«Великобритания – это не Европа, конечно же»

Олег Кашин для поко­ле­ния милле­ни­а­лов — олице­тво­ре­ние профес­сии журна­ли­ста в пост­со­вет­ской России. Послед­ние годы он даже прово­дит конкурс на звание глав­ного журна­ли­ста года. Кашин, начи­нав­ший в кали­нин­град­ской «Комсо­моль­ской правде», был специ­аль­ным корре­спон­ден­том газеты «Коммер­сант», писал публи­ци­сти­че­ские колонки для куль­то­вого изда­ния «Русская жизнь», вёл один из самых попу­ляр­ных блогов на сайте livejournal.com. В 2010 году журна­лист был избит лицами, связан­ными с нынеш­ним секре­та­рём гене­раль­ного совета партии «Единая Россия» Андреем Турча­ком. Олег Кашин зани­мался и обще­ственно-поли­ти­че­ской деятель­но­стью — в 2012 году входил в Коор­ди­на­ци­он­ной совет россий­ской оппо­зи­ции. В 2013 году Олег Кашин вместе со своей супру­гой эмигри­ро­вал в Швей­ца­рию, в 2015 году на неко­то­рое время вернулся в Москву, но в апреле 2016-го пере­ехал с семьёй в Лондон. Специ­ально для VATNIKSTAN с Олегом Каши­ным встре­тился автор теле­грам-канала CHUZHBINA Климент Тара­ле­вич и побе­се­до­вал о «русском Лондоне», шпио­но­ма­нии, Галков­ском, Brexit и русских эмигран­тах в Конго.


— Как вам живётся на чужбине? Вы же уже серий­ный эмигрант, у вас же вторая страна, и вы уже пять лет в отрыве от родины.

— Полу­ча­ется, да. Но я уточню, что пять или не пять, просто изна­чально был отъезд на два года по семей­ным обсто­я­тель­ствам, по работе жены. А потом мы верну­лись навсе­гда, в чём я был уверен. Но нача­лась исто­рия с Турча­ком, когда оказа­лось, что люди, поку­шав­ши­еся на меня, аресто­ваны, дают пока­за­ния на заказ­чика, а заказ­чик оста­ётся высо­ко­по­став­лен­ным чинов­ни­ком. И мне посо­ве­то­вали уехать на время, в итоге вот это «на время» транс­фор­ми­ро­ва­лось в длитель­ный отъезд.

Но я бы не стал гово­рить как раз о сплош­ной пяти­лет­ней исто­рии. Нынеш­няя исто­рия длится два с поло­ви­ной года. Но в моей жизни в Лондоне нет какой-то финаль­ной точки, хотя никто не может зага­ды­вать. Она немножко отли­ча­ется от коман­ди­ровки в Женеву, когда ты пони­ма­ешь, что ты здесь временно нахо­дишься. По каким-то знако­мым людям, жившим в загран­ко­ман­ди­ров­ках, я слышал не раз, что экспат­ство меняет созна­ние. И если ты дума­ешь, что на год уехал куда-то, в итоге года через три ты обна­ру­жи­ва­ешь себя где-то в Африке, тоже на время, но уже при этом не можешь жить без подоб­ных поез­док. Понятно, что меня это не вполне каса­ется, потому что, в отли­чие от моей жены, у кото­рой работа здесь в офисе, я как сидел в Москве дома за компью­те­ром, так и здесь сижу дома за компью­те­ром. По край­ней мере, ощуще­ние инте­рес­ное, но не стал бы его, навер­ное, полно­стью назы­вать эмигра­цией, потому что есть какие-то нюансы, отли­ча­ю­щие эмигранта от неэми­гранта. Я, скорее, вот такой турист.

— Чувству­ете ли вы себя оторван­ным от родины? Ведь вы рабо­та­ете с Россией, пишете о России каждый день.

— В какой-то мере чувствую, тем более, что в отли­чие от женев­ского опыта, когда я чуть ли не раз в месяц ездил в Россию по каким-то делам, репор­тажи писал и так далее, из Лондона я уже ощути­мое время не выби­рался в Россию. Для меня фаталь­ная потеря — чемпи­о­нат мира по футболу, неко­то­рые матчи кото­рого прохо­дили в моём родном городе Кали­нин­граде. Очевидно, что подоб­ное собы­тие проис­хо­дит раз в жизни. И я его пропу­стил, и его уже не будет нико­гда.

Я, хотя совсем не футболь­ный болель­щик, просто хорошо помню 1990 год, чемпи­о­нат мира в Италии. У меня роди­тели уехали, я жил у бабушки в том же городе, но в другом районе, в пенси­о­нер­ском, скажем так. И я хорошо помню быт этого района: пыль, тоска, мрак, запу­сте­ние. По вече­рам дед смот­рит футбол, я тоже его смотрю и пони­маю, что это окно в какую-то нере­аль­ную волшеб­ную жизнь. Спустя двадцать восемь лет эта жизнь вдруг оказы­ва­ется в моём родном городе, а я этого не вижу. Мне до сих пор обидно, конечно.

— Когда чита­ешь журна­ли­стов, их блоги с ежеднев­ными постами про Россию, то зача­стую и не заме­ча­ешь, что они-то и не живут в стране…

— Да, конечно, более того, сейчас я уже примель­кался, все знают, что я в Лондоне. Пона­чалу мне было приятно, в первый год и дольше, когда какие-то люди удив­ля­лись, что я здесь, что я не там, потому что вся актив­ность в соцсе­тях, ещё где-то, она связана с Россией. Я созна­тельно так себя веду, чтобы иметь возмож­ность рабо­тать дальше.

— Когда гово­рите «домой», пута­е­тесь?

— Нет, не пута­юсь, «дом», конечно, здесь. Дом — это место, где ты живешь, где семья, где вещи, где книжки, кото­рые я, собственно, за собой вожу по всем стра­нам. Это отдель­ная исто­рия. Слава Богу, что была такая возмож­ность их пере­во­зить. Потом действи­тельно, смот­ришь на какую-то книжку и пони­ма­ешь, что ты её купил там, в Челя­бин­ске, и она с тобой ездила в Швей­ца­рию и ещё куда-то, и прие­хала в Лондон.

— Я сам привёз три контей­нера с книж­ками. Слава Богу, компа­ния действи­тельно за это платит. На тему того, что люди не знали, что вы в Лондоне, очень понра­ви­лось про случай, описан­ный вами, с Галков­ским. Очень удачно.

— В том смысле, что для него Лондон — это такой важный город. Но, к сожа­ле­нию, я это обсуж­дал не с ним, а с его женой, поэтому был такой буфер в виде жены. (Улыба­ется)

— Я тоже очень смеялся. Будет ли интер­вью с Галков­ским?

— Ну, если будет такая возмож­ность, да. Мы оба хотим, что назы­ва­ется.

— Инте­ресно, конечно, было бы его послу­шать. У него много работ, скажем так, посвя­щено Вели­ко­бри­та­нии.

— Именно, Вели­ко­бри­та­нии, да. Но действи­тельно, если гово­рить о людях, кото­рые повли­яли на моё пред­став­ле­ние о Вели­ко­бри­та­нии, то, конечно, Галков­ский — один из первых, наряду буквально с Диккен­сом.

— Тоже могу сказать, что он повлиял на отно­ше­ние к этой стране. Как вам эти англи­чане? Вы с ними как-то взаи­мо­дей­ству­ете?

— По мини­муму. Но при этом можно было убедиться, что в целом, они похожи на нас, но гораздо более закры­тые и более ксено­фоб­ские, чем мы. То есть буквально пред­ста­вить себя равным англи­ча­нину в Англии невоз­можно, навер­ное.

— Удалось подру­житься с кем-то из англи­чан?

— Есть знако­мые англи­чане, конечно, но при этом из серии «чтобы детей крестить» — такого нет.

— Тоже у меня тяжело идет контакт. Я спра­ши­ваю всех — от прия­те­лей на работе до такси­стов. Все гово­рят: «Как можно с этими англи­ча­нами жить?»

— Не знаю. Раскры­ваю ли секрет, у жены на работе лучшая подруга — фран­цу­женка, а не уроженка Йорк­шира какого-нибудь. Я поклон­ник Ильи Эрен­бурга, тоже есть такая форма эмигра­ции. Зани­мался тем же, чем я, — живя в Париже, зара­ба­ты­вал в совет­ской прессе. Когда-то сэр Энтони Иден спро­сил его, за что он так не любит англи­чан. На что Эрен­бург сказал: «Простите, я ничего не писал об англи­ча­нах нико­гда». Иден ему отве­тил в роде: «Ну вы же любите фран­цу­зов? Поэтому я всё понял».

— Мента­ли­тет вы нашли слиш­ком отлич­ным от нашего?

— Мента­ли­тет, навер­ное, импер­ский. Это комично звучит, но оно так и есть. И у нас, и у них.

