Московское лето 1964-го

Сего­дня в рубрике «На чужбине» хотели бы предо­ста­вить вам возмож­ность попасть в тёплое москов­ское лето 1964 года и посмот­реть на столицу глазами заез­жего моло­дого русского эмигранта Михайло Михай­лова. Как можно дога­даться по его имени, он прие­хал с визи­том в страну, кото­рый ныне нет, из другой ныне несу­ще­ству­ю­щей державы — Югосла­вии. Тогдаш­ний совет­ский глава Никита Хрущёв пытался повер­нуть вспять многие реше­ния преж­него вождя и хотел прими­ре­ния с «мятеж­ной» Югосла­вией. Михай­лов, обла­дав­ший необ­хо­ди­мой квали­фи­ка­цией и будучи русским, был отправ­лен в СССР нала­жи­вать отно­ше­ния между двумя соцстра­нами.

Новая Москва. Худож­ник Юрий Пиме­нов, 1960 год.

Его заметки, соста­вив­шие книгу «Лето москов­ское 1964» — это потря­са­ю­щая возмож­ность взгля­нуть на Москву тех лет свежими и неза­мут­нён­ными глазами русского чело­века. Это уникаль­нее мему­а­ров совет­ских граж­дан — для них Москва слиш­ком привычна. Это уникаль­нее мему­а­ров запад­ных гостей — для них Москва слиш­ком чужда, и все впечат­ле­ния сбива­ются в одну кучу. Это уникаль­нее мему­а­ров старых бело­эми­гран­тов, посе­тив­ших Москву — те погру­жены в посто­ян­ные срав­не­ния с прошлым.

Моло­дой Михайло Михай­лов, родив­шийся в 1933 году в Коро­лев­стве Югосла­вия и нико­гда до этого не бывав­шей на родине пред­ков, но, разу­ме­ется, слышав­ший и читав­ший про неё, смот­рит на Москву свежими и друже­люб­ными глазами, кото­рые бесстрастно фикси­руют реаль­ность. Из целой книги я выбрал отдель­ные тема­ти­че­ские главы, связан­ные с описа­нием жизни и быта совет­ской столицы.

Район завтраш­него дня. Худож­ник Юрий Пиме­нов, 1957 год.

Прежде всего — ничто не похоже на то, что ожидает и пред­став­ляет себе чело­век, чита­ю­щий и запад­ную и совет­скую печать.

На улицах стоят боль­шие цистерны, из кото­рых разли­вают русский наци­о­наль­ный напи­ток — квас.

На каждом шагу — авто­маты с гази­ро­ван­ной водой. Стакан чистой гази­ро­ван­ной воды — копейка, с мали­но­вым соком — 3 копейки.

На стенах домов рекламы и плакаты — высту­пает испол­ни­тель запад­ных мело­дий Эмиль Хоро­вец.

В каждом квар­тале — амбу­ла­то­рия для вытрезв­ле­ния пьяных — «вытрез­ви­тель». Вече­ром пьяные встре­ча­ются часто. Днём подхо­дят трез­вые, просят заку­рить. Очевидно здесь это принято, так как сига­реты недо­ро­гие, хотя, как правило, плохие. Когда в табач­ные лавки посту­пают болгар­ские «Солнце», люди стано­вятся в очередь и берут по несколько десят­ков коро­бок.

На окра­и­нах города ночью опасно выйти на улицу, несмотря на много­чис­лен­ные патрули свое­об­раз­ной народ­ной охраны — «дружин­ни­ков».

Метро не подда­ётся описа­нию. Через каждую минуту или полторы подхо­дит поезд и всё действует безот­казно.

На каждом углу — спра­воч­ный киоск. За две копейки вы узна­ете о номе­рах авто­бу­сов, трол­лей­бу­сов, о линии метро, кото­рые вас доста­вят к жела­е­мой цели.

Шампан­ское продают в разлив и можно пить у стойки. А Москва действи­тельно огромна. По вели­чине сего­дня она зани­мает пятое место в мире. После Нью-Йорка, Лондона, Токио и Шанхая.

Но люди в отно­ше­ниях друг с другом неве­ро­ятно грубы. Сядете в ресто­ране за свобод­ный стол, а офици­ант заорёт: «Разве не видите, что вон тот там не полно­стью занят, что вы, ослепли!» То же самое в лавках, в 3 авто­бу­сах, трам­ваях. Правда, не по отно­ше­нию к иностран­цам.

В отеле на Котля­рев­ской набе­реж­ной, в кото­рый я хотел пере­ехать, потому что он в самом центре города, несмотря на то, что я пока­зал офици­аль­ную путёвку, служа­щая в приём­ной даже не поже­лала со мной объяс­няться: «Говорю, нет места, чего ещё здесь стоите?» Когда я вынул паспорт, начала изви­няться:

— Простите, я поду­мала, что вы русский.

И место нашлось.


Москва 1965 года глазами British Pathe

Много ли моск­вичи читают? Я ежедневно, нахо­дясь в вагоне метро по часу-полтора, считал людей с книгой в руках. На 20–30 чело­век в вагоне читают книги трое-четверо. Газеты — почти никто. Это и понятно. Совет­ские газеты всё ещё не инте­ресны. Может быть потому люди и читают книги, хотя кажется, что и в других стра­нах, в боль­ших горо­дах, где прихо­дится беско­нечно сидеть в метро, тот же процент читал бы книги, — при усло­вии, что газеты были бы похожи на совет­ские. В руках видна только «Вечер­няя Москва». В ней есть программа кино, объяв­ле­ния о растор­же­нии браков, о защите диссер­та­ций и т.п.

