Портретная галерея русской эмиграции. Часть III: 1933–1939

Редак­тор рубрики «На чужбине» продол­жает серию мате­ри­а­лов «Порт­рет­ная гале­рея русской эмигра­ции», в кото­рой 21 порт­рет от начала до конца XX века расска­жет 21 исто­рию эмигрант­ской судьбы. Сего­дня — третья часть, вновь затра­ги­ва­ю­щая период до Второй миро­вой войны, период спор­ных и тревож­ных 1930-х годов. Впро­чем, герои порт­ре­тов и худож­ники были увле­чены совсем другими трево­гами, не связан­ными с глобаль­ными поли­ти­че­скими ката­клиз­мами…

Читать первую часть.
Читать вторую часть.


11. Боксёр / портрет Бориса Снежковского (1933 год, Франция, художник Константин Сомов)

Порт­рет моло­дого русского пари­жа­нина Бориса Снеж­ков­ского — это, навер­ное, самый прово­ка­ци­он­ный порт­рет моей подборки. Его автор — извест­ный русский худож­ник первой трети XX века Констан­тин Сомов, выхо­дец из сливок куль­тур­ной столицы России (его отец был храни­те­лем Эрми­тажа).

Сомов действи­тельно любил мужчин, любил эротику и совсем не скры­вал этого на своих полот­нах, но ни в «тюрьме наро­дов», ни в эмигра­ции в Париже никто из совре­мен­ни­ков худож­ника не считал эти акценты чем-то проти­во­ре­чи­вым. Эротика и гомо­эро­тизм были просто одним из элемен­тов реаль­но­сти твор­че­ской богемы и тех, кто насла­ждался их твор­че­ством. Собственно, за прошед­шие сто лет в мире богемы ничего не изме­ни­лось ни в России, ни на Западе. Скорее народ­ные нравы за это столе­тие более прибли­зи­лись к богем­ным нравам.

В России же так полу­чи­лось, что Октябрь­ская рево­лю­ция пере­за­гру­зила многие аспекты жизни, и что каса­ется нравов, если закрыть глаза на хаотич­ный период 1920-х, то русская жизнь стала более пури­тан­ской, чем на Западе.

Дамский туалет­ный столик. Худож­ник Констан­тин Сомов, 1924 год
Чтобы вы пони­мали, Сомов был масте­ром не только в эротике

Констан­тин Сомов был одним из осно­ва­те­лей твор­че­ского объеди­не­ния «Мир искус­ства», рисо­вал для Дяги­лева и вообще был извест­ной фигу­рой Петер­бурга Сереб­ря­ного века. Он и не плани­ро­вал поки­дать Совет­скую Россию, если бы его краси­вой и бога­той жизни не пришёл конец. Нет, у него не ничего не отобрали, он честно трудился на совет­скую державу на куль­тур­ном фронте, поли­тики нико­гда не касался. Но быт одрях­лев­шей бывшей столицы выну­дил его поки­нуть страну.

Авто­порт­рет в зеркале. Худож­ник Констан­тин Сомов, 1928 год

Сомов никуда не бежал, а просто не вернулся из коман­ди­ровки в США в 1923 году. Туда его напра­вили для прове­де­ния продол­жи­тель­ной выставки русских худож­ни­ков и завя­зы­ва­ния куль­тур­ных связей. Сомов отлично потру­дился, меро­при­я­тие прошло успешно, а он просто решил не возвра­щаться. Он не выска­зы­вался ни о поли­тике, ни о боль­ше­ви­ках, а просто вёл, как и прежде, жизнь богем­ного худож­ника, много рабо­тая.

Казац­кий бал. Худож­ник Констан­тин Сомов, 1924 год
В своих днев­ни­ках Сомов писал, что мало кто пони­мает его картины, а читать их надо следу­ю­щим обра­зом: «Женщины на моих карти­нах выра­жают томле­ние любви, на их лицах грусть или похот­ли­вость — отра­же­ние меня самого, моей души, моего влече­ния к мужчи­нам. А их лома­ные позы, нароч­ное их урод­ство — насмешка над самим собой — и в то же время над против­ной моему есте­ству вечной женствен­но­стью».

Осел Констан­тин не в Штатах, а во Фран­ции, в Париже. Помимо того, что это была столица Русского зару­бе­жья, неда­леко от неё, в Норман­дии, жила его вторая поло­винка — краса­вец Мефо­дий Лукья­нов, эмигри­ро­вав­ший ранее.

Порт­рет Мефо­дия Лукья­нова. Худож­ник Констан­тин Сомов, 1918 год
Картина напи­сана ещё в России
Когда в СССР в 1960-е прошла выставка работ Сомова, несмотря на то, что из неё убрали все эроти­че­ские работы, каким-то шестым чувством совет­ские посе­ти­тели дога­ды­ва­лись о тайне худож­ника и спра­ши­вали у орга­ни­за­то­ров выставки в Русском музее: кем же ему прихо­дился этот явный сноб и эстет Лукья­нов?

Дела у Сомова шли неплохо. Его картины отлично прода­ва­лись в Европе, особенно хорошо уходили именно гомо­эро­ти­че­ские работы (публика ведь всегда любит что-то с перчин­кой). Порт­рет «Боксёр» 1933 года — пожа­луй, одна из самых извест­ных работ в этом жанре, но отнюдь не един­ствен­ная, подоб­ных картин у Сомова десятки.

После смерти Мифа (прозвище Медо­фия) в 1933 году, Борис Снеж­ков­ский, несмотря на почти 40-летнюю разницу в возрасте, стано­вится ближай­шим другом и компа­ньо­ном Сомова.

Обна­жен­ный юноша (Б.М. Снеж­ков­ский). Худож­ник Констан­тин Сомов, 1937 год

Хотя принято считать, что Снеж­ков­ский был любов­ни­ком Сомова, есть версия, что они просто дружили, потому как пожи­лой худож­ник к тому времени сильно стра­дал атеро­скле­ро­зом и артри­том и уже вряд ли мог насла­ждаться игри­щами с моло­дым юношей. Разу­ме­ется, он полу­чал удоволь­ствие от пози­ро­ва­ния Снеж­ков­ского для картин, но по сей версии, причи­ной много­чис­лен­ных порт­ре­тов мог быть просто тот факт, что они отлично прода­ва­лись!

Констан­тин Сомов за рабо­той над порт­ре­том Снеж­ков­ского вместе с самим Снеж­ков­ским. Париж, 1930-е годы

Сомов умер в 1939 году во Фран­ции, но не был забыт. С 1960-х годов, уже даже в СССР, стали выхо­дить книги про него и про его твор­че­ство (разу­ме­ется, без фокуса на гомо­эро­тику) и даже прошла пара его выста­вок. Впро­чем, даже сего­дня, по мнению совре­мен­ного русского куль­ту­ро­лога Павла Голу­бева, ориен­та­ция Сомова всё ещё явля­ется прегра­дой к его полно­вес­ному изуче­нию на родине.


12. Портрет графини Ланской (1935, Франция, художник Жан Эдуар Вюйар)

Как и в случае с Бори­сом Снеж­ков­ским, о жизни графини Ольги Ланской нам почти ничего известно. Един­ствен­ный источ­ник откры­той инфор­ма­ции о ней — это анно­та­ция к порт­рету на Sotheby’s.

Если судить по тексту, Ольга Ланская была чемпи­о­ном по гольфу, вышла замуж за худож­ника Андрея Ланского. Эдуар Вюйар, автор порт­рета, писал её на квар­тире Марселя Капфе­рера, кому она прихо­ди­лась любов­ни­цей. Вюйар вспо­ми­нал, что работа над порт­ре­том психо­ло­ги­че­ски далась ему непро­сто. Он нахо­дился один-на-один с этой моло­дой и элегант­ной любов­ни­цей состо­я­тель­ного чело­века, кото­рая сама испы­ты­вала диском­форт от нахож­де­ния наедине с худож­ни­ком в прихо­жей её «папика», кото­рый зака­зал порт­рет.

Чем не вечный сюжет? А ведь многие участ­ники нынеш­него запад­ного куль­турно-поли­ти­че­ского дискурса, как и потре­би­тели их контента, имеют очень стран­ное пред­став­ле­ние о недав­нем прошлом. Порой услы­шишь утвер­жде­ния, что до 1960-х весь Запад жил в «секс-ГУЛАГе», геям прихо­ди­лось скры­ваться, ну а женщины были чуть ли не в рабстве у мужчин и не знали, что такое оргазм.

Как мы знаем по исто­рии преды­ду­щих персо­на­жей, на Западе, да и в Россий­ской импе­рии, было всё в порядке с одно­по­лой любо­вью и сексу­аль­ными похож­де­ни­ями до брака. Что уж гово­рить об эпохе «реву­щих 1920-х», из кото­рой на самом деле и тянутся многие атри­буты, припи­сы­ва­е­мые 1960-м — нарко­тики, свобод­ная любовь, межра­со­вые отно­ше­ния, поп-музыка и Голли­вуд.

Порт­рет Марселя Капфе­рера. Худож­ник Жан Эдуар Вюйар, 1926 год
А это тот самый «папик» восе­мью годами ранее

Вернемся к семей­ству Ланских. Если о самой Ольге сведе­ний мало, то о муже мы знаем немного больше. Андрей Ланской был довольно извест­ным русско-париж­ским худож­ни­ком. Моск­вич 1902 года рожде­ния, из верх­них эшело­нов русского дворян­ства. После неудач на фрон­тах Белой армии на Юге России он в 1920 году пере­ехал в Париж, где сразу же начал карьеру худож­ника. Искус­ству живо­писи успел поучиться ранее в Киеве у буду­щей звезды-эмигрантки Алек­сан­дры Экстер, а с 1921 года, помимо учёбы в худо­же­ствен­ной акаде­мии Académie de la Grande Chaumière, он зани­мался ещё в мастер­ской эмигранта Сергея Судей­кина.

Изна­чально Ланской рабо­тал в стиле прими­ти­визма, однако с конца 1930-х и в особен­но­сти в после­во­ен­ные годы, вместе со своим това­ри­щем-эмигран­том Нико­лаем Сталь фон Голь­ш­тей­ном (он же — Никола де Сталь), Ланской полно­стью уходит в абстрак­ци­о­низм и стано­вятся видным участ­ни­ками этого направ­ле­ния, извест­ным далеко за преде­лами мира русских эмигран­тов.

Розо­вое семей­ство. Худож­ник Андрей Ланской, 1939 год
Примерно в таком стиле выпол­нены картины Ланского до его ухода в абстрак­цию

Оцени­вать живо­пись Ланского и Сталя сложно. Особенно когда узна­ёшь, что ЦРУ после войны через супер­сек­рет­ную программу зани­ма­лись спон­си­ро­ва­нием и продви­же­нием именно этой ветви совре­мен­ного искус­ства. Их целью было пока­зать Совет­скому Союзу и совет­ской интел­ли­ген­ции, что в США истин­ная свобода, в том числе и твор­че­ства, в отли­чии от «зако­сте­не­лого» СССР с его «скуч­ным» соцре­а­лиз­мом. Особый фокус был направ­лен на совет­ских нефор­ма­лов из мира искус­ства.

Трое на синем фоне. Худож­ник Андрей Ланской, 1939–1949 годы

Ланской и Сталь, как и амери­кан­ские абстрак­ци­о­ни­сты (Марк Ротко, Виллем де Кунинг, Джек­сон Поллок — сплошь и рядом левых взгля­дов), разу­ме­ется, нико­гда не рабо­тали на ЦРУ, но их карьеры худож­ни­ков сложи­лись не в послед­нюю очередь из-за этой ориги­наль­ной идеи времён «Холод­ной войны». Такая вот забав­ная стра­ница недав­ней исто­рии, о кото­рой стоит помнить.


13–14. Автопортрет Фёдора Изенбека (1934 год, Брюссель) и портрет Юрия Миролюбова (1939 год, Брюссель, художник Фёдор Изенбек)

Авто­порт­рет Фёдора Изен­бека

Из всех сюже­тов данного порт­рет­ного цикла эта — самая непо­вто­ри­мая и забав­ная. Наша басня начи­на­ется в 1919 году на фронте Граж­дан­ской войны, где моло­дой русский офицер Марков­ской диви­зии Фёдор Изен­бек нахо­дит на Харь­ков­щине в одной из разгром­лен­ных дворян­ских усадеб некие древ­ние дощечки, покры­тые надпи­сями неве­до­мого славян­ского шрифта. Уже оказав­шись в эмигра­ции, прожи­вая в Брюс­селе, в 1925 году Изен­бек пока­зы­вает «дощьки» своему това­рищу, исто­рику-люби­телю и публи­ци­сту Юрию Миро­лю­бову. Миро­лю­бов живо инте­ре­су­ется «дощь­ками», но Изен­бек разре­шает Миро­лю­бову их только сфото­гра­фи­ро­вать, впро­чем, не огра­ни­чи­вая сеанс фото­гра­фии одним разом.

Порт­рет Юрия Миро­лю­бова от Фёдора Изен­бека

В 1941 году Изен­бек умирает в Брюс­селе и дощечки пропа­дают. По одной из версий, дощечки прихва­ты­вает не кто-нибудь, а русский немец Марк Шефтель, сотруд­ник Аненербе и профес­сор Брюс­сель­ского универ­си­тета, кото­рый позже продаёт их амери­кан­ским мормо­нам… Неплохо, да? Не беда, что Шефтель — еврей из Подоль­ской губер­нии, кото­рый, как только вошли немцы в Брюс­сель, пулей бежал в США.

Одна из фото­гра­фий «дощек Изен­бека», сделан­ная Миро­лю­бо­вым в 1920-е годы

К тому времени Миро­лю­бов уже на протя­же­нии полу­тора десятка лет c пере­мен­ным успе­хом пытался расшиф­ро­вать язык и шрифт доще­чек. Что же было на них напи­сано? По легенде, на них, на старо­дав­ней славян­ской мове, выдолб­лена исто­рия наших пред­ков, славян-руси­чей, до осно­ва­ния самой Руси в IX веке. Начи­на­ется исто­рия в Семи­ре­чье в IX веке до нашей эры, с праотца Богу­мира, чьи потомки поко­ле­ние за поко­ле­нием после­до­ва­тельно пере­би­ра­ются в Двуре­чье, Сирию, Вави­лон, Скифию, затем Карпаты и нако­нец попа­дают на Днепров­щину. Русичи, соот­вет­ственно, успе­вают побо­роться со всеми — вави­лон­цами, древними евре­ями, греками, готами, гуннами, хаза­рами. Закан­чи­ва­ется исто­рия ожида­емо на Аскольде, Рюрике и Дире.

Белый офицер Алек­сандр Курен­ков в 1919 году в Сибири

Расшиф­ро­ван­ными «дощь­ками» с этой увле­ка­тель­ной исто­рией Миро­лю­бов выстре­лит ближе к сере­дине 1950-х в США, куда он пере­едет в 1954 году. Там из солнеч­ного Сан-Фран­циско он начнёт публи­ко­ваться в русском журнале «Жар-Птица», возглав­ля­е­мом другим бело­гвар­дей­цем, Алек­сан­дром Курен­ко­вым. Одно­вре­менно в те же годы в Австра­лии русский эмигрант второй волны Сергей Пара­мо­нов, профес­сор Канберр­ского универ­си­тета, публи­кует «Веле­сову книгу», осно­ван­ную на компи­ля­ции пере­вода доще­чек Изен­бека, фото кото­рых были высланы ему Миро­лю­бо­вым.

Брюс­сель. Худож­ник Фёдор Изен­бек, 1931 год

Что инте­ресно, в конце 1950-х годов Пара­мо­нов отправ­ляет мате­ри­алы по таблич­кам в Славян­ский коми­тет СССР, где их быстро разгро­мили как бело­гвар­дей­скую выдумку и фаль­си­фи­кат. В эмигрант­ской среде «серьёз­ные» люди не были заме­чены в инте­ресе к дощеч­кам, но эмигранты второго-третьего ранга, часто выходцы с Укра­ины (как, напри­мер, львов­ский профес­сор Влади­мир Шаян), охотно прояв­ляли инте­рес к находке. В СССР «Веле­сова книга» начала ходить по рукам уже в 1970-х, но массово пришла на Русь в 1990-е. В итоге ныне это один из фунда­мен­тов родно­ве­рия и неоязы­че­ства по всему бывшему Союзу.

В России учёный истеб­лиш­мент давно разгро­мил «дощьки» и с исто­ри­че­ской точки зрения, и c фило­ло­ги­че­ской. Даже Андрей Зализ­няк прило­жился. На Укра­ине вопрос слож­нее, в целом там более спокойно отно­сятся к изуче­нию всех персо­на­жей, связан­ных с этой исто­рией. Не в послед­нюю очередь потому, что вся эта исто­рия произо­шла на Укра­ине и действу­ю­щие лица родом оттуда же (кроме петер­буржца Изен­бека). При том, что вся четвёрка — Изен­бек, Миро­лю­бов, Курен­ков, Пара­мо­нов — разу­ме­ется, нико­гда себя никем, кроме русских, не считали.

В мастер­ской худож­ника. Худож­ник Фёдор Изен­бек, 1927 год

Ну если отбро­сить претен­ци­оз­ность и взгля­нуть на эту исто­рию в общем и целом?

Пред­по­ло­жим, был некий арте­факт, может быть, и подделка более раннего пери­ода, кото­рую нашёл и вывез ещё 20-летний моло­дой офицер Изен­бек. Позже, в эмигра­ции с Миро­лю­бо­вым, они оба, русские интел­ли­генты, не лишён­ные твор­че­ского таланта, сфор­ми­ро­вав­ши­еся люди, кото­рые нико­гда не станут фран­цу­зами, амери­кан­цами, бель­гий­цами… Они дога­ды­ва­ются, что нико­гда не вернутся на родину, но родина и её исто­рия — это то малое, что у них оста­лось. А тут у них ещё и арте­факт. Разу­ме­ется, они с энту­зи­аз­мом ухва­ти­лись за него.

Фёдора Изен­бека даже и шарла­та­ном нельзя назвать. Он был вполне себе непло­хим худож­ни­ком — выстав­лялся в Брюс­селе и Париже, одна из его картин нахо­ди­лась в домаш­ней гале­рее коро­левы Бель­гии Елиза­веты.

Люби­тель мидий. Худож­ник Фёдор Изен­бек, 1934 год

Стоит ли их осуж­дать? Ведь можно же амери­кан­ским мормо­нам, сайен­то­ло­гам и прочим сектан­там иметь свои церкви и святые книги очень сомни­тель­ного проис­хож­де­ния. Пусть будет место и у фолк-исто­рии, и лучше пусть будет «своя» родная фолк-исто­рия со своими мифами. Юная душа увле­чётся какой-нибудь «Веле­со­вой книгой», но потом придёт и к серьёз­ной исто­ри­че­ской лите­ра­туре и с улыб­кой вспом­нит ту «Веле­сову книгу» как весё­лую забаву из юности.

Фото глав­ных героев в 1930-е годы

На этом я поставлю точку в исто­рии эмигрант­ской сказки. А исто­рии других порт­ре­тов продол­жатся в следу­ю­щий раз.


Читать четвёр­тую часть.

Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться