Приключения Эдички Лимонова в Южном Бронксе

Из всех живых русских писа­те­лей мой самый люби­мый — Эдичка Лимо­нов. Всё любо в Эдди: наглый, хитрый, талант­ли­вый паре­нёк, кото­рый стал самым модным контр­куль­тур­ным писа­те­лем и, даже соста­рив­шись, не поте­рял свою акту­аль­ность и не обрюзг ни в своих взгля­дах, ни в твор­че­стве. Но это моё пред­взя­тое мнение. Я прочёл многие произ­ве­де­ния Эдди, давно слежу за его твор­че­ством. А вот один из голо­сов моего поко­ле­ния — милле­ниал Юрий Дудь — похоже, знает Лимо­нова как бесно­ва­того старо­мод­ного старичка, кото­рого он без всякой симпа­тии пытался щемить в своей пере­даче, даже не потру­див­шись изучить его биогра­фию.

А ведь до поли­тики моло­дой Лимо­нов был прово­ка­ци­он­ным эмигрант­ским писа­те­лем, попу­ляр­ным среди запад­ной публики, тусо­вав­шимся с боге­мой поко­ле­ния амери­кан­ских бэби-буме­ров в 1980-е. Что подку­пает, куль­турно-поли­ти­че­ские взгляды Эдди с тех пор не меня­лись. Лимо­нов не тот, кто стал «патри­о­том» по дуно­ве­нию ветра или эпохи. Сего­дня я пред­ла­гаю вашему внима­нию один из расска­зов Лимо­нова о его приклю­че­ниях в Нью-Йорке того времени. Это тот клас­си­че­ский Лимо­нов, кото­рым его помнит поко­ле­ние моих роди­те­лей.

Приме­ча­ние редак­ции. Рассказ содер­жит боль­шое коли­че­ство нецен­зур­ной лексики.


Ист-сайд — вест-сайд

Тебе кажется, что ты живёшь скучно, чита­тель? Сейчас ты поймешь, как близко ты нахо­дишься к войне, смерти и разру­ше­нию. И как ты бесси­лен.

Я — сексу­аль­ный маньяк. В первый же вечер по прибы­тии в Нью-Йорк я попал на парти, где среди ночи вдруг увидел по мень­шей мере с полдю­жины своих бывших подру­жек. Уже под утро я отпра­вился с двумя из них в квар­тиру одной из них — Стеси. Живет Стеси на Вашинг­тон­ских высо­тах, рядом с Хадсон-Ривер и Вашинг­тона Джор­джа мостом, во вполне прилич­ном, частично насе­лён­ном евре­ями районе. Улица Стеси 175-я, звучит очень отда­лённо, но на такси это не более десяти долла­ров от центра Манх­эт­тана.

Нью-Йорк 1959 года, фото­граф Норман Паркин­сон

Обе девочки блон­динки. В ту ночь мы все неко­то­рое время пово­зи­лись в постели, пыта­ясь заняться любо­вью, но, так как были пьяны и обку­рены травой, через неко­то­рое время успо­ко­и­лись и уснули. Утром другая моя бывшая девочка ушла, а я остался и провел со Стеси весь день.

За более чем год, прошед­ший с того времени, как мы расста­лись, Стеси изме­ни­лась к лучшему — стала куда более сексу­альна. Может быть, это обсто­я­тель­ство объяс­ня­ется тем, что ей пришлось зара­ба­ты­вать на жизнь посте­лью… У Стеси малень­кий сын пяти лет, и она завела себе несколь­ких бога­тых любов­ни­ков. Время от времени ей прихо­дится любов­ни­ков менять, в резуль­тате накап­ли­ва­ется сексу­аль­ный опыт… Даже тело Стеси, внешне как будто бы остав­шись тем же худым телом почти девочки-подростка, на самом деле изме­нило свою струк­туру — пере­ро­ди­лось уже в мягкое, сласто­лю­би­вое, как бы подёр­ну­тое нежным жирком тело бляди. Что и прельстило меня в ней в этот приезд.

Я жил эти две недели моих нью-йорк­ских кани­кул в доме, где когда-то служил хауз­ки­пе­ром. Босс позво­лил мне у него оста­но­виться, не было сказано, надолго ли, но секре­тарша и тепе­реш­ний хауз­ки­пер позво­лили мне жить там до самого моего отъезда в Лос-Андже­лес. И только суще­ство­ва­ние Стеси и её пизды заста­вило меня взять ключи от квар­тиры на Вашинг­тон­ских высо­тах, по совпа­де­нию на одной улице со Стеси, когда мой друг, уехав­ший на отдых, пред­ло­жил мне восполь­зо­ваться его квар­ти­рой.

