Бог Кузя в Уругвае

Сектант­ство всегда каза­лось мне чем-то далё­ким. В детстве, помню, крутили репор­тажи про само­со­жже­ния свиде­те­лей Иеговы, сейчас в Лондоне я вижу на улицах улыб­чи­вых чистень­ких негров из этих же свиде­те­лей, стоя­щих у улич­ных стоек с красиво отпе­ча­тан­ными брошюр­ками «JW». Веро­ятно, дни коло­рит­ных рели­ги­оз­ных сект прихо­дят к концу.

Но не так всё было в начале XX века, когда на Руси до трети право­слав­ных христиан были старо­об­ряд­цами, а среди остав­шихся двух третей процве­тало сектант­ство. Моло­кане, менно­ниты, духо­боры и иже с ними поки­дали Россию ещё до рево­лю­ции и в значи­тель­ный разме­рах. Впро­чем, какие развле­че­ния искать в деревне? Не Карла же Маркса с «Капи­та­лом» читать…

Впро­чем, я уверен, что значи­тель­ная часть нетра­ди­ци­он­ных русских христиан и их духов­ных лиде­ров — достой­ные люди. Однако то и дело в этой среде появ­ля­ется очеред­ной «Бог Кузя», кото­рый весело гуляет, держит свою паству креп­кой хват­кой, а сам молится богу, чтобы не попасться случайно на своих греш­ках. Одним из таких «кузь» был воро­не­жец Васи­лий Лубков, кото­рый уже в 22 года объявил себя живым богом и осно­вал секту «Новый Изра­иль». В начале 1910-х годов он отпра­вился с после­до­ва­те­лями в Уруг­вай, а в 1920-х вернулся в СССР. Хотя его зазвал туда сам Влади­мир Бонч-Бруе­вич, ближай­ший сподвиж­ник Ленина, весё­лые двадца­тые скоро закон­чи­лись, а Лубков и его прибли­жён­ные были отправ­лены в лагеря и к стенке.

Васи­лий Лубков вошёл в исто­рию и как осно­ва­тель уруг­вай­ского города Сан-Хавьер, кото­рый даже спустя 100 лет всё ещё насе­лен мини­мум на 95% русскими людьми. Даже памят­ник ему поста­вили.

Письмо-рассказ одного из реэми­гран­тов, кото­рое я пред­ла­гаю вашему внима­нию, ёмко описы­вает исто­рию эмигра­ции лубков­цев в Уруг­вай, нравы уруг­вай­ского «Бога Кузи» и настро­е­ние Лубкова перед возвра­ще­нием в СССР, где даже отме­ча­ется, что мест­ный бело­эми­грант в лицо смеётся живому богу, не пони­ма­ю­щему, что власть в крас­ной России держат отнюдь не сопляки.


Рассказ Вавилы Дмитрича

— Лубков обма­нул свою паству дважды. Я тоже был его «апосто­лом» и, следо­ва­тельно, помо­гал обману, — расска­зы­вал Вавила, — Лубков испу­гался рево­лю­ции. Мужик он не дурак. И из 1905 года быстро сделал свои выводы. Он знал, что в России рево­лю­ция повто­рится обяза­тельно и что она подре­жет все корни, какие питают его паству и её веру в него. Он любил гово­рить тогда, что изба­вит свой народ от войн и рево­лю­ций.

Перво­на­чально он съез­дил в Канаду, к духо­бо­рам, посмот­рел, как они живут. Вери­гин, вождь духо­бо­ров, к тому времени стал солид­ным капи­та­ли­стом, да и осталь­ные сектанты жили уже более или менее зажи­точно. А они эмигри­ро­вали в Канаду где-то на рубеже столе­тия — в 1900 году. Лубков обра­тился к канад­скому прави­тель­ству за разре­ше­нием на пере­езд в Канаду, просил выде­лить ему землю. Однако канад­ское прави­тель­ство, прознав, что лубковцы — сектанты, отка­за­лось дать им землю: мол, своих хватит — есть уже такие. Тогда Васи­лий Семё­но­вич обра­тил свои взоры на юг и послал ходо­ков в Уруг­вай. Уруг­вай земле­де­лия как тако­вого не имел — это сугубо ското­вод­че­ская страна.

Тогдаш­нее прави­тель­ство Уруг­вая было заин­те­ре­со­вано в разви­тии земле­де­лия, и русские крестьяне, не важно, сектанты они или нет, могли стать прекрас­ным приме­ром для уруг­вай­ского насе­ле­ния. Ходоки доби­лись своего, прави­тель­ство давало землю и пригла­шало Лубкова с его «наро­дом» прие­хать. Уруг­ваю нужны были куль­тур­ные земле­дельцы, потому Лубков землю полу­чил срав­ни­тельно легко.

Он развер­нул в 1910 году актив­ную агита­цию среди веру­ю­щих за выезд из России. Он обещал людям Царство Божие на земле. И ему верили. Правда, не все. На стан­ции Тауз Закав­каз­ской желез­ной дороги одна женщина от имени тамош­них ново­из­ра­иль­цев так отве­тила мне (я тогда близко к Лубкову был и выпол­нял его ответ­ствен­ные пору­че­ния):

«Когда мы увидим, что родина наша — не мать нам, а мачеха, что жить в отече­стве станет и вовсе невмо­готу, — тогда только решимся мы поки­нуть Россию. Здесь все мы вспо­ены и вскорм­лены, здесь все наше срод­ствие, наш народ и язык наш от края и до края земли. Там же, на чужбине, вы, отъез­жа­ю­щие, будете, как в лесу дрему­чем, и тоска по родине всегда с вами нераз­лучна будет».

Знали бы вы, Тамара Ивановна, как она была близка к истине! Эта женщина сейчас здесь, в коммуне, — Дарья Евфа­новна Мишина-Овча­ренко. Когда Лубков вернулся в Россию и посе­лился на Маныче, Дарья Евфа­новна вместе со своей доче­рью Марией прие­хала сюда, чтобы жить с едино­вер­цами. Пере­се­ле­ние прохо­дило не совсем так, как любят расска­зы­вать об этом клевреты Лубкова, — мол, в 1912 году с «папой» выехало 2000 семей. Нет, не так мы ехали в землю обето­ван­ную, Лубков уехал в Уруг­вай в 1911 году с сорока семьями самых верных ему людей. В тече­ние 1912 года уехало уже около тысячи семей. Его апостолы сбивали глав семей, решив­ших плыть за океан, в «пятки», то есть вместе по пять чело­век, поку­пали им билеты, и они плыли в неиз­вест­ность. Когда же они там стано­ви­лись на ноги и могли послать денег на пере­езд своей семье, то вызы­вали своих близ­ких в Уруг­вай.

Фото­гра­фии двух семей из секты «Новый Изра­иль». Уруг­вай, 1920-е годы

В тече­ние же 1913 и 1914 годов веру­ю­щие ехали уже за свой счет сами, в том числе и те, кого Лубков за океа­ном видеть бы не хотел. Этот поток был оборван нача­лом первой миро­вой войны. От всех колеб­лю­щихся и сомне­ва­ю­щихся Лубков хотел бы очиститься. Он думал, что просто бросил их в России. В Уруг­вае он отобрал у всех дове­рен­но­сти на движи­мое и недви­жи­мое имуще­ство и стал факти­че­ски един­ствен­ным владель­цем всей собствен­но­сти и капи­та­лов коло­нии. От имени коло­ни­стов вел он все дела с Банком, прибыль клал себе в карман. Короче говоря, заде­лался насто­я­щим поме­щи­ком с несколь­кими тыся­чами крепост­ных. Лавры Вери­гина не давали ему покоя. Мы не имели ника­ких прав. Неугод­ных он мог выгнать из коло­нии без всяких средств к суще­ство­ва­нию. Ведь дове­рен­ность-то у него! И жало­ваться было некому. Потом в России произо­шла рево­лю­ция. Её дыха­ние донес­лось и за океан. В нашей коло­нии стали бывать уруг­вай­ские соци­а­ли­сты. Комму­ни­сты тогда ещё не отде­ли­лись от них. Они сооб­щали нам ново­сти, откры­вали глаза на наше собствен­ное поло­же­ние, среди нас нашлись смелые люди, кото­рые повели борьбу за то, чтобы лишить Лубкова наших дове­рен­но­стей, за то, чтобы каждый хозяин сам вёл расчёты с Банком. Я примкнул к ним. Нас Лубков прозвал макси­ма­ли­стами. Русская комя­чейка в Сан-Ховьеро как раз и возникла из макси­ма­ли­стов.

Всё это бесило Лубкова. Топая ногами, брыз­гая слюной, он кричал: «Лучше бы вы меня самого поса­дили в мешок и пере­мо­лоли все кости, чем снима­ете дове­рен­но­сти! Вы несёте раскол в ново­из­ра­иль­скую общину! Откуда здесь взялся дьявол — враг рода чело­ве­че­ского? Я же бросил его в России! Не иначе как в мешке пере­ехал он через океан!»

Дове­рен­но­сти с Лубкова сняли. Коло­ни­сты изба­ви­лись от его кабалы. Банк отка­зался от посред­ни­че­ства Лубкова, пред­по­чи­тая вести дела непо­сред­ственно с хлебо­паш­цами. Тогда он, пред­видя со време­нем свой полный крах, но обла­дая ещё огром­ным накоп­лен­ным капи­та­лом, решает пере­браться в Параг­вай, захва­тив с собой только самых верных слуг. Но даже самые благо­вер­ные угрюмо молчали. «Папа» остался в полном одино­че­стве. «Что ж, тогда поедем в Россию», — сказал он. В Россию верну­лись бы, пожа­луй, все. Но Лубков брал с собой только избран­ных. У осталь­ных не было средств на пере­езд через океан. Как видишь, в России ему пове­рили…

Итак, корабль ново­из­ра­иль­ский снова давал трещину, и первым бежал с него капи­тан. Второй раз бросал он людей, прини­ма­ю­щих его за Христа. Могла ли после этого остаться вера в него? Когда боль­ше­вики взяли власть в России, Лубков сказал нам, своим прибли­жён­ным: «И эти сопляки хотят управ­лять Россией — стра­ной, где прожи­вает сто семь­де­сят пять милли­о­нов чело­век? Чхеидзе, Милю­ков — вот кто должен править, вот кто сумеет обес­пе­чить поря­док в стране лапот­ни­ков! А Ленин — это просто пере­пу­ган­ный маль­чик!»

Он обожал Времен­ное прави­тель­ство и старых мини­стров.

«Personas bailando: Candombe». Худож­ник Педро Фигари. Уруг­вай, 1920 год

Перед отъез­дом в Россию в местечке Санта-Мария близ Пайсанду Лубков давал прощаль­ные вечера. Там жила часть веру­ю­щих, самых близ­ких к нему, окопа­лась также бело­гвар­дей­ская эмигра­ция. На один из таких вече­ров случайно попал и я. Мы орга­ни­зо­вали тогда в Сан-Ховьеро русскую школу. Я заку­пил в Пайсанду мебель для школы, погру­зил её на телегу Фёдора Крама­ренки, рассчи­ты­вая с ним же доехать назад. Лубков послед­ние дни в Уруг­вае жил на широ­кую ногу, либе­раль­ни­чал. Я зашёл в бар итальянца Сарини выпить холод­ного пива. Там. браж­ни­чал Лубков со своей компа­нией. Увидев меня, он сказал, что едет в Сан-Ховьеро маши­ной и может попутно подбро­сить меня. Перспек­тива тащиться по пыль­ной, прока­лён­ной, словно печь, пампе меня не особенно прельщала, и потому я согла­сился.

В баре Лубков сказал мне, что проез­дом в Россию он наме­рен во Фран­ции выпу­стить книгу о ново­из­ра­иль­ской общине в Уруг­вае. «Что вы писать будете?» — спро­сил я.

«Всё будем писать».

«Буквально всё?»

Лубков промол­чал. Его молча­ние для меня было слиш­ком крас­но­ре­чи­вым. Вместо того, чтобы в тот же день вернуться домой, мне пришлось два дня протор­чать в Санта-Марии. Не уезжал и Фёдор Крама­ренко, делая необ­хо­ди­мые покупки для своей семьи, а заодно наблю­дая, как это я — ярый макси­ма­лист — поеду в лубков­ской машине.

Лубков запил…

Первый вечер прошел хорошо. На него был пригла­шён бело­гвар­деец Вдови­ков, чтобы сделать прощаль­ные фото­гра­фии. В тот вечер его, как врага боль­ше­ви­ков, клевали единым фрон­том. Лубков пред­став­лялся боль­ше­ви­ком.

«Поез­жайте, поез­жайте в Совде­пию! Чеки­сты дадут вам прику­рить!» — отшу­чи­вался Вдови­ков, кося на своих клиен­тов голу­бые, выпук­лые, как яблоки, глаза. На второй день подвы­пив­ший Лубков набро­сился на меня. «Что же вы, шумели, шумели за совет­скую власть, а толку с вас нету? А вот мы — боль­ше­вики! — стучал он себя кула­ком в грудь. — Едем в Совде­пию коммуну стро­ить».

«Да, когда Россию терзали четыр­на­дцать стран, вы молчали. Мы же присо­еди­няли свой голос проте­ста к голосу всех рабо­чих мира. Боль­шего сделать мы не могли. И сейчас у нас нет ваших капи­та­лов, чтобы выехать на Родину. А вот как вы отно­си­лись к рево­лю­ции? „Боль­ше­вики — сопляки, чтобы управ­лять такой стра­ной, как Россия“. Я не забыл ещё этих ваших слов».

«Emigration». Худож­ник Педро Фигари. Уруг­вай, 1932 год

Из-под чёрного покры­вала фото­ап­па­рата вылез Вдови­ков, хвата­ясь за живот от смеха, с трудом выго­во­рил:

«Пусть, пусть прока­тятся в Совде­пию! Там им пока­жут кузь­кину мать!»

Он брал реванш за вчераш­ние насмешки. «Мы не боимся ни чертей, ни комис­са­ров! — пате­ти­че­ски восклик­нул Лубков. — Сам Господь помог нам очистить зерно от плевел. Мы едем стро­ить на воль­ной земле свобод­ную жизнь. И да помо­жет нам Бог!»

«Вы дума­ете, что и в Совет­ской России будете устра­и­вать такую бескон­троль­щину, как здесь?» — тихо спро­сил я.

«А кто меня будет контро­ли­ро­вать?» — вспы­лил Лубков.

«Да вот такие, как мы, — Ваньки да Гришки», — отве­тил я.

Мой ответ пора­зил его как громом. Он уронил голову на стол и промол­чал весь вечер, думал, очевидно, что же в действи­тель­но­сти ожидает его в России. Видимо, мой ответ поднял всю муть сомне­ний со дна его души.

Кихтенко и другие стали звать Лубкова в общую группу для съёмки. Но он сидел недви­жим.

«Папа! Папа! Что с вами? Ведь всё уже готово».

Кихтенко сказал осталь­ным, кивнув в нашу сторону:

«Это вон они расстро­или папу. Дать бы им сейчас!»

Видя, что компа­ния собу­тыль­ни­ков замыш­ляет что-то против нас, я тихо сказал Фёдору Крама­ренке:

«Пора, Федя, уносить отсюда ноги. В случае чего прыгаем в окно и бежим в комис­са­рию».

Потом я поднялся и не спеша прошёл к выходу, за мной Фёдор. На наше бегство никто не обра­тил внима­ния, все были заняты состо­я­нием вождя. А мы с Крама­рен­ком на его телеге вскоре выехали в Сан-Ховьеро.

Через год мне удалось выгодно реали­зо­вать куку­рузу и овощи с арен­до­ван­ной чакры, и я тоже выехал в СССР. Мой приезд нисколько не обра­до­вал Лубкова. Он не разго­ва­ри­вает со мной при встре­чах. Ну, а я сижу в этой сектант­ской дыре из-за своей дражай­шей сест­рички — всё наде­юсь вырвать её из лубков­ских лап. Лубков хитёр, как чёрт. С ним трудно спра­виться. Готовь­тесь к борьбе осно­ва­тельно, Тамара Ивановна!



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Читайте также наш мате­риал «Христовы воины царя небес­ного (Секта скоп­цов)».

Поделиться