— Как раз когда я гото­вился к интер­вью, гуглил… Наткнулся на такую даму — Марию Кожев­ни­кову.

— Кото­рая депу­тат?

— Мне кажется, да. Недавно напи­сала, что «я не могу понять этих русских, кото­рые селятся в Лондоне. Как же, это же вообще чужая страна, чужие манеры». Как вы отно­си­тесь к этой пози­ции?

— Это не Европа, конечно же. Кстати говоря, тоже к преды­ду­щему вопросу. Первое знаком­ство с англи­ча­нами, причем такое регу­ляр­ное, у меня случи­лось как раз в годы жизни в Швей­ца­рии. Когда в Швей­ца­рии, в Италии, во Фран­ции, в Испа­нии, где угодно, в какую-нибудь глухую деревню прие­дешь тури­сти­че­скую, обяза­тельно в мест­ном баре, в кафе, среди людей-тури­стов, кото­рые едят, всегда найдётся какая-нибудь русская семья и всегда будут англи­чане. Прям железно. Очевидно, что нас много, видимо, марш­руты наши совпа­дают.

Что каса­ется того, что здесь не Европа, это понятно по массе неуло­ви­мых вещей. Вот, конечно, Фран­ция или Герма­ния роднее, чем Брита­ния. А здесь, с одной стороны, очень много такого абсо­лютно совет­ского — и в струк­туре жизни, и в устрой­стве горо­дов. Причём не думал, что такое где-то есть. В Вели­ко­бри­та­нии суще­ствуют моно­го­рода, буквально как в Россий­ской Феде­ра­ции, с умер­шим заво­дом, с дегра­ди­ро­вав­шими проле­та­ри­ями и так далее. Совсем под Лондо­ном, неко­то­рое время я там жил, есть город Стэйнс, где была лино­ле­ум­ная фабрика, первая в мире. Потом она умерла, теперь в её поме­ще­нии молл, а люди оста­лись, кото­рые там рабо­тали. Наблю­да­ешь такой обыч­ный москов­ский район. Такие Мытищи, приго­род Лондона. Да, и признаки совет­ского есть. Призна­ков евро­пей­ского гораздо меньше, чем в любой конти­нен­таль­ной стране. Правый руль — понятно, отдель­ная исто­рия, это тоже влияет.

— Не напо­ми­нает ли вам британ­ский поли­ти­че­ский дискурс частично наш? Суще­ствуют проти­во­по­став­ле­ния росси­яне-русские, британцы-англи­чане, многие поли­тики — и в России, и в Вели­ко­бри­та­нии — высту­пают за свой «особый путь».

— Нет, на самом деле Россия, мне кажется, закон­сер­ви­ро­ва­лась за семна­дцать лет уже в Путине. Понятно, что внутри Путина прохо­дят какие-то коле­ба­ния. Путин 2000-го года и Путин сейчас — это два разных Путина. Всё равно, у нас помягче, потому что обще­ми­ро­вое попра­ве­ние, так можно сказать, мы его пере­жили тогда. И немножко комично прозву­чит, что мы опере­жаем, потому что никого мы, конечно, не опере­жаем. По край­ней мере, не удив­люсь, тем более вслед за Венгрией, за Поль­шей и так далее, что в итоге весь Запад станет таким «путин­ским». Хотя, конечно, это не то, что должно радо­вать.

Но, с другой стороны, это лучше, чем соци­а­ли­сти­че­ская Европа. Имело место поле­ве­ние Европы, когда поко­ле­ние 1968 года пришло к власти, и Запад сильно испор­тился. Может быть, поли­ти­че­ская реаль­ность выров­ня­ется.

— Какое впечат­ле­ние было от Brexit?

— Я застал кусо­чек, прие­хал за два месяца до рефе­рен­дума. Впечат­ле­ний мало, скажем так. Газета The Sun агити­ро­вала за Brexit. Тоже вот я пред­ста­вил себе, когда «Комсо­моль­ская правда» себе, допу­стим, сделает подза­го­ло­вок под лого­ти­пом «За Вели­кую Россию», все будут плеваться, гово­рить про «ура-патри­о­тов-идио­тов». The Sun себе сделал подза­го­ло­вок «За Вели­кую Брита­нию», и всем нравится. Это как бы нормально, это хорошо. Глав­ное впечат­ле­ние у меня — курс фунта, конечно же. У меня до сих пор все зара­ботки рублё­вые, и я прие­хал в страну, где пачка сига­рет стоила тысячу рублей, что чудо­вищно, а через два месяца пачка сига­рет стала стоить восемь­сот рублей. Мне стало приятно.

— Вы читали The Sun, потому что это бесплат­ная газета?

— Нет, я поку­пал, бесплат­ная в ньюс­стен­дах только. Я просто люблю табло­иды и рабо­тал в табло­и­дах, и всегда с особым уваже­нием к ним отно­шусь. Когда в само­лете лечу, всегда беру The Sun.

— Я читал тогда The Guardian.

— Писал про Россию The Guardian тоже смешно. После Крыма они создали русский отдел, и у него был бюджет на три года. Прошло три года, в 2017 году деньги кончи­лись, всё закры­лось. Не пони­маю, в чём дело, потому что Россия тоже к тому времени оста­ва­лась модной. Но The Guardian — всё-таки это часть того, что мы не любим глобально, потому что там повестка от #metoo до туалета для транс­ген­де­ров.

— Там просто шикар­ные вещи. Может пара­док­сально прозву­чит, но россий­ская пресса до уровня The Guardian ещё не опусти­лась.

— Как бы об этом непри­ятно гово­рить, поскольку я больше на амери­кан­скую прессу ориен­ти­ру­юсь в этом смысле, она всегда каза­лась идеа­лом мне, в профес­сии за 20 лет. И кампа­ния Трампа, конечно, подко­сила полно­стью, потому что так нельзя было себя вести. Это действи­тельно чистая Россия 1996-го года, газета «Не дай Бог» и всё такое. И очень непри­ятно, потому что реально рушится идеал. С Нового года я выпи­сал бумаж­ные The Financial Times, может быть, она как-то попри­лич­нее.

— Хотели бы вы писать о поли­ти­че­ской повестке в Вели­ко­бри­та­нии?

— Нет. Нико­гда не хотел.

— Запро­сов нет?

— Дело не в этом. Как раз знаю массу людей, кото­рые живя в какой-то стране, дела­ются специ­а­ли­стами по этой стране, причем такими довольно отмо­ро­жен­ными. Неофиты, к примеру, стре­мятся быть боль­шими британ­цами, чем сами британцы. Понятно, что это довольно смешно. Всегда хотел этого избе­гать, особенно живя в Швей­ца­рии. Когда меня спра­ши­вали: «Как там Швей­ца­рия?», я честно отве­чал: «Не знаю». Потому что, какая Швей­ца­рия… И тоже у меня спра­ши­вают, как там дела в Лондоне, я обычно вешаю фото­гра­фию своего сада — вот мой Лондон. Там ничего не проис­хо­дит.

— Из так назы­ва­е­мых англо­языч­ных альтер­на­тив­ных медиа что-нибудь чита­ете?

— Нет, нет, тем более, вот этот культ, попу­ляр­ный в России, всяких немыс­ли­мых СМИ, не по мне совер­шенно…

— Это россий­ская тема?

— Russia Today это не то чтобы приду­мала, но продви­гает двена­дцать лет всякие малень­кие медиа из серии «мы боремся с мейн­стри­мом». Russia Today делают новость из записи в блоге какого-нибудь англи­ча­нина, где он пишет, что Западу скоро придет конец. У нас такое любят.

— То есть Russia Today раскру­чи­вает такие блоги?

— Ну как поста­ра­лись, сейчас тоже, конечно, велик риск свалить всё на «ольгин­ских трол­лей», на Приго­жина. Нет, просто, Россия любит вот это. Ещё всегда есть какой-то левый самиз­дат. В моём детстве были «друзья Совет­ского Союза» — в киос­ках прода­ва­лась англий­ская комму­ни­сти­че­ская газета Morning Star, кото­рая, что меня удивило, здесь прода­ётся до сих пор. Причем, когда избрали Трампа, я помню, они первую полосу выпу­стили: «Чтоб ты поско­рее сдох». Нормаль­ная такая газета. Её опять же мой дедушка-пере­вод­чик читал, всегда поку­пал в киос­ках.

— То есть ничего из того, что назы­ва­ется Alt-Right, не чита­ете?

— Нет, абсо­лютно.

— Просто это ведь чуть ли не един­ствен­ные, кто пози­тивно гово­рит о России, не считая старых лева­ков…

— Да, но, кстати говоря, вспом­нился забав­ный эпизод. Наде­юсь, это не обидно прозву­чит для Миха­ила Зыгаря, моего бывшего сослу­живца по «Коммер­санту» и началь­нику на «Дожде». Зыгарь стал таким «поп-исто­ри­ком», он делал в прошлом году проект к столе­тию рево­лю­ции, в том числе англо­языч­ную версию. И в «Пушкин хаусе» здесь устра­и­вал презен­та­цию англо­языч­ной версии. Встре­чал гостей в смокинге, ожидая, что придёт лондон­ский истеб­лиш­мент, а пришли как раз такие насто­я­щие, первый раз я их видел, насто­я­щие старые леваки британ­ские, причем до такой степени, что пришла лондон­ская «Синяя блуза». Людей, кото­рые угорают по совет­ской левой исто­рии, конечно, в России столько нет. Собственно, само столе­тие Вели­кой русской рево­лю­ции здесь празд­но­ва­лось гораздо шире, чем в Москве, потому что в Москве офици­аль­ных празд­но­ва­ний не было ника­ких. То есть шоу дела­лись, выставки общие по России, с точки зрения церкви и монар­хии, а здесь я насчи­тал шесть очень хоро­ших выста­вок боль­ших, вклю­чая глав­ный музей.

— То, как осве­ща­ется россий­ская повестка, деятель­ность Трампа и Brexit, нега­тивно отра­зи­лось на вашем мнении о запад­ных СМИ?

— Да, конечно, очень. Это разо­ча­ро­ва­ние года. Был фильм «Стиляги» о моло­дых людях, кото­рые в Москве ведут себя, как будто бы они амери­канцы. А потом парень уезжает в Америку, возвра­ща­ется и прихо­дит к откры­тию, что в Америке нет стиляг. Я так озагла­вил один свой текст как раз про круше­ние идеала на запад­ной прессе. Это важно, это впечат­ляет.

— Вы случаем не шпион? Ведь тут недавно один из британ­ских эксперт­ных сове­тов, связан­ных с мест­ными сило­ви­ками, заявил, что «по нашим оцен­кам до пяти­де­сяти процен­тов мест­ных россиян стучат в МИД или рабо­тают на россий­скую разведку».

— А осталь­ные стучат в британ­ский МИД! Я искренне жду от Андрея Сидель­ни­кова, извест­ного уже всем, вклю­че­ния меня в список шпио­нов, потому что он эти списки состав­ляет. А меня он не любит. На самом деле понятно, что любая шпио­но­ма­ния бьёт как бы по всем, поэтому я даже не готов шутить по поводу этого вопроса.

— Согла­сен с вами, что это нехо­ро­шая тема.

— Да, потому что как дока­зать, что ты не шпион, я не пред­став­ляю. Наблю­дая опять же, прошу проще­ния, что про Америку, но исто­рия с Бути­ной, когда люди, оправ­ды­ва­ю­щие её посадку, пишут: «Пред­ставьте, если бы там какой-то сотруд­ник какого-то сена­тора, Маккейна, допу­стим, прие­хал в Россию и стал бы по его зада­нию восста­нав­ли­вать связи с функ­ци­о­не­рами „Единой России“». У нас пол-Москвы таких! Я сам такой, я и с какими-то сена­то­рами был знаком, и с «Единой Россией», просто в Америке более жест­кие в этом смысле законы. Ну как бы искать и радо­ваться поимке шпио­нов или псев­до­шпи­о­нов — это действи­тельно какие-то уже 1930-е годы, это непри­ятно.

— И одно дело, когда в Москве сидишь и раду­ешься себе, что «какую-то пути­нистку» поса­дили, а вот когда ты сам эмигрант…

— А в Москве сажают анти­пу­ти­ни­стов. Это тоже посто­янно. Из серии — когда-то было не пред­ста­вимо то, что ты знаешь, какой набор вещей брать в СИЗО, что кому пере­да­вать и так далее. Сейчас это рутина. И то, что в моей моло­до­сти каза­лось шоком, «провёл целый день в обезьян­нике, в мили­ции», теперь это вообще баналь­ность, кото­рая была у всех в жизни, а самые крутые сидели реаль­ные сроки. Не преступ­ники, а наобо­рот.

— Читал вашу нашу­мев­шую статью про токсич­ную эмигрант­скую среду. А насколько уместен вообще термин «эмигрант»? Потому что ведь есть хоро­ший термин «экспат», можно ещё сказать, временно прожи­ва­ю­щий, или нахо­дя­щийся в коман­ди­ровке. Эмигра­ция — ведь это про очень малень­кое коли­че­ство лиц.

— Да, разу­ме­ется. Есть те, кто не может вернуться, потому что в России их ждёт уголов­ное пресле­до­ва­ние. Таких было много, между прочим, на этом форуме («Свобод­ной России», о кото­рой статья Кашина. — Ред.). Но на самом деле это вопрос терми­но­ло­гии и само­по­зи­ци­о­ни­ро­ва­ния. Поскольку люди, зани­ма­ю­щи­еся россий­ской поли­ти­кой за рубе­жом, они как-то по умол­ча­нию наслед­ники бело­гвар­дей­ской эмигра­ции. И немножко и второй волны эмигра­ции, кото­рую нам, думаю, пред­стоит пере­осмыс­лить, потому что мы не готовы в обще­стве гово­рить об этих людях.

— Вообще с «русским миром» Лондона контак­ти­ру­ете? Или постольку-поскольку?

— Постольку-поскольку. Навер­ное, ближе всех из таких стол­пов знаком с Ходор­ков­ским. Мне он симпа­ти­чен, несмотря на множе­ство всего спор­ного, что он делает и в медиа, и в поли­тике. Но мне всегда, ещё из Москвы, каза­лось, и, по-моему, так и есть, что «русский Лондон» — это дети, жены, чинов­ники, сами чинов­ники, тем более, ушед­шие на покой. Белгра­вия засе­лена примерно той же Рублёв­кой.

Я могу вспом­нить сам деся­ток поли­так­ти­ви­стов, живу­щих в Лондоне, мигран­тов, но в том же Берлине или, тем более, в Прибал­тике, их больше. Более того, в отли­чие от Парижа или, скажем так, Белграда, у Лондона даже нет эмигрант­ской исто­рии, дово­ен­ной. Там кто-то, навер­ное, был, но вот такого «русского Лондона» 1926 года не было.

— Обща­е­тесь ли вы с русскими «белыми ворот­нич­ками» Лондона? «Белые ворот­нички» — это чуть ли не 40–50% «русского Лондона».

— Вот я с «белым ворот­нич­ком» состою в браке, что назы­ва­ется, поэтому как раз пред­став­ляю, как их быт устроен. Такая же «бело­во­рот­нич­ко­вая» Москва. В этом смысле мир глоба­лен и пока, слава Богу, желез­ного зана­веса нет.

— А с низами русского Лондона или неле­га­лами взаи­мо­дей­ству­ете?

— Только в быту, что назы­ва­ется, тоже, навер­ное, гордиться нечем. Одна­жды мне попа­лись груз­чики из Шаль­чи­нин­кай­ского района Литвы, о чём я писал в своё время, это поль­ский район, а поляки в Литве всегда были просо­вет­ские. Очень просо­вет­ские, и совет­ская власть там закон­чи­лась сильно позже авгу­ста 1991 года. Я напом­нил им мэра Чеслава Высоц­кого, они его, конечно, знали лично и долго расска­зы­вали, мне какой Обама — чмо, а Путин — красав­чик. Всё, как пола­га­ется. Но это уже как исто­рик совет­ской прессы скажу, что в совет­ской Литве газета глав­ная комму­ни­сти­че­ская на русском языке назы­ва­лась «Теса» — «Правда» в пере­воде, теперь газета с таким же назва­нием и с таким же лого­ти­пом — бесплат­ная газета для литов­ских рабо­чих.

— Как вам кажется, можно назвать Лондон столи­цей русской эмигра­ции сейчас?

— Всё-таки нет, навер­ное. Я сейчас заду­мался, а что сейчас столица эмигра­ции. Не Киев, навер­ное, всё-таки, не Киев. «Медуза» в Риге… «Медуза» — важная очень инсти­ту­ция, но в Латвии много русских, конечно. Но это тоже такие, как и здесь. Много чинов­ни­ков, допу­стим. Берлин всё-таки, навер­ное, больше по ощуще­ниям, опять же, и каким-то замет­ным людям — от Ольги Рома­но­вой до Леонида Бершид­ского, журна­ли­ста.

— Мне каза­лось, что здесь, в Лондоне, самые важные люди из России призем­ля­ются, здесь деньги…

— А кто? Абра­мо­вич, Усма­нов?

— Но они здесь были в какой-то момент…

— Да, но грубо говоря, вряд ли они тоже русская эмигра­ция. Они глобаль­ный мир как раз. И глав­ное, на что я здесь тоже обра­тил внима­ние, здесь из милли­ар­де­ров только Лебе­дев-млад­ший (медиа­маг­нат Евге­ний Лебе­дев. — Ред.) инте­гри­ро­ван уже вот на сто процен­тов. Един­ствен­ный, кому так повезло.

— И вот добра­лись мы до русской эмигра­ции в прошлом. Инте­ре­су­е­тесь ли этой темой?

— Да, конечно. Я долго ждал издан­ную Фёдо­ром Сумки­ным (созда­тель глав­ной онлайн-библио­теки эмигрант­ской пери­о­ди­че­ской печати Librarium.Fr — Ред.) книгу «1926» о русском Париже. У него были какие-то пере­бои с день­гами. Я два года её ждал, пред­опла­тил и менял адрес: то Женева, то Москва, то Лондон. В итоге полу­чил.

Я обожаю эту тему. Живя ещё в Женеве, начал читать активно какие-то эмигрант­ские мему­ары, вплоть до, опять же, «Духов­ный облик гене­рала Власова» (не помню, Ткачук, по-моему, фами­лия автора), ну и так далее. В основ­ном читаю париж­ские мему­ары, прежде всего, поскольку там и Бербе­рова, и Геор­гий Иванов, и Одоев­цева. А здесь книги про русский Лондон, навер­ное, нет, или есть?

— По оцен­кам моим, из того, что я читал, макси­мум десять тысяч здесь жило до Второй миро­вой войны.

— Меня очень впечат­лила книга Влади­мира Ронина про русское Конго, как ни странно. Оказы­ва­ется, те, кто ехал в Париж, но почему-то оседал в Брюс­селе, очень быстро пони­мали, что в Брюс­селе-то ты русский, а вот Африке ты — белый. И сотнями, не то что там массово, но сотнями уезжали в Конго. И там была довольно замет­ная такая русская община, потому что люди хорошо обра­зо­ваны: инже­неры, врачи, стро­и­тели, кто угодно, жили там, благо­устра­и­вали Конго, заво­дили семьи, все такое. И потом пришел Патрис Лумумба. Все евро­пейцы эваку­и­ро­ва­лись, а этих пере­били. Не то, что там массо­вая резня, их действи­тельно было не очень много, но там были убиты, в общем, сейчас там никого не оста­лось.

— А какой самый инте­рес­ный период эмигра­ции для вас? Межво­ен­ный?

— Да, межво­ен­ный. После­во­ен­ный — он ещё не отре­флек­си­ро­ван, лите­ра­туры по нему не так много, и они как бы голоса не оста­вили, скажем так. И тоже есть фигура, она такая эмигрант­ская после­во­ен­ная, Иванов-Разум­ник, но при этом он успел уехать, быстро напи­сать про свою русскую жизнь и умереть, поэтому тоже не счита­ется. Такие люди меня как раз больше инте­ре­суют.

— Может быть, какую-то книжку эмигрант­скую худо­же­ствен­ную лучшую посо­ве­ту­ете?

— Вот как раз банально скажу. Как раз к вопросу об эмигрант­ских фору­мах, конечно, регу­лярно вспо­ми­наю послед­ний год книжку Сергея Довла­това «Филиал». Потому что вот в этом смысле всё так же, может быть? Даже сейчас хуже, потому что тогда люди были оторваны полно­стью, за закры­тым зана­ве­сом. А здесь это элемент игры. Я сам об этом писал, оппо­зи­ци­он­ный туризм, когда едешь непо­нятно куда высту­пать непо­нятно перед чем, перед кем и с какими речами, но чувству­ешь себя нужным, хотя пони­ма­ешь, что это спек­такль.

Опять же, поскольку бело­русы немножко раньше нас начали жить в таком режиме, вот я, путе­ше­ствуя таким обра­зом, регу­лярно встре­чал бело­ру­сов, буквально живу­щих от конфе­рен­ции к конфе­рен­ции, пита­ю­щихся на конфе­рен­ции из серии: «Олег, ты куда пошёл. Там, в музей, там сейчас будет ужин». В общем, это тоже довольно непри­ятно и жалко.

— Как дума­ете, почему всё-таки нет какой-то устой­чи­вой диас­поры у нас, ни в одной стране?

— То есть как раз вот это слово «мы», кото­рым обычно назы­вают неопре­де­лен­ный круг лиц, как в прото­коле поли­цей­ском, это пора­зи­тель­ная вещь, никто нико­гда не гово­рит «мы» обо всём обще­стве. Всегда есть вот то обще­ство минус те люди, кото­рые нам не нравятся. И понятно, что это дохо­дит до гипер­тро­фи­ро­ван­ного состо­я­ния здесь, но тоже мне кажется, что вот русские тури­сты шара­ха­ются от русских тури­стов, это какой-то атавизм совет­ского, кото­рый сейчас прохо­дит. И мне всегда приятно, когда где-то встре­ча­ешь, к примеру, в далё­кой итальян­ской деревне, русского, ему улыба­ешься, гово­ришь «привет».

А мой сын вообще — я сам этого даже боюсь — по умол­ча­нию воспри­ни­мает любого русско­го­во­ря­щего как друга. И вчера мы захо­дили в русский мага­зин, по дороге в гости поку­пали какую-то еду, и вот мы стоим в мага­зине, захо­дит какая-то тётка-поку­па­тель­ница, тоже, есте­ственно, русская, сын ей гово­рит: «Привет». Мы идём в гости, поку­паем грузин­ское вино и салат оливье. То есть для него любой русский — это русский друг, может быть, у этого поко­ле­ния всё будет иначе.

— Наде­юсь. Действи­тельно, здесь люди привыкли шара­хаться.

— Да, везде, то есть как раз стан­дарт­ная исто­рия. Слышишь русскую речь, там, в кафе — хочешь сделать вид, что нерус­ский. Тем более, почему-то люди живут… Меня, слава Богу, это мино­вало, но регу­лярно слышу, когда что-нибудь воруют из сумки или выры­вают теле­фон из рук и так далее, потому что русские на западе всегда думают, что он заве­домо в безопас­но­сти почему-то. А второе, что русский чело­век думает, что всегда вокруг иностранцы. И я регу­лярно слышу какие-то важные дело­вые или интим­ные пере­го­воры, кото­рые не для моих ушей из серии: «муж ребенка хочет отобрать, мы судимся, подроб­но­сти, адво­кат, деньги», то есть люди не пони­мают, где нахо­дятся.

— Смешно. Я просто срав­ни­ваю с укра­ин­цами, им удалось каким-то обра­зом в Канаде создать устой­чи­вую диас­пору.

— Это тоже к вопросу о «Фили­але» Довла­това, буквально, и он сам, и его круг — это же довольно драма­тич­ная исто­рия. Как они выжи­вали с «Радио Свобода» и с «Голоса Америки» людей из несо­вет­ской эмигра­ции. Прие­хали совет­ские дети старых боль­ше­ви­ков и посъе­дали, буквально, бело­гвар­дей­цев. Есть пере­писка Солже­ни­цына с адми­ни­стра­цией «Радио Свобода», очень драма­тич­ная. Или исто­рия про «Голос Америки», когда там из серии «стали запре­щать христи­ан­ские радио­пе­ре­дачи», потому что это оскорб­ляет атеи­стов или мусуль­ман, и оказы­ва­ется, что есть укра­ин­ский «Голос Америки», есть латыш­ский «Голос Америки», а русского нет. На русском языке для всех совет­ских, то есть абсо­лютно зеркаль­ное отра­же­ние.

— Послед­ний вопрос: как идёт дело с напа­де­нием на вас?

— Дело абсо­лютно завис­шее. Я нашёл где-то в хламе жёст­кий диск, кото­рый, я думал, что он поте­рян и не знал, что на нём. Залез, посмот­рел, а там лежит боль­шой видеодо­прос испол­ни­теля, кото­рый я фраг­мен­тами пока­зы­вал по «Дождю», а видео часо­вое. Я его сейчас выло­жил на Youtube, чтобы было.

Все поду­мали, что это новое движе­ние по делу, но нет, абсо­лютно. Я думаю, что Турчак вырос по карьер­ной линии, именно потому что не сдался под моим давле­нием, пока­зал себя «насто­я­щим мужи­ком». На самом деле парни осуж­дены испол­ни­те­лем по другому делу, тоже такая смеш­ная исто­рия про совре­мен­ную Россию. Их, насколько я пони­маю, ФСБ в рамках сделки со след­ствием привлекло к похи­ще­нию орга­ни­за­тора. Они его похи­тили, значит, а потом правила поме­ня­лись, сделка стала ничтож­ной, а потом им дали по семь-восемь лет за похи­ще­ние испол­ни­теля. То есть не за поку­ше­ние, а на то, что спод­двигли ФСБш­ники.

Это Россия. Как гово­рит Арка­дий Бабченко, «Родина тебя всегда бросит, сынок». Буквально, это оно.

Поделиться