Метро­по­ли­тен «имени Ленина», Централь­ная библио­тека «имени Ленина» и даже Москов­ский «ордена Ленина» — цирк! Чуднó, как люди не заме­чают: то, что часто, слиш­ком часто повто­ря­ется, теряет всякое значе­ние…

В ресто­ра­нах, мага­зи­нах, авто­бу­сах, музеях, на желез­но­до­рож­ных стан­циях и аэро­дро­мах, везде, везде — крас­ные доски. На них — одна из двух надпи­сей. Первая: «здесь рабо­тает бригада комму­ни­сти­че­ского труда». Вторая: «здесь рабо­тает бригада, борю­ща­яся за звание бригады комму­ни­сти­че­ского труда».

Одна­жды иду по улице Горь­кого и вижу женщин, толка­ю­щихся в очереди. Это прода­вали дамские зонтики. Литр водки стоит столько же, сколько шесть боль­ших долго­игра­ю­щих пласти­нок, и я не пони­маю, откуда столько пьяных. Вообще элек­тро­при­боры и фото­ап­па­раты очень дёшевы, а текстиль, обувь и водка — непо­нятно дороги.

Часто встре­ча­ются «гомео­па­ти­че­ские» аптеки.

А перед мавзо­леем Ленина на Крас­ной площади — огром­ная очередь, между прочим, создан­ная искус­ственно. Дело в том, что мавзо­лей открыт только с 11 до 14 часов и то не каждый день. Прини­мая во внима­ние шести­мил­ли­он­ное насе­ле­ние Москвы и беско­неч­ные деле­га­ции из провин­ции, неуди­ви­тельно, что в тече­ние этих корот­ких часов скап­ли­ва­ется боль­шая очередь. Внутри чело­век ощущает какое-то стран­ное, если можно так выра­зиться, — мисти­че­ское чувство. Лежит под стек­лом не кто иной, как Ленин, видна щетина на небри­тых щеках. Торже­ствен­ная тишина. И всё же чело­век не уверен — а может быть он из воска. Очевидно нет, воско­вой выгля­дел бы более есте­ственно. В мавзо­лее через каждые два шага стоят солдаты и внима­тельно наблю­дают за руками посе­ти­те­лей и следят за каждым вашим движе­нием. С собой нельзя брать ника­ких вещей.

В Третья­ков­ской гале­рее, в зале, где выстав­лены произ­ве­де­ния соци­а­ли­сти­че­ского реализма, служа­щая гале­реи сказала мне: «Знаете, на это здесь и я не смотрю, но целыми ночами не могу выйти из скла­дов — если бы вы знали, какая красота! Вы ещё молоды, вы ещё увидите эти картины выстав­лен­ными здесь». Нас прервали и я так и не узнал, о каких именно карти­нах шла речь.

Газеты атако­вали моло­дого худож­ника Глазу­нова, чьи картины как раз выстав­ля­лись в Москве. Я пытался на неё попасть. Невоз­можно — очереди как перед мавзо­леем. Осталь­ные выставки — пустуют. И не зря.

На клад­бище Ново­де­ви­чьего мона­стыря лежит поло­вина русской исто­рии. Нашёл могилу Влади­мира Соло­вьёва. Кто-то забо­тится о ней — на могиле цветы.

В Москве сего­дня 40 действу­ю­щих церк­вей. Они пере­пол­нены, трудно протол­каться! Посе­щают их глав­ным обра­зом пожи­лые мужчины и женщины, есть и девушки.

Особый аттрак­цион — так назы­ва­е­мые «парки куль­туры и отдыха», в особен­но­сти Централь­ный парк имени Горь­кого. Это громад­ные озеле­нён­ные комплексы, напол­нен­ные разно­об­раз­ными аттрак­ци­о­нами, что-то вроде венского «Пратера». На много­чис­лен­ных откры­тых сценах ежедневно бесплат­ные вокаль­ные и инстру­мен­таль­ные концерты, народ­ный фольк­лор в испол­не­нии как различ­ных люби­тель­ских обществ, так и извест­ных профес­си­о­на­лов. Крутятся кару­сели, танце­валь­ные оркестры играют мело­дии, бывшие у нас в моде пятна­дцать лет тому назад (играли «Тико-Тико» и «Домино» и я вспом­нил моло­дость), девушки танцуют парами. И вообще на каждом шагу заметно, что в Совет­ском Союзе женщин гораздо больше, чем мужчин. Сейчас женщин на 20% больше, чем мужчин, и процент этот всё увели­чи­ва­ется. К этому следует приба­вить, что боль­шое коли­че­ство моло­дых людей — в армии и на разных сибир­ских строй­ках.

По вече­рам в парке им. Горь­кого часто устра­и­вают фейер­верки. Хлеба и зрелищ! Между тем более зажи­точ­ные моск­вичи прово­дят досуг иначе. Боль­шая часть «высшего обще­ства» всё лето прово­дит в неболь­ших лесных посел­ках, в дере­вян­ных домах, так назы­ва­е­мых «дачах», невда­леке от Москвы. Утром едут на работу, вече­ром элек­трич­кой возвра­ща­ются на дачу.


МГУ

Совет­ская открытка начала 1960-х со зданием Москов­ского универ­си­тета

Москов­ский госу­дар­ствен­ный универ­си­тет…

Гран­ди­оз­ное здание на Ленин­ских горах. На самом деле ника­ких гор нет. Мест­ность просто немного возвы­ша­ется над централь­ной частью Москвы. Универ­си­тет — достой­ный памят­ник пери­оду «культа». В том же стиле, как и «Дворец куль­туры» в Варшаве. Нефунк­ци­о­наль­ный мамонт — громада со шпилем высо­той в 30 метров и огром­ной звез­дой наверху. И на каждом углу — башни, а на башнях, на громад­ной высоте — статуи. Глав­ное ощуще­ние при виде здания — чувство беспо­мощ­но­сти и собствен­ной незна­чи­тель­но­сти. В Италии я видел небо­скрёбы и бóль­ших разме­ров, но они не произ­во­дили такого злове­щего впечат­ле­ния.

В крыльях здания нахо­дятся студен­че­ские обще­жи­тия. Студенты ничем не отли­ча­ются от югослав­ских. Разница лишь в том, что они рабо­тают не разнос­чи­ками молока, а коче­га­рами и ночными сторо­жами. Каждый изво­ра­чи­ва­ется как знает и умеет. Гово­рят, что процент абор­тов среди студен­ток очень велик. Встре­ча­ется боль­шое коли­че­ство чёрных и азиа­тов. Отно­ше­ния с чёрными натя­ну­тые, в особен­но­сти после негри­тян­ской демон­стра­ции на Крас­ной площади прошлой зимой.

— К нам прислали одну буржу­а­зию, — сказал о чёрных студен­тах мой офици­аль­ный гид, симпа­тич­ный сиби­ряк Олег Мерку­лов.

Студенты — несмотря на то, что им посто­янно угро­жают ссыл­кой на годик-другой в так назы­ва­е­мые трудо­вые лагеря, — почти ничего не боятся. Открыто диску­ти­руют обо всём, без страха крити­куют недо­статки в своей стране. Правда — ещё до сих пор суще­ствует неко­то­рая взаим­ная подо­зри­тель­ность. Так, один студент, с кото­рым я подру­жился, преду­пре­дил меня, что другой, его коллега — «стукач», донос­чик.

Через несколько дней тот другой студент сказал мне то же самое о первом! Но все они опти­ми­сты и все считают, что жизнь в стране с каждым днём стано­вится лучше и свобод­нее. Удивило меня и то, что никто не обра­щает внима­ния на группки, распе­ва­ю­щие на ступе­нях лест­ниц во весь голос тюрем­ные и конц­ла­гер­ные песни. Через иностран­ных студен­тов, — а их в МГУ около тысячи, — посту­пают иностран­ная пери­о­ди­че­ская печать, книги и пластинки, так что нет больше преж­ней стро­гой изоля­ции. Необы­чайно попу­ля­рен джаз всех видов, пластинки пере­про­дают по высо­ким ценам, пере­сни­ма­ются магни­то­фон­ные ленты — несмотря на то, что против джаза всё ещё ведётся полу­офи­ци­аль­ная кампа­ния (пластинки с твистом на совет­ской границе у совет­ских граж­дан отби­ра­ются). Между тем срав­ни­тельно недавно начала рабо­тать радио­стан­ция «Юность», транс­ли­ру­ю­щая пере­дачи для моло­дёжи, кото­рая открыто куль­ти­ви­рует джазо­вую музыку. Студенты, как всегда и везде, явля­ются аван­гар­дом всего нового.

Я встре­тил моло­дых и неиз­вест­ных поэтов, обожа­ю­щих Андрея Белого, кото­рый до сих пор не пере­из­да­ётся, почи­та­те­лей абстрак­ций Мале­вича, гово­рил со студен­тами, хорошо знако­мыми с Кафкой и даже видел люби­те­лей набо­ков­ской «Лолиты». Одного лишь я не встре­чал среди студен­тов МГУ — я не встре­тил ни одного после­до­ва­теля догма­ти­че­ского соцре­а­лизма.


Фильмы


Сценка с юным поющим Михал­ко­вым в одной из лучших коме­дий про столицу — «Я шагаю по Москве» 1964 года режис­сёра Геор­гия Дане­лии.

Муж Жирмун­ской расска­зал мне о насто­я­щем кавар­даке вокруг фильма «Застава Ильича» (так назы­ва­ется одна из площа­дей Москвы). Дело в том, что три года тому назад режис­сёр Марлен Хуциев снял по сцена­рию Генна­дия Столи­кова фильм о конфликте самого моло­дого совет­ского поко­ле­ния с отцами, фильм, о кото­ром все, кому удалось его просмот­реть, гово­рят, что это — шедевр. Но партий­ная комис­сия не выпу­стила его на экраны по той причине, что «конфликта отцов и детей у нас не суще­ствует». В особен­но­сти был возму­щён Хрущёв, глав­ным обра­зом завер­ши­тель­ной — несу­щей глав­ную идею фильма — сценой. Эта сцена выгля­дит так: глав­ный герой фильма, совре­мен­ный совет­ский юноша, попал в труд­ную ситу­а­цию и ночью ему присни­лось, что он нахо­дится в доте во время войны и разго­ва­ри­вает со своим отцом как раз в ту самую ночь перед атакой, во время кото­рой его отец пал. Юноша спра­ши­вает отца: «Отец, что мне делать?», а отец отве­чает вопро­сом: «Сколько тебе лет, сын?» Сын: «Двадцать три». Отец: «Так зачем ты меня спра­ши­ва­ешь, мне двадцать один».

Симво­лика ясна — каждый отве­чает сам за себя и никто не может думать за другого и что бы то ни было за него решать.

Хрущёв по поводу этой сцены возму­щенно произ­нес: «Даже живот­ные не остав­ляют своих детей на произ­вол судьбы, а в фильме это делает совет­ский чело­век!»

Но фильм вскоре выйдет с незна­чи­тель­ными изме­не­ни­ями, а завер­ши­тель­ная сцена оста­нется, как была.

В этом году больше всего внима­ния привле­кали фильмы из совре­мен­ной жизни — «Я шагаю по Москве» и «Чело­век идёт за солн­цем». В послед­нем особенно неожи­дан­ной была прекрас­ная элек­трон­ная аван­гар­дист­ская музыка моло­дого киев­ского компо­зи­тора. И, конечно, как раз за музыку фильм и крити­ко­вали.

Но наивыс­шую похвалу публики и моло­дых крити­ков заслу­жил новый кино­фильм — «Гамлет» в поста­новке ленин­град­ского режис­сёра Козин­цева. Я думаю, что моло­дой артист Смок­ту­нов­ский испол­нил роль Гамлета не хуже Лоуренса Оливье. Смок­ту­нов­ского считают типом «арти­ста-интел­лек­ту­ала». Действи­тельно, силь­ное, неза­бы­ва­е­мое впечат­ле­ние Смок­ту­нов­ский произ­во­дит тем, что мини­маль­ными, едва замет­ными оттен­ками в голосе, в выра­же­нии лица вносит новую жизнь в драму Гамлета. Там, где другой артист играл бы «крещендо», Смок­ту­нов­ский микро­ско­пи­че­скими, «гомео­па­ти­че­скими» дозами выра­зи­тель­ных средств создаёт потря­са­ю­щую реаль­ность траге­дии. Боль­шое впечат­ле­ние произ­во­дит музыка, напи­сан­ная Шоста­ко­ви­чем. Роль Офелии сыграла дочь извест­ною русского поэта и шансо­нье Вертин­ского, кото­рый в 1943 году по личному разре­ше­нию Сталина вернулся из эмигра­ции. Почти все студенты, с кото­рыми я гово­рил, в восторге от «Гамлета». Свет­лана Сару­ха­нова — секре­тарь комсо­моль­ской орга­ни­за­ции Ленин­град­ского универ­си­тета, кото­рая мне пока­зы­вала Ленин­град, — узнав, что я не видел фильма, пришла в ужас и наста­и­вала на том, чтобы я непре­менно его посмот­рел. Она видела его трижды и несколько раз повто­рила:

— Это фильм как раз о нас, да, да, о моло­дёжи!

Кстати, здесь в Ленин­граде я хотел наве­стить знаме­ни­того Черка­сова — испол­ни­теля ролей Ивана Гроз­ного и Алек­сандра Невского из филь­мов Эйзен­штейна, полу­чив­шего в этом году Ленин­скую премию. Но мне удалось пого­во­рить с ним только по теле­фону. Он как раз уезжал на дачу, а я на следу­ю­щий день улетал назад в Москву. Черка­сов сейчас гото­вится к роли Каре­нина в новом кино­фильме «Анна Каре­нина».

В москов­ских кине­ма­то­гра­фах — их более вось­ми­де­сяти — пока­зы­вают и запад­ные фильмы. «Развод по-итальян­ски» — в двадцати девяти теат­рах. Затем «Тайны города Парижа», «Фанфан — ля ля» с Жера­ром Филип­пом и многие другие. Труд­нее всего — из-за толчеи — попасть на амери­кан­ский ковбой­ский фильм с Джюлем Брюн­не­ром — «Семеро прослав­лен­ных».

Также очень попу­лярны корот­ко­мет­раж­ные сати­ри­че­ские полу­до­ку­мен­таль­ные фильмы на злобу дня. Выхо­дят они под общим назва­нием «фитиль» и нуме­ру­ются поряд­ко­выми номе­рами.


Театры

Сцена из спек­такля Констан­тина Симо­нова «Четвёр­тый». Слева направо: Олег Ефре­мов, Влади­мир Заман­ский, Игорь Кваша, Пётр Щерба­ков. Театр «Совре­мен­ник», 1 января 1961 года.

Из 30 москов­ских теат­ров в июне рабо­тала только поло­вина. В осталь­ных гостили ансам­бли из провин­ции.

Мои друзья, студенты Гитиса (Госу­дар­ствен­ного инсти­тута теат­раль­ного искус­ства), с кото­рыми я позна­ко­мился на Загреб­ском фести­вале студен­че­ских теат­ров в 1963 году (свет неве­лик!), теат­раль­ные энту­зи­а­сты и фана­тики, без сомне­ния были наибо­лее компе­тент­ными совет­ни­ками по части того, что можно выбрать из сотни различ­ных программ в теат­рах столицы.

К сожа­ле­нию, все сошлись на том, что этот сезон был чрез­вы­чайно скуд­ным на инте­рес­ные поста­новки и что есть только два-три спек­такля, кото­рые следует посмот­реть. Во-первых, — и это во что бы то ни стало, — на любое пред­став­ле­ние театра «Совре­мен­ник». Кое как мне удалось проник­нуть в этот театр на пред­став­ле­ние «Сирано де Берже­рак» Ростана. Сам по себе спек­такль, несмотря на прекрас­ных акте­ров, не привлёк бы такого внима­ния моск­ви­чей, если бы театр «Совре­мен­ник» не произ­во­дил попы­ток модер­ни­зи­ро­вать зако­сте­не­лую тради­цию русской сцены, кото­рая ни на йоту не изме­ни­лась со времени «Прогулки в Россию» Крлежи (Миро­слав Крлежа — круп­ный югослав­ский писа­тель и лите­ра­ту­ро­вед. — Ред.) и разру­шить много­лет­ний шаблон «реализма по Стани­слав­скому». Именно поэтому спек­такль «Сирано де Бержа­рак» вызы­вал бурное вооду­шев­ле­ние публики. У актё­ров были разно­цвет­ные бороды и волосы (зелё­ные, фиоле­то­вые, синие, крас­ные, оран­же­вые); оформ­ле­ние сцены было едва заметно, едва обозна­чено и стили­зо­ванно, а действие проис­хо­дило иногда в самом зале, среди зрите­лей.

Через день в Худо­же­ствен­ном театре (МХАТ) я смот­рел пьесу плодо­ви­того, но не очень даро­ви­того писа­теля Д. Гранина «Иду на грозу», пьесу, кото­рая поль­зо­ва­лась почти самым боль­шим успе­хом в прошлом сезоне. Просто неве­ро­ятно, что «худож­ники» могут ставить столь глупые и скуч­ные спек­такли, а публика смот­реть и не свистеть. Это так назы­ва­е­мая «произ­вод­ствен­ная» драма, где основ­ной конфликт между геро­ями проис­хо­дит в плане борьбы за стро­и­тель­ство или изоб­ре­те­ние или пере­вы­пол­не­ние плана. Но в то время как Дудин­цеву в его романе конфликт инже­нера Лoпат­кина с техни­че­ской бюро­кра­тией служил сред­ством для изоб­ра­же­ния более глубо­кой экзи­стен­ци­о­наль­ной траге­дии геро­и­че­ского одиночки в тота­ли­зи­ро­ван­ном обще­стве, — в произ­ве­де­ниях Гранина и беско­неч­ного числа ему подоб­ных, под тонкой поверх­но­стью натя­ну­того и психо­ло­ги­че­ски необос­но­ван­ного конфликта, скры­ва­ется одна пустота. И тщетны были стара­ния мхатов­цев запол­нить эту пустоту, и веро­ятно именно для запол­не­ния ваку­ума режис­сёр прибег ко всем возмож­ным сцени­че­ским эффек­там — зритель даже видит в полёте само­лёт, в кото­ром проис­хо­дят неко­то­рые сцены (вот, действи­тельно, вели­кое мастер­ство!), гремят громы, блещут молнии — и всё похоже на очень, очень плохой фильм.

В Москов­ском театре сатиры я смот­рел коме­дию в двух действиях Афана­сия Салын­ского «Ложь для узкого круга», о кото­рой совет­ская печать много писала, а один критик даже назвал её совет­ским «Тартю­фом». Одна женщина, узнав, что чело­век, за кото­рого она когда-то должна была выйти замуж и кото­рый погиб на фронте, недавно объяв­лен героем, — заяв­ляет, что отец её неза­кон­но­рож­ден­ной дочери именно этот герой. Поскольку эта женщина одно­вре­менно руко­во­ди­тель обла­сти — она наде­ется извлечь для себя поли­ти­че­скую выгоду. В это время появ­ля­ется какой-то тип, кото­рый утвер­ждает, что покой­ный не был героем, а был преда­те­лем. Геро­иня пуга­ется и заби­рает назад заяв­ле­ние об отцов­стве героя. Ката­строфа насту­пает в тот момент, когда одно из поло­жи­тель­ных действу­ю­щих лиц — сотруд­ник госу­дар­ствен­ного архива и бывший энка­ве­дист (это подчёрк­нуто) разоб­ла­чает клевет­ника и спасает честь мёрт­вого героя. Всё это очень убого, натя­нуто, а сатира до такой степени мягкая, что не хлещет, а погла­жи­вает.

Четвёр­тый спек­такль — драма И. Голо­сов­ского «Хочу верить», кото­рую я смот­рел в поста­новке Ленин­град­ского театра им. Ленсо­вета, пока­зался мне немного более инте­рес­ным. Правда, фабула близка к крими­нально-психо­ло­ги­че­ской драме; дело идёт о восста­нов­ле­нии репу­та­ции женщины, обви­нён­ной в том, что она во время войны сотруд­ни­чала с окку­пан­тами. Но глав­ная мысль вещи, — то, что, несмотря на всевоз­мож­ные факты и мате­ри­аль­ные дока­за­тель­ства, наибо­лее верным мери­лом всё же оста­ются ощуще­ние и инту­и­ция, — в какие-то моменты прида­вала драма­ти­че­скому конфликту силу и глубину.

Но самым инте­рес­ным пере­жи­ва­нием была без сомне­ния, драма С. Алёшина «Палата» в москов­ском Малом театре, драма, кото­рая в 1963 году была постав­лена на 44-х сценах страны 1320 раз и заняла четвёр­тое место в списке спек­так­лей, наибо­лее часто сыгран­ных в сезоне (согласно утвер­жде­нию журнала «Театр» №7 за 1964 год, стр. 23).

Действие драмы проис­хо­дит в боль­нице, где в одной палате лежат три чело­века, кото­рых, кроме врача, иногда наве­щают родствен­ники. Действу­ю­щих лиц очень мало, но и на них отра­жа­ется тяжё­лое насле­дие «культа Сталина». Проис­хо­дит конфликт между двумя боль­ными — ответ­ствен­ным руко­во­ди­те­лем Прозо­ро­вым и писа­те­лем Нови­ко­вым. Разго­вор проис­хо­дит без свиде­те­лей и поэтому он полно­стью откро­ве­нен. На упрёк писа­теля Нови­кова в «руко­во­ди­тель­ской занос­чи­во­сти» Прозо­ров откры­вает своё лицо:

«Прозо­ров: А то, что гово­рил Сталин, вы, конечно, уже забыли?
Нови­ков: К сожа­ле­нию, я помню это очень хорошо.
Прозо­ров: А вы, веро­ятно, из этих… Вы не были в заклю­че­нии?
Нови­ков: А вы кто?
Прозо­ров: А я из тех, кто считает, что неко­то­рых не следо­вало выпус­кать на свободу. В особен­но­сти таких, как вы, писа­те­лей. Возятся с вами, сове­ту­ются, убеж­дают, выслу­ши­вают ваше мнение. А вы распу­стили языки. Препи­ра­е­тесь, рассуж­да­ете, лезете со своими сове­тами. Пока­зали бы вам до 1953 года. Вас бы… (пока­зы­вает рукой: зажали бы)».

Облик сталинца в этой драме изоб­ра­жен неми­ло­серд­ной кистью. Прозо­ров отвра­ти­те­лен, он дохо­дит до того, что цинично бросает Нови­кову, гото­вя­ще­муся к тяжё­лой сердеч­ной опера­ции:

— А вы отсюда не выйдете. Умрёте под ножом. Я это слыхал в пере­вя­зоч­ной. Сдох­нете!

В драме ничего не сказано об исходе опера­ции Нови­кова, но в ней пока­зано нечто другое: выздо­ро­вев­ший Прозо­ров упако­вы­вает свои чемо­даны и отправ­ля­ется домой. Успех драмы пока­зы­вает, что театр может суще­ство­вать только в том случае, если он активно участ­вует в реше­нии живо­тре­пе­щу­щих проблем обще­ства и лично­сти.

Но театры пере­пол­нены даже тогда, когда идут «произ­вод­ствен­ные» спек­такли, скуч­ные и стерео­тип­ные. Этот факт очень трудно объяс­нить. Ни в Югосла­вии, ни в Запад­ной Европе такие пред­став­ле­ния не собрали бы публику даже на второе пред­став­ле­ние. Они, я думаю, другого не заслу­жи­вают. А вот совет­ские театры пере­пол­нены. Как будто у совет­ской публики суще­ствует какое-то непре­одо­ли­мое стрем­ле­ние к жизни, к пере­ме­нам, к чему-то необыч­ному — и отсюда стрем­ле­ние в театр вне зави­си­мо­сти от каче­ства репер­ту­ара. Ничем другим невоз­можно объяс­нить эти вечно пере­пол­нен­ные залы (следует учесть и тот факт, что боль­шин­ство теат­ров даёт два пред­став­ле­ния ежедневно!).

И, несмотря на это, совет­ские театры сего­дня — за редкими исклю­че­ни­ями — музеи. Как раз попу­ляр­ность «Совре­мен­ника», смело вводя­щего новое (конечно, это выра­же­ние действи­тельно здесь только в отно­ше­нии к совет­ской сцене), пыта­ю­ще­гося сцени­че­ским путем реаби­ли­ти­ро­вать Мейер­хольда и Таирова, пока­зы­вает, что совет­ская сцена неми­ну­емо должна пере­жить теат­раль­ную рево­лю­цию.

Москов­ские студенты несколько лет тому назад пыта­лись ставить Ионе­ско, а сего­дня доби­ва­ются боль­ших успе­хов, ставя Брехта, кото­рый для совет­ского театра «черес­чур нова­тор». Верю, что через несколько лет на совет­скую сцену бурно ворвутся фран­цуз­ские аван­гар­ди­сты. Именно там они необ­хо­димы более, чем где-либо, — они разру­шат все сцени­че­ские музеи.


Загорск

Общий вид архи­тек­тур­ного ансам­бля «Троице-Серги­ева лавра», 1970-е. Из комплекта откры­ток «Загор­ский музей-запо­вед­ник» из серии «Памят­ные места СССР» изда­тель­ства «Планета» 1981 года.

В семи­де­сяти кило­мет­рах от Москвы нахо­дится горо­док Загорск, в кото­ром нахо­дится знаме­ни­тая Троице-Серги­ев­ская лавра — комплекс церк­вей и мона­сты­рей XIII века. Несмотря на то, что иностранцы не имеют права без разре­ше­ния отъез­жать от Москвы дальше, чем на 30 кило­мет­ров, мой офици­аль­ный гид мне разре­шил съез­дить в Загорск. Сам он в это время был занят.

Среди живо­пис­ной и буйной зелени неболь­шого городка (в кото­ром, кстати сказать, чело­век нигде не имеет возмож­но­сти присесть, чтобы напи­сать открытку или отдох­нуть, так как по совет­скому обычаю ника­ких буфе­тов или ресто­ра­нов не суще­ствует — люди не привыкли «терять время»), на возвы­ше­нии, окру­жен­ная старин­ной крепост­ной стеной, лавра — деся­ток церков­ных купо­лов. Внутри самой лавры несколько зданий зани­мает Госу­дар­ствен­ный анти­ре­ли­ги­оз­ный музей. В лавру прихо­дят люди за несколько сот кило­мет­ров, и её церкви всегда пере­пол­нены. Приез­жают сюда и иностранцы. И именно анти­ре­ли­ги­оз­ный музей в гнезде церк­вей симво­ли­зи­рует отно­ше­ние власти к рели­гии.

Конечно, суще­ство­ва­ние музея, — демон­стра­тивно броса­ю­ще­гося в глаза в атмо­сфере лавры, — ни в коем случае не способ­ствует обра­ще­нию непро­све­щён­ных веру­ю­щих в атеи­стов. Наобо­рот. Музей приво­дит в недо­уме­ние, вызы­вает возму­ще­ние и чело­веку хочется перед ним публично пере­кре­ститься, пусть даже в первый раз в жизни. Он в лавре — хваст­ли­вый пред­ста­ви­тель власти, и только содей­ствует повы­ше­нию авто­ри­тета «служи­те­лей культа», кото­рые вынуж­дены сто раз в день прохо­дить мимо него. Такое отно­ше­ние власти к рели­гии, то есть отказ от предо­став­ле­ния чело­веку права самому свободно опре­де­лять, где истина, а где заблуж­де­ние, попра­ние свободы сове­сти — усили­вает и поддер­жи­вает всевоз­мож­ные рели­ги­оз­ные секты.

Совет­ские газеты полны анти­ре­ли­ги­оз­ных статей, памфле­тов, воззва­ний. В этом году ЦК КПСС уже соби­рал два сове­ща­ния, посвя­щен­ные борьбе с рели­гией. Бапти­сты множатся и ежедневно откры­ва­ются новые очаги секты, причём глав­ным обра­зом в рабо­чей среде. Конечно, в подоб­ных ситу­а­циях любое наси­лие только усили­вает секты. Это и проис­хо­дит в СССР, где трудно понять, кто бóль­шие фана­тики: рели­ги­оз­ные сектанты или те «атеи­сты», кото­рые против сектан­тов борются. Потому что — это заме­тил уже Андре Жид и, конечно, Нико­лай Бердяев, — ника­кого атеизма в Совет­ском Союзе нико­гда и не было. Атеизм — полное равно­ду­шие к рели­ги­оз­ному фено­мену. А эта непре­кра­ща­ю­ща­яся фана­тич­ная анти­ре­ли­ги­оз­ная борьба в СССР явля­ется дока­за­тель­ством чего-то другого; а именно, что у совет­ской власти дело идет не об атеизме, а об анти­те­изме. И борьба ведётся крова­вая. Несколько лет тому назад введён поис­тине иезу­ит­ский метод борьбы, так назы­ва­е­мая «инди­ви­ду­аль­ная обра­ботка» людей, о кото­рых стано­вится извест­ным, что они веру­ю­щие. К этим людям «прикреп­ля­ются» один или два чело­века, в чью обязан­ность входит беспре­рыв­ное «просве­ще­ние» своего подопеч­ного — на работе, в клубе и даже на дому. Психи­че­ские истя­за­ния, таким обра­зом, дости­гают куль­ми­на­ции.

Ильи­чёв (совет­ский партий­ный деятель, глав­ный идео­лог анти­ре­ли­ги­оз­ной кампа­нии при Хрущёве. — Ред.) в этом смысле пере­ще­го­лял Сталина. Во время второй миро­вой войны Сталин был вынуж­ден допу­стить неко­то­рую духов­ную свободу. На сред­ства, выру­чен­ные от продажи в США церков­ных ценно­стей, были приоб­ре­тены танки для двух диви­зий, и до 1944 года, — когда Сталин уже полно­стью был уверен в победе и у него не было больше необ­хо­ди­мо­сти кокет­ни­чать с рели­ги­оз­ными чувствами воен­но­слу­жа­щих Крас­ной армии, — на фрон­тах второй миро­вой войны двига­лись колонны танков с белыми крестами, входя­щих в состав двух диви­зий — диви­зии Алек­сандра Невского и диви­зии Дмит­рия Донского.

После войны анти­ре­ли­ги­оз­ное движе­ние приняло ещё боль­шие размеры, чем между двумя войнами. Как известно, послед­ние два года жизни Сталина были самыми мучи­тель­ными в жизни Совет­ского Союза. А между тем даже и Сталин не дога­дался ввести «инди­ви­ду­аль­ную обра­ботку» веру­ю­щих. Это изоб­ре­те­ние послед­них лет. Весной этого года пленум ЦК КПСС принял пред­ло­же­ние Ильи­чёва о введе­нии во всех сред­них школах и на всех факуль­те­тах обяза­тель­ного пред­мета — атеизма. И тогда впер­вые — до этого времени верный партии — видный фран­цуз­ский марк­сист Р. Гароди изме­нил Москве и от имени фран­цуз­ской компар­тии высту­пил против Ильи­чёва. «Като­ли­цизм с обрат­ным знаком» «святой матери москов­ской марк­сист­ской церкви» — налицо. Что всё это не имеет ника­кой связи с рели­гией, а что дело идёт о попытке (к счастью, неудач­ной) уничто­же­ния послед­них остат­ков свободы приня­тия реше­ния чело­ве­ком — дока­зы­ва­ется как раз мето­дами борьбы с рели­гией.

Совет­ские киоски пере­пол­нены самой вуль­гар­ной «атеи­сти­че­ской» лите­ра­ту­рой. «Забав­ное еван­ге­лие», «Забав­ная библия». Журнал «Наука и рели­гия» печа­тает самые дурац­кие изде­ва­тель­ства по поводу самой возмож­но­сти суще­ство­ва­ния свободы рели­ги­оз­ной сове­сти в чело­веке: «Есть ли бог?», «Этот лжец — Иисус Христос», «За стенами духов­ной акаде­мии» и т.д. Всё это, во-первых, глупо. Во-вторых, — напол­нено непри­кры­той нена­ви­стью. И, разу­ме­ется, резуль­тат полу­ча­ется обрат­ный жела­е­мому. В прошлом году «Комсо­моль­ская правда» сооб­щала о бегстве в мона­стырь из одной москов­ской школы группы деву­шек из девяти чело­век. У бедных деву­шек, навер­ное, старо­стой класса или препо­да­ва­те­лем был какой-нибудь фана­тич­ный «атеист-бого­бо­рец». Когда чело­век видит все эти глупо­сти, то ему и самому хочется (назло) уйти в мона­стырь. Насильно с чело­ве­ком ничего и нико­гда нельзя сделать. К счастью! Как гово­рит Нико­лай Бердяев:

«Истина делает чело­века свобод­ным, но чело­век должен свободно принять истину, он не может быть насильно, путем принуж­де­ния приве­ден к ней. Насиль­ствен­ное добро больше не добро, оно превра­ща­ется в зло». (Н. Бердяев. «Миро­со­зер­ца­ние Досто­ев­ского»).


Антисемитизм

Брошюра «Иуда­изм без прикрас». Киев, 1963 год

Без сомне­ния, в СССР суще­ствует силь­ное давле­ние анти­се­мит­ских сил. Россия в этом посто­янно была впереди, хотя этот факт почти всегда замал­чи­ва­ется, что, конечно, ни в коем случае не изле­чи­вает болезни. Когда в начале этого года запад­но­ев­ро­пей­ская печать громо­гласно сооб­щила о появ­ле­нии типично анти­се­мит­ской брошюры Т. Кичко «Иуда­изм без прикрас» (Киев, 1963 г.), в Совет­ском Союзе многих людей это очень удивило. Известно, что в Октябрь­ской рево­лю­ции прини­мало участие боль­шое коли­че­ство евреев, из кото­рых самыми выда­ю­щи­мися были Троц­кий, Каме­нев, Зино­вьев, Радек, Сверд­лов и др. Фашист­ская пропа­ганда всегда отожеств­ляла «боль­ше­ви­ков» и «жидов».

Поэтому появ­ле­ние анти­се­мит­ской брошюры в самой круп­ной соци­а­ли­сти­че­ской стране пока­за­лось непо­свя­щён­ным людям неве­ро­ят­ным.

Между тем, мало изве­стен факт, что, Сталин, как и Гитлер, уничто­жал евреев, хотя нико­гда этого не делал открыто.

Известно, что многие евреи — комму­ни­сты, эмигри­ро­вав­шие из Герма­нии в СССР после прихода к власти наци­стов, в 1939 году, после заклю­че­ния совет­ско­гер­ман­ского пакта о нена­па­де­нии, были пере­даны гестапо. Во время чисток в дово­ен­ные годы боль­шое коли­че­ство евреев исчезло в сибир­ских конц­ла­ге­рях по обви­не­нию в так назы­ва­е­мом «сионизме». Одно­вре­менно был закрыт извест­ный еврей­ский театр в Москве, ликви­ди­ро­вана еврей­ская типо­гра­фия и прекра­щена круп­ная изда­тель­ская деятель­ность на идиш.

Мало известно отно­ше­ние сталин­ского бюро­кра­ти­че­ского аппа­рата к евреям во время второй миро­вой войны. Во время эваку­а­ции зани­ма­е­мых немцами терри­то­рий евреям плано­мерно не выда­вали разре­ше­ния на отход с Крас­ной армией. А каждого, кто бежал от немцев без разре­ше­ния на эваку­а­цию, расстре­ли­вали. Таким обра­зом русские евреи очути­лись между двух огней. Как сооб­щает Григо­рий Климов в своей — пере­ве­дён­ной у нас с деся­ток лет тому назад — книге «Берлин­ский Кремль», в 1941 году таким обра­зом погибло несколько десят­ков тысяч евреев, во время подхода танков Гуде­ри­ана к самой Москве, когда нача­лась всеоб­щая эваку­а­ция столицы.

За послед­ние два-три года перед смер­тью Сталина анти­се­ми­тизм всё усили­вался, и только благо­даря исчез­но­ве­нию «мудрого вождя» прибли­зи­тельно у двадцати москов­ских врачей-евреев оста­лись головы на плечах. Дело в том, что их обви­нили в «попытке отрав­ле­ния» совет­ских руко­во­ди­те­лей. Они живут сейчас в Москве. Один из выда­ю­щихся москов­ских куль­тур­ных деяте­лей расска­зал мне: несмотря на то, что он окон­чил сред­нюю школу с золо­той меда­лью в 1952 году, из-за своего еврей­ского проис­хож­де­ния он не смог посту­пить в Москов­ский универ­си­тет, а вынуж­ден был ехать учиться в провин­цию.

— Самая боль­шая наша траге­дия в том, — сказал он мне, — что мы чувствуем себя русскими.

Сего­дня подоб­ный случай не смог бы повто­риться, хотя на каждом шагу встре­ча­ются «еврей­ские анек­доты», в кото­рых обычно в конфликт входят «комму­нист и еврей», — для привыч­ных поня­тий нело­гич­ное столк­но­ве­ние.

В первый же день моего пребы­ва­ния в СССР мне пришлось испы­тать на собствен­ной шкуре нали­чие анти­се­мит­ских настро­е­ний. Когда в Чопе — совет­ской погра­нич­ной стан­ции — белград­ский вагон прице­пили к совет­скому поезду, я несколько раз прошёлся по всему составу, рассмат­ри­вал вагоны и пасса­жи­ров. Когда я прохо­дил через вагон-ресто­ран, один из сидя­щих за столом пасса­жи­ров что-то громко произ­нёс, но только когда я прошел во второй раз я понял, что это отно­сится ко мне. Подвы­пив­ший мужчина сред­них лет заме­тил мне вслед: «вишь, жидок шляется». Я был настолько пора­жён, что чуть было не подо­шел к нему и не начал объяс­нять, что я не еврей, что мой дед — кабар­ди­нец, а роди­тели — вран­ге­лев­ские бело­эми­гранты. К счастью, я этого не сделал.

Поделиться