Нью-Йорк 1980-х

Иной раз, правда, очень редко, между мужчи­ной и женщи­ной почему-то скла­ды­ва­ются отно­ше­ния, очень похо­жие на отно­ше­ния между маль­чи­ком и девоч­кой. В нашем случае я и Стеси, в допол­не­ние к постель­ным удоволь­ствиям, вдруг стали напе­ре­бой пове­рять друг другу всевоз­мож­ные тайны, сидя в глубине темных нью-йорк­ских баров, или в траве Централ-парка, или другого парка, назва­ния кото­рого я не знаю, но нахо­дя­ще­гося непо­да­леку от её дома. Она любо­ва­лась мною, я любо­вался ею, мы цело­ва­лись, я хватал её за ноги и пипку под платьем, тере­бил её желтую гривку волос, пред­ла­гал ей пойти в цвету­щие кусты и тащил её, когда она смущенно отка­зы­ва­лась. Она расска­зы­вала мне, смеясь, подроб­но­сти своих сексу­аль­ных актов с бизне­сме­нами, я расска­зы­вал ей свои сексу­аль­ные исто­рии. Иной раз она напи­ва­лась и каприз­ни­чала, но ещё год назад она напи­ва­лась и плакала, сейчас уже было лучше, был достиг­нут значи­тель­ный прогресс.

Но я не соби­ра­юсь расска­зы­вать исто­рию мою и Стеси, посему вот вам только схема­ти­че­ские черты наших отно­ше­ний. Моя исто­рия — это Лимо­нов и Южный Бронкс. Это из-за Стеси в два часа ночи Лимо­нов в белом костюме, в белых сапо­гах, с паке­том, в кото­ром лежала 21 тысяча фран­цуз­ских фран­ков в пяти­сот­фран­ко­вых биле­тах, со всеми имею­щи­мися у него доку­мен­тами, как амери­кан­скими, так и фран­цуз­скими, с авиа­би­ле­тами в Лос-Андже­лес и из Лос-Андже­леса в Париж, оказался в как будто бы разру­шен­ном атом­ным взры­вом Южном Бронксе.

Франк неумо­лимо падал, потому я, наде­ясь, что он поды­мется, обме­ни­вал свои франки неболь­шими порци­ями. В тот день утром у меня в кармане было более ста долла­ров. Я встре­тил Стеси на углу 57-й улицы и Брод­вея, она явилась в белом, как и я, костюме, тесная юбка подчер­ки­вала её круг­лую попку… приятно было иметь рядом с собой моло­дое тело на каблу­ках. На меня завист­ливо погля­ды­вали неудач­ники этой жизни, их много и на Брод­вее, и на 57-й, а я вёл свою Мэри­лин Монро сквозь толпу привычно и прене­бре­жи­тельно, в конце концов мне 37 лет, и я имею на это право. Побе­до­нос­ный символ — благо­уха­ю­щая моло­дая пизда рядом со слегка утом­лен­ным Эдвар­дом — символ его победы над миром. Хорошо! Мы выпили в пьяно-баре на Ист-Сайде, назы­вался он «Знак Голубя», доста­точ­ное коли­че­ство напит­ков, помню, что счёт был боль­шой. Куча пижо­нов и бизне­сме­нов, у каждого из них было в сотни и тысячи раз больше денег, чем у меня, я привёз с собой весь свой капи­тал — эту 21 тысячу фран­ков, уважи­тельно смот­рела, как я вывожу пьяную высо­кую Стеси, её краси­вые ноги запле­та­лись, по лицу блуж­дала пьяная улыбка. Их женщины были безусловно интел­ли­гент­нее Стеси, но куда хуже каче­ством. Стеси, следует вам сказать, ничего не пони­мала в искус­стве или лите­ра­туре, но зато у неё были зелё­ные туман­ные глаза, почти рыжие волосы, малень­кие грудки, нежная попка — каждое полу­ша­рие в форме растя­ну­той почти до самой талии буквы О, и моло­дость — ей было 23 года. Там в баре было несколько моло­дых женщин, но до задор­ной вуль­гар­но­сти моей Мэри­лин Монро им было далеко.


Съёмка Бронкса в 1980-е. Пейзажи района выгля­дят так, как будто там прошла война, хотя это и правда послед­ствия войны — куль­тур­ной войны 1960-х.

Она хорошо нагру­зи­лась алко­го­лем и уже начала действо­вать мне на нервы. Она хотела есть. Я тоже хотел. И соби­рался, спустив­шись на девять улиц ниже по той же 3-й авеню, зайти в люби­мый мной «Пи Джей Кларке» и сесть там под старыми часами, среди адво­ка­тов, данти­стов, бывших боксё­ров или бывших поли­цей­ских и дема­го­гов, выда­ю­щих себя за лите­ра­то­ров или худож­ни­ков, среди всей этой симпа­тич­ной людской жижи, родной и знако­мой, и пообе­дать. Но нет. Она хотела есть сейчас, а не через десять минут, кото­рые бы потре­бо­ва­лись нам, чтобы добраться до 56-й улицы. И она пота­щила меня в первый попав­шийся отвра­ти­тельно доро­гой и безвкусно-стек­лян­ный итальян­ский ресто­ран, запол­нен­ный бессмыс­лен­ной толпой офици­ан­тов в токсидо, лишь несколько испу­ган­ных провин­ци­а­лов сидело за столами. В этот момент я на несколько минут поте­рял над ней контроль и именно потому через пару часов очутился в Южном Бронксе. Я вошёл с ней в стек­лян­ный ящик. Хотя я очень жест­кий чело­век, в моих отно­ше­ниях с женщи­нами я обычно не позво­ляю им садиться мне на голову, я, помимо моей воли, вошёл. Минут­ная слабость.

Она зака­зала всё, что броси­лось ей в глаза, поло­вина еды потом оста­лась нетро­ну­той. Огра­ни­чи­вать женщину я всегда считал унизи­тель­ным, винить её было глупо, краси­вая пизда напи­лась, «мы гуляли». Объяс­нять ей, что у меня оста­лось не так много долла­ров и что никто не станет мне обме­ни­вать фран­цуз­ские франки здесь, в ресто­ране, мне не хоте­лось… К тому же в её состо­я­нии она вряд ли была способна понять состо­я­ние франка. В конце концов ничего страш­ного не проис­хо­дило, по моим подсчё­там, амери­кан­ских денег мне хватало, да если бы и не хватало, итальянцы бы взяли оста­ток фран­ками, боль­шое дело! Но болез­ненно гордому чело­веку — мне было противно просить их метр­дотеля изви­няться… Я с отвра­ще­нием поду­мал, что из чисто мужской зави­сти метр­дотель, или кто там ещё… мене­джер, обра­ду­ется случаю чуть-чуть унизить меня — хозя­ина этой расцвет­шей пизды. Придётся изви­няться несколько раз. Поэтому я неистово разо­злился на пизду, в этот момент впив­шу­юся в бокал с итальян­ским вином, время от времени она меняла бокал на огром­ный стакан дабл-скотча, кото­рый она зака­зала тотчас после того, как плюх­ну­лась в плюше­вый стул. Я пнул её под столом ногой…

Денег мне хватило. Оста­лось даже. Три доллара. Но зол я был на неё неве­ро­ятно. На истра­чен­ные деньги мне было поло­жить, не поду­майте, что я жаден. В конце концов даже только в этот вечер я истра­тил на неё больше сотни долла­ров. Меня раздра­жило то, что пьяная воля этой пизды во цвете лет возоб­ла­дала над моей волей. Я нена­вижу, когда за меня решают, куда мне идти и что делать. Да. Как абсо­лют­ный эгоист и доми­нант­ная личность. В другой момент, не будь я так возму­щён, я бы спокойно объяс­нил ей только что счаст­ливо разре­шив­шу­юся ситу­а­цию, я не стес­ня­юсь гово­рить с женщи­нами о своих финан­со­вых пробле­мах. Я горжусь тем, что я писа­тель, всякий день борю­щийся за своё суще­ство­ва­ние. Но я был очень зол, и, когда она, выйдя из ресто­рана, броси­лась на сере­дину улицы с протя­ну­той рукой, оста­но­вила такси, я с ней ехать отка­зался. И уж совсем не из-за того, что трёх долла­ров было явно недо­ста­точно, чтобы доехать до её, у чёрта на рогах, на Вашинг­тон­ских высо­тах нахо­дя­щейся постели. Нет. У неё были деньги, очеред­ной бизнес­мен опла­чи­вал её жизнь, на ночном столике валя­лись стодол­ла­ро­вые бумажки и купюры помельче, я видел, но волна злобы к блон­ди­ни­стой пизде, вовсе не жела­ю­щей думать обо мне и моих пробле­мах, захлест­нула мне глаза. Я простился с ней коротко и резко на углу Лексинг­тон и 64-й улицы и ушёл.

«Сука! — ругался я вслух. — Туне­ядка ебаная!» Я, борю­щийся с нуждой писа­тель, должен платить за наби­тие её желудка тёплым меси­вом еды. Какого хуя? А почему не она? Она пиздой зара­ба­ты­вает куда больше, чем я с помо­щью пишу­щей машинки. И, навер­ное, это не всегда ей непри­ятно. Она сама расска­зы­вала мне, что её тепе­реш­ний содер­жа­тель-бизнес­мен, хотя и просто­ва­тый мужик, но отно­сится к ней нежно, забо­тится о ней, ему 55 лет, и он креп­кий и строй­ный. Почему она меня не спро­сила, эта блядь, доста­точно ли у меня денег? Я бы отка­зался от её денег, я люблю платить и плачу всегда, но она хотя бы спро­сила, проявила заботу. Почему я должен унижать себя устными подсчё­тами, вместо того чтобы насла­ждаться, как это делала она, моим филе?

Я, уже было свер­нув на Ист, в сторону браун­сто­уна моего бывшего босса, вдруг поду­мал, что поеду сейчас туда, к ней, и если вдруг у неё кто-нибудь есть, а у неё, навер­ное, кто-нибудь есть в постели, я… Тут вооб­ра­же­ние моё нари­со­вало мне сцену дикого разгрома, страш­ной драки, убий­ства, может быть, а закон­чи­лось всё это виде­нием меня, ебущего эту непо­слуш­ную блядь, неудобно распи­ная её на её удоб­ной кровати. И я, отво­ро­тив своё лицо от Иста, спешно напра­вился на Вест — на 59-ю улицу и Колом­бус-Сёркл, чтобы сесть там в поезд, идущий к ней. Удовле­тво­рить свои стра­сти.

Это был первый и послед­ний раз, когда я ехал на её Вашинг­тон­ские высоты в сабвее. На стан­ции было, конечно, душно, грязно, противно и мрачно. Было полно шпаны, в основ­ном чёрной, и других отре­бьев чело­ве­че­ства, как-то: психи­че­ски боль­ных, просто злых и бедных людей, какое-то коли­че­ство незлых, но урод­ли­вых людей, множе­ство инди­ви­ду­у­мов плохо и глупо одетых, — и в резуль­тате мне, только что явив­ше­муся из Европы и отвык­шему за год от этого, вполне типич­ного нью-йорк­ского злове­щего маска­рада, каза­лось всё время, что меня окру­жает банда монстров. Толпа монстров.


Съёмка нью-йорк­ской подземки, 1986 год

Был уже второй час ночи, и только вдох­но­вен­ная злость, смешан­ная с похо­тью, да ключи от квар­тиры уехав­шего друга в кармане застав­ляли меня стоять в зловон­ной пещере сабвея и ждать поезда. Нако­нец, во втором часу ночи появился с годзил­ло­вым шумом поезд. Я, выпив за вечер не то 11, не то 12 бока­лов блади-мэри и несколько буты­лок вина и, может быть, ещё чего-то в проме­жут­ках, не помню, был, как вы пони­ма­ете, в несколько экзаль­ти­ро­ван­ном состо­я­нии. Пьян я не был, но мыслил неряш­ливо, руко­вод­ство­вался скорее чувствами, чем рассуд­ком.

Вышел я из поезда-экспресса минут через 35, на… да, на 175-й улице. Но, выйдя из зассан­ного подзем­ного вести­бюля стан­ции на улицы, я не узнал места, где я нахо­жусь. Дом моей подруги был неда­леко от стан­ции сабвея, и, хотя, как я уже гово­рил, я нико­гда не ездил к ней в сабвее, окрест­но­сти я более или менее знал. Передо мной были не те окрест­но­сти. Не тот пейзаж, не те дома, не те линии крыш, всё совсем не то. Куда темнее и хуже.

Я поднял голову и посмот­рел на табличку с наиме­но­ва­нием улицы. «Ист 175-я» — значи­лось на ней. «Ага, — поду­мал я. — Ист 175-я. Мне же нужен самый Вест 175-я. Раз у самой Хадсон-Ривер и Вашинг­тон­ского моста живёт Стеси, следо­ва­тельно, это Вест 175-я…» И я, перейдя какую-то боль­шую и тёмную авеню, отпра­вился в ту сторону, где, по моим расчё­там, я должен был через неко­то­рое время найти Вест 175-ю.

Я прожил в своё время в Нью-Йорке пять с поло­ви­ной лет. Я думал, я знаю всё об этом городе, я исхо­дил его пешком весь вдоль и попе­рёк. Во всяком случае, мне дума­лось, что весь. Но я заблу­дился.

На следу­ю­щий день, когда я посмот­рел на карту Боль­шого Нью-Йорка, я увидел, насколько я был глуп и само­на­деян. Ист и Вест на уровне 175-й улицы разде­ляют мили. И теперь я уже знал, что это мили разру­шен­ных квар­та­лов. Мили брошен­ных, необи­та­е­мых, или едва обита­е­мых, с выби­тыми стек­лами, сожжён­ных домов. Сталин­град 1943 года, оказы­ва­ется, был впереди. И я, ничего не подо­зре­ва­ю­щий, бодрой поход­кой силь­ного чело­века, бывший когда-то давно вор и граби­тель, а ныне писа­тель, креп­кий мужик, в белом пиджаке, с паке­том денег и доку­мен­тов. углу­бился в воен­ную зону.

Можно быть как угодно «tough» — быть крутым мужи­ком и иметь крими­наль­ное прошлое, но оказаться в белом костюме и белых сапо­гах там, где я вышел из сабвея, а через час и в Южном Бронксе, куда я пришёл, заблу­див­шись, не входило в мои планы. Даже и с револь­ве­ром в таком месте, я думаю, невоз­можно чувство­вать себя в безопас­но­сти. Какой револь­вер, когда тебя просто забро­сают кирпи­чами! С утра до встречи со Стеси я успел съез­дить в Имми­гр­эй­шан Сёрвис в даун-тауне, потому у меня и оказа­лись с собой все доку­менты. Фран­цуз­ские же деньги я просто забыл утром вынуть в спешке из пакета, разу­ме­ется, проспав и опаз­ды­вая в Имми­гр­эй­шан.

Горе­лый, воню­чий ветер зади­рал полы моего пиджака. Было не темно, ночь была лунная, но было мрачно, совсем безлюдно, лишь изредка силь­ный ветер вдруг вышвы­ри­вал из-за угла растре­пан­ную газету, или даже банку из-под кока-колы, или выка­ты­вал бутылку. Я уверенно пиздо­вал по, как мне тогда ещё каза­лось, 175-й улице на Вест. Внезапно улица оборва­лась и вкати­лась в другую, кото­рая поды­ма­лась куда-то во тьму, вверх и налево и, увы, не имела номера, но имела назва­ние. Я решился и пошёл по этой улице, а надо было бы мне вернуться обратно к сабвею и уехать подобру-поздо­рову. Мы часто не знаем значе­ния наших поступ­ков, пока не увидим послед­ствий. Я сделал выбор. Прибли­жа­лись послед­ствия. Через полчаса мне всё стало ясно. Насе­лён­ные места вовсе кончи­лись, и теперь я шёл неиз­вестно куда, вдоль домов-разва­лин, из дыр кото­рых зловон­ными пото­ками выли­лись на тротуар груды битого кирпича, горе­лой мебели, мусора и неопре­де­лён­ных кусков чего-то, подо­зри­тельно похо­жих на расчле­нён­ные трупы. Под каблу­ками моих белых эстет­ских, оскар-уайль­дов­ских сапог непре­рывно хрустело стекло. Тряпки, банки, бутылки, кости живот­ных… «А может, и чело­века…» — с удивив­шим меня самого чёрным юмором поду­мал я. Море разли­ван­ное мусора остав­ляло только неболь­шую часть тротуара свобод­ной для пеше­хо­дов. Впро­чем, пеше­хо­дов не было. Может, это их кости белели в мусоре. Откуда-то из разва­лин я порой слышал звуки музыки… Несколько раз и шумы боль­ших чело­ве­че­ских сборищ и ссор донес­лись до меня изнутри необи­та­е­мых с виду коро­бок… Хохот… Пару раз я видел пыла­ю­щие в разва­ли­нах костры… Но по-насто­я­щему я испу­гался в первый раз, когда увидел тёмную фигуру чело­века.

Впро­чем, я тут же с облег­че­нием вздох­нул, тень была сгорб­лен­ной, чело­век опирался на палку, он был стар. Старик, как это ни странно выгля­дело, выгу­ли­вал собаку во впадине, зава­лен­ной песком и мусо­ром, кое-где порос­шей тёмной и жёст­кой травой пусты­рей. Впадина напо­ми­нала воронку, обра­зо­вав­шу­юся от взрыва огром­ной бомбы, или же котло­ван, выры­тый для постройки дома очень-очень давно, да так и забы­тый котло­ван. Старик-тень увидел меня раньше собаки, он повер­нулся и уста­вился на меня, а уж потом без энту­зи­азма два раза тявк­нула его псина. Я даже не видел лица старика, но, конечно, он смот­рел на меня — приви­де­ние в белом. Я поду­мал, что сейчас он позо­вёт на помощь других стари­ков или, того хуже, неста­ри­ков, и они со мною распра­вятся.

Южный Бронкс в 1980-е

И тут я совер­шил то, чего уж никак от себя не ожидал. Я поло­жил свой пакет на груду кирпи­чей, повер­нулся в сторону старика, расстег­нул штаны, вынул член и стал не спеша писать. Длительно и цере­монно я орошал пустырь этой руками чело­века создан­ной пустыни на глазах у одного из её беду­и­нов.

Теперь мне понятно, что я посту­пил тогда гени­ально просто, по-соба­чьи инстинк­тивно. С одной стороны, старику стало ясно, что я не боюсь его и кого бы то ни было вокруг, раз так спокойно писаю. Кроме того, сам акт моче­ис­пус­ка­ния был актом друже­люб­ным, мирным, я как бы зави­лял хвостом в сторону старика.

Попи­сав, я застег­нулся, взял пакет и пошёл своей доро­гой, не торо­пясь. Я размыш­лял. Дела мои были хуёвые, я нахо­дился в самом опас­ном месте Боль­шого Нью-Йорка и был в своих белых тряп­ках совер­шенно безза­щи­тен. Нужно было выра­бо­тать манеру пове­де­ния. «Если ты, Эдвард, будешь тороп­ливо метаться по пустым чёрным улицам, кто-нибудь обяза­тельно тебя увидит, поймёт по твоей испу­ган­ной тороп­ли­во­сти, что ты чужой, и или убьёт тебя, или огра­бит догола, или кто знает, что сделает. Отре­жет тебе руку, или ногу, или член. Что в голову придёт абори­ге­нам этой камен­ной страны, недо­ступ­ной и вооб­ра­же­нию маркиза де Сада, то они с тобой и смогут сделать, после неслож­ной, но приятно возбуж­да­ю­щей несколько­ми­нут­ной охоты на тебя».

Как быва­лый и прак­тич­ный солдат я пришёл к выводу, что самое разум­ное, что я могу сделать, — это идти не торо­пясь, делая вид, что я здесь по делу. Откуда «им» на хуй знать, может быть, я гуля­ю­щий здесь для своего удоволь­ствия извра­ще­нец-мафи­ози, а машина ждёт меня за углом. А может… ничто другое в голову не прихо­дило, посему я оста­но­вился на образе мафи­ози, прие­хав­шего сюда совер­шить обмен двадцати кило­грам­мов геро­ина на соот­вет­ству­ю­щее коли­че­ство милли­о­нов долла­ров в старых мелких банк­но­тах.

Всё это было смехо­творно, но я себя таким обра­зом успо­коил. Если не на 100, то хотя бы на 50 процен­тов. И когда я ещё несколько раз встре­тил в руинах двуно­гого зверя-чело­века, я спра­вился со встре­чами молод­цом. Я шёл такой развяз­ной поход­кой, пома­хи­вая своим паке­том, кокет­ливо даже (тут я вспом­нил, что меня много раз до этого в Нью-Йорке прини­мали за итальянца), и с таким видом ступал по битому стеклу, будто знал тут всякий камень и соби­рался через мгно­ве­ние нырнуть в следу­ю­щий тёмный провал в стене обго­ре­лого здания, а уж там меня ждали мои до зубов воору­жён­ные ребята. Тени абори­ге­нов прошли, даже не оклик­нув мой белый пиджак. Может быть, они, да, думали, что я мафи­ози, а может, марси­а­нин, а может, мэр Кач.

Основ­ной пробле­мой, после того как я достиг нужного спокой­ствия и по системе Стани­слав­ского убедил себя, что я и есть мафи­ози Лимо­нов, «каппо ди тутти» всех других мафи­ози, было понять, в каком же направ­ле­нии идти. Оста­нав­ли­ваться было нельзя, из сотен обго­ре­лых, без стёкол окон за мной могли наблю­дать. Потому я шёл не спеша, стара­ясь придать своему движе­нию подо­бие порядка, хотя бы стара­ясь идти прибли­зи­тельно в одну сторону. Один раз, когда дома вдруг оборва­лись, передо мной появился дрях­лый камен­ный мост, туго затя­ну­тый в никем не исполь­зу­е­мые одеяла тонне­лей, и я прыг­нул, без страха и упрёка рыцарь Лимо­нов, в это камен­ное и метал­ли­че­ское месиво. Мне пока­за­лось, что я пони­маю, где я нахо­жусь, что передо мной «Через Бронкс» экспрес­свей.

Может быть, это он и был, но, пере­брав­шись на другую сторону, я нашёл то же самое — мрач­ную перспек­тиву уходя­щих вдаль разру­шен­ных камен­ных коро­бок, и я пошёл по самой широ­кой из камен­ных клоак, наде­ясь, что она меня куда-то выве­дет. К живым райо­нам. Мне каза­лось, что я, да, прибли­жа­юсь к Весту… В то же время я шёл по камен­ной пустыне и чувство­вал себя солда­том, бегу­щим в атаку по откры­тому полю. Не за что было спря­таться. На удачу бегу­щего. Убьют… не убьют? Я физи­че­ски как бы видел со стороны мой виля­ю­щий по проспекту Дьявола белый пиджак, свою белую уязви­мую спину.

Впро­чем, я не совсем спра­вед­лив к этому неза­бы­ва­е­мому ланд­шафту. Должен отме­тить, что несколько раз мне попа­да­лись дома, пока­зав­ши­еся мне если не полно­стью, то хотя бы частично обита­е­мыми. У одного из таких домов я даже высмот­рел несколько подо­зри­тельно ухожен­ных невы­со­ких дере­вьев. Но одино­кий путник пред­по­чёл не стучать в немно­гие целые стёкла этих жилищ, дога­ды­ва­ясь, что едва ли лучшие люди камен­ных джун­глей, живя здесь, могут сохра­нить в цело­сти свои стёкла. Скорее самые отваж­ные могут сохра­нить. А их-то, отваж­ных, я и боялся.

Южный Бронкс конца 1970-х — начала 1980-х годов

Вдруг сзади заур­чал мотор. Я повер­нулся и увидел ползу­щий по другой стороне улицы поли­цей­ский авто­мо­биль. На меня вдруг пахнуло от авто­мо­биля маем, а ведь был май, маем и жизнью. Я поду­мал с насла­жде­нием о путе­ше­ствии в Грецию, кото­рое я ещё смогу, пожа­луй, совер­шить, если поды­мется вдруг франк. И я побе­жал через дорогу к поли­цей­скому авто­мо­билю, привет­ственно махая руками…

Хуя… Они не только не оста­но­ви­лись, они нажали на педаль газа. Пони­мая, что это, может быть, един­ственно возмож­ный корабль, проплы­ва­ю­щий мимо меня, потер­пев­шего кораб­ле­кру­ше­ние, я понял, что терять мне больше нечего, и заорал «Полис! Полис!», но только мигнули огоньки на пово­роте.

Тогда я не стал размыш­лять о причи­нах, побу­див­ших блюсти­те­лей порядка не оста­но­виться на призыв­ный крик чело­века в белом костюме в четыре часа утра на улице Южного Бронкса. Может, они поняли, что я не мафи­ози, и проник­лись любо­пыт­ством: «А вот инте­ресно, пришьют абори­гены этого интел­ли­гента, одетого как „фагот“, или дожи­вёт до утра?» Экспе­ри­мен­ти­ро­вали ребята, дабы выяс­нить степень крими­наль­но­сти своего района ещё раз. Возможно также, что поли­цей­ские вместе со мной решили, что я мафи­ози, и уехали поспешно, опаса­ясь подвоха, скажем, того, что я вдруг швырну в них гранату… Тогда мне было не до причины. Все эти гипо­тезы пришли мне в голову уже на следу­ю­щий день. Авто­мо­биль поли­ции ещё укаты­вался за угол, а я уже обла­дал идеей спасе­ния. Я решил найти теле­фон и вызвать такси. Я почти пони­мал всю нере­аль­ность моей идеи, но я хотел жить. Поэтому я быстро пове­рил и в теле­фон и в такси. И уже стал размыш­лять над тем, сколько же мне нужно будет запла­тить шофёру фран­цуз­скими фран­ками… В три раза больше? Все знают, что франк падает, к тому же шофёру придется истра­тить неко­то­рое время на процесс обмена фран­ков на доллары, я это учиты­вал. Но чело­век — ужас­ное живот­ное. Даже в минуты опас­но­сти я не поднялся в своей щедро­сти выше, чем «в три раза больше». Всё на той же графи­че­ской планер­ной перспек­тиве, будто расчер­чен­ной рукою де Кирико, но необычно мрач­ного де Кирико, я попы­тался найти теле­фон. Увы, даже в нормаль­ных райо­нах Манх­эт­тана иной раз нелегко найти рабо­та­ю­щий аппа­рат, здесь же счастье, есте­ственно, не улыба­лось мне очень долго. Полчаса уже шагал очаро­ван­ный стран­ник в белых сапо­гах, поскри­пы­вая битым стек­лом, как вдруг… БАР, рабо­та­ю­щий бар. Протёр глаза… нет, не мираж — бар среди разва­лин.

На свои три доллара стран­ник мог бы полу­чить хоро­шую порцию скотча, а то и две, это же был не бар на Пятой авеню, но стран­ник не зашёл в бар, он обошёл его, как очаг чумы, и всё потому только, что был непо­до­ба­юще одет — белым анге­лом, в то время как абори­гены придер­жи­ва­лись совер­шенно другой моды. Обойдя бар, стран­ник заме­тил приютив­шийся у края тротуара теле­фон на метал­ли­че­ской ноге. И он, о чудо, рабо­тал. От трубки воняло блево­ти­ной, диск пово­ра­чи­вался с трудом, но уста­но­ви­лась связь с миром. «Доброе утро! — сказал опера­тор. — Как я могу помочь вам?»

Я совер­шил три теле­фон­ных звонка — три подвига, всё время ожидая, что не доживу до следу­ю­щего, что кто-нибудь, выныр­нув из разва­лин, прире­жет меня тут же. Без слов. Без объяс­не­ний. Я знал, что эти люди имеют неудоб­ную для стран­ни­ков привычку убивать и за три доллара.

Попри­вет­ство­вав меня, опера­тор сооб­щил мне сразу же два номера, по кото­рым я мог связаться с ради­о­такси. Я набрал один из номе­ров, и энер­гич­ный хрип­лый голос, также поздра­вив меня с добрым утром, сказал, что, конечно, они меня пове­зут. «Но куда?» — спро­сил он. Я сказал, что на самый Ист-Сайд 57-й улицы должны они меня отвезти. Я не хотел уже ехать на Вашинг­тон­ские высоты, пропади они, бля, пропа­дом. Даже их спокой­ное еврей­ское насе­ле­ние уже не устра­и­вало меня, я хотел после этого вынуж­ден­ного злове­щего Халуин-парти с двух до пяти утра плюх­нуться в атмо­сферу таун­ха­уза, принад­ле­жа­щего милли­о­неру, в чистое, краси­вое здание, в белую апперк­лас­со­вую постель нырнуть, в отве­дён­ную мне на четвёр­том этаже гости­ную комнату хотел я.

Фото­гра­фия Брон­кcа на перед­нем плане и Манх­эт­тена на заднем фоне, 1970-е

Когда голос спро­сил меня, откуда я еду, я отве­тил ему, что нахо­жусь на улице и что пусть он подо­ждёт минуту, я посмотрю, на углу каких улиц я стою. Я оста­вил трубку висеть на шнуре, отошёл, посмот­рел и момен­тально сооб­ра­зил, что ника­кое такси сюда, на фронт, не поедет. Нет. Но я, конечно, вернулся и безвольно сооб­щил голосу, что я стою на пере­се­че­нии 146-й улицы и Уайт-стрит, а совсем неда­леко прохо­дит Джером авеню. Только в этот момент, произ­нося назва­ния улиц вслух, я полно­стью сооб­ра­зил, что нахо­жусь в самом сердце Южного Бронкса, что хуже не бывает.

Хрип­лый голос едва заметно запнулся, но профес­си­о­нально-привычно совла­дал с собой и сказал, что такси прибу­дет через десять минут. С таким же успе­хом он мог просто послать меня на хуй. Когда я вешал трубку, я знал, что не будет такси и через час. Нико­гда не будет. Но я всё-таки подо­ждал ещё полчаса, осто­рожно зайдя в разва­лины. Присел там на свой пакет, так сел, чтобы было видно улицу, а меня с улицы не видно, и подо­ждал.

Через полчаса я совер­шил ещё один звонок. Хотя и через силу, но я заста­вил себя позво­нить зеле­но­гла­зой бляди Стеси. «Да…» — медленно выдох­нул сонный голос, было слышно, как она там заше­ве­ли­лась. «Это я», — сказал я.

«Ты где?» — спро­сила она лениво.

«На углу 146-й и Уайт-стрит, — сказал я. — Я заблу­дился».

«Хочешь, приез­жай…» — зевнула она словами и ещё раз там опять повер­ну­лась. Она любит спать, заку­тав­шись в простыню и одеяло, но чтоб оваль­ной формы краси­вей­шая её жопа торчала наружу.

Я бросил трубку и пошёл, посту­ки­вая каблу­ками по уже обык­но­вен­ному мрач­ному ланд­шафту совре­мен­ных готи­че­ских рома­нов куда глаза глядят. Позво­нив ей, я хотел попро­сить её взять такси и прие­хать подо­брать меня на угол 146-й, но мне стало вдруг необык­но­венно противно… Противно от её бляд­ской сыто­сти, от её сонного голоса, даже от того, что она продаёт своё тело, хотя раньше мне это обсто­я­тель­ство даже нрави­лось и уж, во всяком случае, меня возбуж­дало. Раньше в наших любов­ных играх, когда я, подми­ная её под себя, ебал её якобы беспо­мощ­ную, я вооб­ра­жал, что я её исполь­зую. Грубо и жестоко исполь­зую для удовле­тво­ре­ния своего сексу­аль­ного аппе­тита. Своей похоти. Теперь же я увидел, что это она меня исполь­зо­вала, и при этом, очевидно, даже всерьёз меня не прини­мала… Это я её обслу­жи­вал… Сука!..

Может быть, от злости, но мне вдруг повезло — я вышел к сабвею. Подняв­шись по ржавой лест­нице на эста­каду, вошёл в стан­цию, похо­жую на огром­ный сарай. Даже, впро­чем, уже не обра­до­вав­шись, что нашёл сабвей.


Съемка Манх­эт­тена 1987 года

Почти белый чело­век испан­ского типа чинил, разо­брав его до винти­ков, турни­кет. Я спро­сил чело­века, как мне добраться до 57-й улицы и Ист-Сайда.

«А как ты попал сюда, мэн?» — спро­сил чело­век удив­ленно, оторвав­шись от своих отвёр­ток и гаеч­ных ключей и огля­ды­вая меня — белого ангела.

Я объяс­нил ему, что сел не на тот поезд. Хотел попасть на Вашинг­тон­ские высоты, а попал… в общем, пове­дал ему свою исто­рию в несколь­ких словах.

«И ты пришёл пешком от 175-й Иста — сюда?.. — восклик­нул чело­век. — И тебя не огра­били?.. И остался жив… Lucky man», — доба­вил он с уваже­нием к моей удач­ли­во­сти.

Сменив несколько поез­дов, уже к рассвету я нако­нец, обес­си­лен­ный, ввалился в милли­о­нер­ский особ­няк, открыв дверь выдан­ным мне ключом. Я напра­вился прями­ком в кухню, достал из бара бутылку «Джэй энд Би», стакан и поднялся на второй этаж в ТВ-комнату. Там я поста­вил в видео­ма­шину первую попав­шу­юся кассету и стал смот­реть «Жёлтую подлодку» Битл­зов, оказав­шу­юся на кассете.

Долго я, впро­чем, не выдер­жал этот сироп на экране. Слиш­ком боль­шая порция любви, исто­ча­е­мая «Жёлтой подлод­кой», вдруг сделала для меня фильм необык­но­венно против­ным, и я со злобой выклю­чил ТВ. «Love! Love!» — пере­драз­нил я. «Хорошо, обла­дая милли­о­нами, пиздеть о любви, отго­ро­див­шись от этого мира любо­вью — деся­тью процен­тами из прибыли, отда­ва­е­мыми на благо­тво­ри­тель­ные цели… Love… Ни жители Южного Бронкса, ни даже я, с моей 21 тыся­чей фран­ков, не можем себе её, Love, позво­лить. Ебал я вашу любовь, ебаные ханжи, Битлз!» И я, допив бутылку, уснул в кресле.



Читайте также наш мате­риал «К исто­рии созда­ния „Эдички“ Лимо­нова».

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться