, что при всём нашем хлебо­соль­стве и раду­шии, я — «незван­ный гость» и бросил это… Ко мне же прихо­дит один только гость, это Зунен­ков, с кото­рым мы рабо­тали на консерв­ном заводе. Оттуда он ушёл в поис­ках «лёгкого хлеба» и сейчас рабо­тает убор­щи­ком. Это здоро­вый дядя, убеж­дён­ный холо­стяк и его фило­соф­ский взгляд на жизнь очень прост:

— У меня уже пере­ва­лило за пятна­дцать тысяч в банке и я чувствую, что я кум не только королю, но и самому прези­денту! Мне доступно всё: захочу — куплю «Кадил­ляк», захочу — поеду в Европу, захочу — куплю дом. Но весь фокус в том, что это моё могу­ще­ство осво­бож­дает меня от всех «хочу». Я ничего не хочу, но всё могу… Я вам, как своему чело­веку, скажу, что я должен Толстов­скому Фонду триста семь­де­сят пять долла­ров, но не отдам их, потому что у него этих долла­ров в десять раз больше, чем у меня и не пропа­дёт он и так. Выдать вы меня не сможете, так как не знаете моей фами­лии, под кото­рой я прие­хал, а сейчас у меня уже другая — пере­ме­нил, когда полу­чал поддан­ство, — он громко смеётся, скаля свои встав­ные зубы. Я терплю этого чело­века потому, что это един­ствен­ное живое суще­ство, с кото­рым я могу пого­во­рить.

«Actually, I am superior to other people / Вообще-то, я выше других». Худож­ник Борис Арцы­ба­шев, 1940-е годы

Входя в комнату, он напол­няет её своим телом, шумом, хохо­том и назой­ли­во­стью. Он прихо­дит ко мне не беско­рыстно, а за прочи­тан­ными номе­рами газеты.

— На чёрта я буду выпи­сы­вать, если у прия­теля они валя­ются без дела! Я, милый мой, всю жизнь прожил только для себя. Ника­ких жён, ника­ких детей! Лишняя обуза и расходы. Если без этого добра прожил, то и газету, как-нибудь, подберу чужую.

Когда он уходит мне стано­вится противно и гадко. А вот такому живётся куда легче нашего: не мудрит, не копа­ется в своей душе и чувствует себя со своей банков­ской книж­кой и счаст­ли­вым, и бога­тым. Он не хочет думать о том, что когда-нибудь все его сбере­же­ния забе­рёт госу­дар­ство. Да так ему и надо! Я знаю, что я должен сказать ему всё, что о нём думаю, но не могу: боюсь лишиться его обще­ства.

Кто мне верен и не подво­дит — это теле­ви­зор. Я уже им отрав­лен. У меня опре­де­ли­лись мои люби­мые программы, кото­рые я никак не пропущу. Тут и «Люси», и «Бонанза», и «Ред Скел­тон», и «Вирджи­ния». Я полю­бил моих героев и живу их инте­ре­сами и всегда жду встречи с ними. Я раду­юсь тому, что около меня есть эти бесплот­ные люди, кото­рые скра­ши­вают моё туск­лое и бесцвет­ное суще­ство­ва­ние. Они мои друзья и я не знаю, что бы я без них делал. С ума сошел бы от пустоты и бесцель­но­сти этого жуткого прозя­ба­ния. Они запол­няют моё время, отры­вают от мрач­ных мыслей (а их всё больше и больше) и успо­ка­и­вают меня. Я забы­ва­юсь, смотря часами в туск­лое мерца­ю­щее стекло, не думаю о том, что ждет меня, и отды­хаю, тем более, что в боль­шин­стве картин прин­цип «хэппи энд» — счаст­ли­вый конец — преоб­ла­дает. Как бы тяжело ни было героям, как бы не было безвы­ходно их поло­же­ние, но картина конча­ется торже­ством спра­вед­ли­во­сти и спасе­нием того, к кому распо­ло­жено сердце зрителя. Это чисто амери­кан­ский прин­цип: хотеть, чтобы всем было хорошо.

Это очень хоро­шее правило: вы удовле­тво­рённо взды­ха­ете и дума­ете о радост­ной встрече с геро­ями через неделю.

И так день за днём. Выхо­дить я стал совсем редко. К чему? Надо одеваться, бриться, наво­дить «лоск». Кому это нужно? Вот схожу в мага­зин, нагру­жусь двумя куль­ками с верё­воч­ными ручками и ползу обратно. Всего хватает на неделю. После куль­ков всегда болит сердце. Уже и они стали тяже­стью. А дома сижу в халате, не одева­юсь и кровати не приби­раю. Я знаю, что так нельзя, что я опус­ка­юсь, но не могу себя заста­вить. Один раз, когда я тащил свой груз, какой-то юноша подо­шёл и помог мне. Видно, не особенно весё­лое впечат­ле­ние произ­вожу я своим видом. Придя домой, я посмот­рел в зеркало… Старик! Да ещё какой! Седая щетина, туск­лые глаза, морщины, обвис­шая жёлтая кожа и давно не стри­жен­ная голова. Запу­стил я себя, запу­стил… А почему? Во-первых, одино­че­ство. Елена Петровна не допу­стила бы до этого. Во-вторых, если бы я рабо­тал, я чувство­вал бы себя здоро­вым и физи­че­ски и душевно. Выход­ные дни были бы радо­стью и насто­я­щим отды­хом. Я бы их ждал и хотел. Теперь, когда я «выход­ной» круг­лые сутки, я чувствую слабость, у меня появи­лась одышка, серд­це­би­е­ние, боли в пояс­нице и судо­роги в ногах. Сон мой тревож­ный и очень чуткий. Часто просы­па­юсь; тогда я зажи­гаю лампу, беру книгу и читаю, пока дремота не одоле­вает меня опять; потом опять вздрогну, проснусь и с нетер­пе­нием ожидаю желан­ного рассвета. Когда в окне появится серая муть, я могу вклю­чить радио; за стеной шеве­лятся люди и я чувствую, что вокруг моего склепа бьётся пульс чужой жизни. Я не один. Читаю я запоем, беря книги в церков­ной и город­ской библио­те­ках, где есть боль­шой русский отдел. Странно то, что через три-четыре месяца я могу прочи­тан­ную книгу читать, как новую. Книги я наби­раю десят­ками, не счита­ясь ни с авто­рами, ни с назва­ни­ями. Лишь бы читать и лишь бы по-русски: ведь читая, я ухожу от этого мира, чужого и пуга­ю­щего меня своим безраз­ли­чием ко мне. Я ведь никому не нужен. Разве это не страшно? Если я завтра умру, меня выво­ло­кут, и через день-два в моей комнате уже будет копо­шиться другой, такой же несчаст­ный… И дни идут мутные, как давно немы­тое стекло в окне, тоск­ли­вые и до ужаса похо­жие друг на друга.

Ещё одну стран­ность заме­тил я за собой теперь. У меня глаза «на мокром месте». Стоит мне увидеть по теле­ви­де­нию сенти­мен­таль­ную сцену, кото­рая, как гово­рят, «берёт за душу» или прочесть что-либо такое в книге, как у меня в глазах появ­ля­ются слёзы. Совсем сдали нервы, совсем… Несмотря на то, что я могу считать себя вполне отдох­нув­шим — я ведь ничего не делаю — я уже с сере­дины дня чувствую уста­лость; и стоит мне прилечь с книгой или так просто, как я засы­паю. Правда, нена­долго; то же самое бывает и перед теле­ви­зо­ром и именно днем, а вече­ром я бодрее. А теперь новая привычка, сквер­ная она или хоро­шая — судить не мне уж. Спустив утром ноги с кровати, я сижу, часами уста­вив­шись в одну точку. Злове­щая, тягост­ная тишина напол­няет место моего заклю­че­ния. А что, разве это не так? — Выхода-то нет. Сиди и жди роко­вого исхода. Вед это пожиз­нен­ное заклю­че­ние чело­века, кото­рый абсо­лютно свобо­ден, но осуж­дён так дожи­вать свою жизнь, кото­рая когда-то была и весё­лой, и яркой, насы­щен­ной встре­чами с друзьями, впечат­ле­ни­ями и пере­жи­ва­ни­ями. А что сейчас? Что? — Пустота… Сколько раз можно вспо­ми­нать прошлое?

И тогда, заме­тив, что в моей комнате тихо как в могиле, я вска­ки­ваю, и испу­ганно вклю­чаю радио или теле­ви­зор; или же, что еще хуже, начи­наю громко и бессвязно гово­рить. Именно бессвязно, потому что звук собствен­ного голоса успо­ка­и­вает меня и дока­зы­вает мне, что я ещё жив. Что я говорю — не важно. Важно, что говорю. Это для меня все. Мой страх — вот именно я нашёл насто­я­щее слово страх — прохо­дит. Я пере­стаю дрожать, я начи­наю чувство­вать, что я ещё чело­век, а не только его оболочка, как меня обозвал как-то Зунен­ков… Вот так начи­на­ется утро, а потом… потом, как я уже расска­зы­вал, идёт и продол­жа­ется день. День лишнего чело­века. Тютчев когда-то сказал:

«Лишь жить в себе самом умей».

Легко сказать!

Чуть ли не два месяца я не видел Зунен­кова. И вдруг он пришёл и смеётся:

— Что испу­га­лись? Думали, что я окачу­рился? Наобо­рот даже. Я давно уже решил, что Америка дура; если она тратит милли­арды на иностран­ную помощь, то ведь я тоже иностра­нец, а потому я взял и бросил на пол там на работе апель­си­но­вую корку, а сам растя­нулся рядом, опро­ки­нув ведро. Наде­лал шуму, крику. Меня подняли и отвезли в госпи­таль. Я расска­зал, как «случи­лось» — не будут же резать! — И что вы дума­ете? Два месяца не рабо­тал, ходил с косты­лем и полу­чал посо­бие и стра­ховку, потому что запи­сали, как «несчаст­ный случай». Отдох­нул, как чёрт. Теперь опять рабо­таю. Красота, кто пони­мает! Жить, милый, надо уметь. Не дай Бог такой жизни, как ваша, — и собрав все газеты, ушёл…

Ах этот день, этот страш­ный день, сделав­ший меня кале­кой! Как сейчас помню: на дворе лил нудный дождь; я сидел у стола и решал очеред­ную кресто­сло­вицу. Комната у меня не свет­лая, поэтому лампа горит целый день. На столике, у кровати тара­то­рило радио. Так было в этот день и вдруг музыка прерва­лась и голос сказал что-то встре­во­женно и громко. Насту­пила тишина, но через минуту музыка разда­лась вновь. Затем опять оборва­лась и взвол­но­ван­ный диктор начал гово­рить, волну­ясь и не находя слов. Я поднял голову от газеты: «Что? Кто-то стре­лял в прези­дента? Он ранен? Что это такое?..»

Я бросился к приём­нику и усилил звук. Я расте­рялся: «Господи, чёрные силы подняли руку на нашего прези­дента»…

Собы­тия неслись с голо­во­кру­жи­тель­ной быст­ро­той. Сооб­щили, что в окро­вав­лен­ной машине, на коле­нях своей жены, сжимав­шей в руках безжиз­нен­ную голову мужа, прези­дент был отве­зён в госпи­таль.

— Правда, значит…

Рана смер­тельна. Теле­ви­зор пока­зы­вает пери­пе­тии этой кошмар­ной исто­рии. Я не заме­тил, как опустился на пол перед экра­ном и только почув­ство­вал, как горя­чие стар­че­ские слёзы потекли по моим небри­тым щекам:

— Боже мой, за что же? Почему ты позво­лил совер­шиться этому злоде­я­нию?

Прези­дент скон­чался.

Первая полоса нью-йорк­ской газеты Daily News на следу­ю­щий день после убий­ства Джона Кеннеди. 23 ноября 1963 года

Я помню, как я громко плакал и, обра­ща­ясь к иконе висев­шей в углу, гово­рил захле­бы­ва­ясь:

— Господи, и Ты захо­тел этого? Ты захо­тел, чтобы погиб благо­род­ный чело­век, прекрас­ный семья­нин и герой, жерт­во­вав­ший своей жизнью во время войны, чтобы спасти това­рища? Чтобы чело­век, думав­ший о благе всех людей, пал в наше беспо­кой­ное время от руки жесто­кого убийцы. Ты — спра­вед­ли­вый и много­мило­сти­вый… Ведь это такая вопи­ю­щая неспра­вед­ли­вость. Взял бы Ты наши жизни, никому не нужные, беспо­лез­ные и жалкие. Разда­вил бы нас, червей, не живу­щих, а полза­ю­щих под Твоей всемо­гу­щей пятой: уничто­жил бы нас, тысячи таких, как я, коптя­щих небо, беспо­мощ­ных и ненуж­ных ни Тебе, ни людям. Зачем Ты взял жизнь моло­дого чудес­ного чело­века, твердо стояв­шего у руля вели­кой страны и не давав­шего темным силам захва­тить свободу мира?!. Это он сказал эти бессмерт­ные слова:

«Не спра­ши­вайте, что для вас сделала Америка, а спро­сите себя, что вы сделали для неё…»

Да, а что я сделал для неё? Честно рабо­тал и всё. И живу теперь ненуж­ный даже самому себе…

Это были мои первые слёзы после смерти Елены Петровны. Сердце мое сжалось и я прилёг тут же, на коврике, на полу, не будучи в силах больше смот­реть и слушать. Я хотел крик­нуть, позвать на помощь (кого?) и поте­рял созна­ние.

Встать я не мог. Так и проле­жал до вечера на полу, а когда добрался до кровати, то не мог уснуть… Страшно…

Потом я видел похо­роны. Малень­кая муже­ствен­ная женщина, вся в чёрном, вела за руку двух осиро­тев­ших детей. Весь мир опла­ки­вал эту потерю…

Весь ли?!

В этом мире, близко приняв­шем к сердцу эту смерть, был и я, убогое суще­ство, лежав­шее на кровати и смот­рев­шее воспа­лен­ными глазами на торже­ственно-вели­кий в своей печали похо­рон­ный кортеж. Много­мил­ли­он­ная страна прово­жала своего прези­дента к месту его вечного упоко­е­ния, и я всей своей душой был там, среди этих людей… Я — ничтож­ный русский эмигрант, жалкий в своем бесси­лии согреть себе даже чашку чая… Ну что ж, сказано где-то, что без воли Господа ни один волос не упадёт с головы чело­века. Это была Его воля. Так возьми же и меня, Господи, не мучь!

Как видно, с этого дня у меня лопнула какая-то «пружинка»: голов­ные боли не пере­ста­вали меня мучить, а сердеч­ные припадки стали всё гроз­нее и настой­чи­вее. Я поехал к нашему русскому врачу, так как по стра­ховке я имел только право на госпи­таль. Доктор стари­чок прини­мает дома и по вызо­вам уже не ездит. Выслу­шав меня, он сказал, что у меня груд­ная жаба, пропи­сал таблетки нитро­гли­ци­рина, доба­вив:

— Они должны быть всегда с вами. Пони­ма­ете, всегда. Дома, в церкви, на улице, в мага­зине. Под язык и сади­тесь — припа­док прой­дёт. Не унывайте, с этой болез­нью люди живут по пятна­дцать-двадцать лет. Курить можете продол­жать.

И вот я живу под вечным стра­хом внезап­ной смерти. И не так боюсь её, как боюсь своей беспо­мощ­но­сти, и бесси­лия встать за стака­ном воды. Что может быть хуже и страш­нее?

«Meet the People». Худож­ник Эдуардо Паолоцци, 1972 год

Я иногда пере­смат­ри­ваю наши фото­гра­фии и письма. Вот я в воен­ной форме, жена в летнем платье и рядом Петя, малыш и плакса. Где это всё, где? Остался старик, дрожа­щей рукой пере­би­ра­ю­щий пожел­тев­шие листики милых и востор­жен­ных писем… Всё в прошлом… «Чело­век за бортом жизни» — истёр­тое выра­же­ние, но как оно ко мне подхо­дит… И я решил, что не могу жить больше один. Не могу. Мы с женой столько сделали для детей; так неужели же у них не найдётся уголка в доме, какой-нибудь комнатки в подвале, где я, никому не мешая, буду тихо дожи­вать свой век. Я не буду подни­маться к ним в квар­тиру, я не буду попа­даться на глаза не только гостям, но и детям, но я хочу иметь уверен­ность, что где-то около меня есть близ­кие родные люди, кото­рые, выра­жа­ясь фигу­рально, «закроют мне глаза» в худшем случае, а в лучшем — вызо­вут карету скорой помощи и отпра­вят меня в госпи­таль, где я, может быть, никого не тревожа, уйду навсе­гда…

Имею я на это право? Я вас спра­ши­ваю, имею? Так почему же мне стыдиться и бороться с самим собой: писать им или не писать? Я, конечно, не буду требо­вать, но я буду просить и они поймут моё душев­ное состо­я­ние. Ведь они же люди! Ведь они к тому же ещё и мои дети…

Поза­вчера в ванной комнате мне стало плохо, когда я купался. Я еле успел достать таблетки, рассы­пая их в воду, и поло­жил одну под язык. Счастье, что я почему-то не запер двери и сосед, спустя минут пятна­дцать, помог мне вылезти из ванны и дойти до моей комнаты. Ну, разве не страшно?

Долго я вына­ши­вал реше­ние напи­сать детям, долго писал черно­вики и скла­ды­вал их в коро­бочку, выби­рая лучший вари­ант. По-моему это первое и послед­нее письмо в моей жизни, кото­рое дава­лось мне с таким трудом и… стыдом. Я боялся. Ведь всё-таки я просил. Не меня звали мои дети к себе, а я напра­ши­вался к ним, как боль­ная собака, жела­ю­щая умереть у своего порога, около своих хозяев… Ах, как горько созна­ваться самому себе! Нако­нец, насту­пил день, когда я сказал себе:

— Довольно мало­душ­ни­чать и тянуть — ты ведь мужчина и отец. Помимо обязан­но­стей, кото­рые ты с честью выпол­нил, ты имеешь и неко­то­рые права… И я напи­сал примерно в таком духе, как выска­зы­вался выше и закон­чил прось­бой приютить меня, не боясь расхо­дов. Мой месяч­ный чек я могу цели­ком отда­вать им. Мне много не надо, а на похо­роны и могилу у меня отло­жено. Послал заказ­ным с обрат­ной распис­кой. Обе расписки верну­лись в порядке: на одной — подпись Клавы, а на другой, по-види­мому, Пети­ной жены. Теперь оста­лось ждать, кто первый отклик­нется и в каком духе будет ответ. Я не хотел вперёд загля­ды­вать, и поэтому старался больше читать, усиленно зани­мался кресто­сло­ви­цами и выби­рал наибо­лее спокой­ные для моего сердца программы, то есть смот­рел те, где навер­няка будет «хэппи энд». Зачем волно­ваться без причины? Мне даже стало легче, ибо я принял серьёз­ное реше­ние, кото­рое внесет боль­шие пере­мены в мою жизнь. Хороша жизнь! Чело­век, кото­рый ест, пьет и спит. Я не живу, я суще­ствую. А тут, всё же будут люди, внуки. При одной мысли о ребя­тах, я заго­рался идеями: вдруг роди­тели захо­тят, чтобы я зани­мался с детьми русским языком или, гуляя с ними, расска­зы­вал о прошлом русской земли. Мало ли что может быть! Я не сомне­ва­юсь, что обе семьи хотели бы, чтобы их дети гово­рили по-русски, а тут вам и бесплат­ный учитель, да ещё предан­ный и любя­щий! Я и об этом напи­сал в пись­мах. Я решил подтя­нуться: надо уже зара­нее приучать себя к само­дис­ци­плине. Начал через день бриться и когда явился в церковь, то отец Андрей меня похва­лил:

— То-то, отче, всегда бы так, а то совсем от рук отбился.

Он был прав, так как я уже два раза отка­зы­вался с ним поехать на пасеку, хотя он и заез­жал за мной…

Прошло две недели. Конечно, я не ждал молние­нос­ного ответа и был уверен, что пере­писка между детьми на эту тему была. Я стал чувство­вать себя значи­тельно лучше. Вели­кое дело надежда!

Поти­хоньку и не торо­пясь, я стал подго­тав­ли­ваться к отъезду, выбра­сы­вал ненуж­ные вещи. Не буду же я везти с собою мои закоп­чен­ные кастрюльки, чайник, кофей­ник и так далее. Уж очень они были непре­зен­та­бельны. Один чемо­дан я упако­вал и он стоял, гото­вый к отъезду. Потом я поехал в пенси­он­ный отдел и спро­сил: как трудно офор­мить пере­вод пенсии в другой штат.

— В две недели всё будет в порядке, — отве­тила расто­роп­ная барышня с улыб­кой.

Как это у них дела­ется, всё с улыб­кой, вежливо и точно! Я вспом­нил плакаты «Smile» — нередко вися­щие в учре­жде­ниях и в обще­ствен­ных местах. Да, ведь «Улыбка это флаг корабля»! А мой корабль огром­ный, могу­ще­ствен­ный. Самый лучший в мире. Это моя Америка!

Прошло ещё три недели…»


И, когда Зунен­ков явился как-то за газе­тами и на его стук ему никто не отве­тил, хотя из комнаты слыша­лась музыка, он отпра­вился к управ­ля­ю­щему домом. Оба вошли в комнату. Жилец лежал на полу, смотря неви­дя­щими глазами на конверт, зажа­тый в правой руке.

Это был конверт с очеред­ным пенси­он­ным чеком.



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться