«Я – человек русский». Иронические скитания «ди-пи» эмигранта

В очеред­ном выпуске нашей архив­ной рубрики пред­став­ляем вам рассказ одного из клас­си­ков второй волны эмигра­ции Бориса Ширя­ева. Вторая волна была, навер­ное, самой трагич­ной, наиме­нее элитар­ной и поэтому наиме­нее плодо­ви­той на твор­че­ство. Потому непло­хая проза, не говоря уже о живо­писи и других видах искус­ства, для пред­ста­ви­те­лей этой волны на вес золота.

Порт­рет Бориса Ширя­ева. Худож­ник Эрнан Торре Реписо. 1950-е года, Арген­тина

У самого Ширя­ева любо­пыт­ная судьба. Он сын москов­ского поме­щика, 1889 года рожде­ния. В Граж­дан­скую войну едва не стал эмигран­том первой волны, бежав в Персию, но оттуда его выгнали сами персы. Попав обратно в Совет­скую Россию в лапы крас­ных, его решил оста­вить в живых началь­ник Турке­стан­ского фронта Михаил Фрунзе, прика­зав ему ухажи­вать за лошадьми, в коих Ширяев неплохо разби­рался.

Ввиду своего проис­хож­де­ния Ширяев уже в начале 1920-х оказался в совет­ских концен­тра­ци­он­ных лаге­рях, кото­рые он почти не поки­дал до сере­дины 1930-х. Однако в 1935 году был осво­бож­дён и даже зани­мался препо­да­ва­тель­ской деятель­но­стью на Север­ном Кавказе. Частично это напо­ми­нает судьбу буду­щего изда­теля Ширя­ева на чужбине Ивана Соло­не­вича, а также клас­сика лагер­ной прозы Варлама Шала­мова. Все они застали ранние совет­ские лагеря, кото­рые, конечно, тоже были соко­вы­жи­мал­кой, но где в гораздо боль­шей степени пред­став­ля­лось возмож­ным выжить и осво­бо­диться.

В 1942 году, когда немцы с румы­нами прихо­дят на Кавказ, Ширяев пере­хо­дит на их сторону и уже с отсту­па­ю­щими немцами марш­ру­том Став­ро­поль — Мели­то­поль — Крым — Белград — Италия после­до­ва­тельно рабо­тает редак­то­ром в колла­бо­ра­ци­о­нист­ских русских газе­тах. Вместе с семьёй он оста­ётся в Италии, где оседает и рабо­тает публи­ци­стом в эмигрант­ском мире до своей смерти в 1959 году.

Неболь­шой рассказ «Я — чело­век русский» — это опти­ми­сти­че­ско-ирони­че­ская исто­рия бегства из России на Запад и после­ду­ю­щих скита­ний героя рассказа, кото­рая нам пока­зы­вает в мини­а­тюре быт и реалии «ди-пи» эмигранта (от «displaced person» — «пере­ме­щён­ное лицо», как назы­вали многих бежен­цев после Второй миро­вой войны).

Бухта Неаполя. Худож­ник Констан­тин Горба­тов. 1934 год, Герма­ния

«Я — человек русский»

От Баньоли, приго­рода Неаполя, до врезав­шейся в море острой косы Поццу­оли весь берег густо усыпан купаль­ными кабин­ками. По вече­рам, когда спадает жара, вагоны трёх веду­щих сюда линий метро, трам­вая и элек­трички выбра­сы­вают крик­ли­вую толпу весё­лых купаль­щи­ков. Кабина стоит двести лир. Нам, баньоль­ским дипий­цам, такой расход не по карману. Да и к чему он, когда можно, выбрав пролёт между кабин­ными посёл­ками, спокой­ней­шим обра­зом пере­лезть через ограду набе­реж­ной, выбрать под нею подхо­дя­щий плос­кий камень и, непри­нуж­дённо распо­ло­жив­шись на нём, поль­зо­ваться всеми морскими радо­стями абсо­лютно бесплатно. Даже инте­рес­нее: тут и медузы, тут и крабы, тут и насто­я­щие неапо­ли­тан­ские лацца­рони, кото­рым амери­кан­ские тури­сты деньги платят за пози­ро­ва­ние перед фото­ап­па­ра­тами.

А выку­пав­шись и постояв в позе Пушкина (по Айва­зов­скому), любу­ясь голу­бе­ю­щим вдали Капри, можно загля­нуть и в прибреж­ную кафе­те­рию. Пол-литра кианти — шесть­де­сят лир, и сиди с ним весь вечер, слушай море, вопли осли­ков, песни бродя­чих певцов — ту Италию, кото­рой ни в Риме, ни во Флорен­ции, ни в Милане уже не увидишь. Неапо­ли­тан­ский юг любит своё прошлое и не хочет с ним расста­ваться.

Сего­дня воскре­се­нье, и я с трудом нахожу место в наби­том купаль­щи­ками кафе-поплавке. Купаль­ный костюм имеет здесь все права граж­дан­ства; выпить чашечку густого кофе или глоток коньяку, а потом опять в голу­бую теплынь волны!

Музы­каль­ных гастро­лё­ров тоже больше, чем в будни, и их репер­туар разно­об­раз­нее. Сейчас вихра­стый парень с гармо­нией, отдав долж­ное тради­ции тягу­чей, как сироп «Санта Лючиа», запла­тил совре­мен­но­сти навяз­чи­вым модным фокс­тро­том, а потом заиг­рал «Катюшу». Это в порядке вещей: после войны «Катюша» успешно конку­ри­рует с уста­рев­шей «Лючией», а «Стенька Разин» даже вытес­няет «Стелла дель маре»…

В вихрах парня что-то не итальян­ское и как будто знако­мое. Где я их видел? Разве вспом­нишь это теперь, разве разы­щешь этот кадр в прошед­шей перед глазами калей­до­ско­пи­че­ской кино­ленте? Но знако­мое… знако­мое…

Парень заки­ды­вает за спину трёх­рядку и теперь к его правой руке малень­кая гармошка, а левой он подно­сит к губам какой-то похо­жий на чёрную рако­вину снаряд. Гармошка взви­ва­ется кверху, стре­ми­тельно опус­ка­ется и начи­нает чётко выго­ва­ри­вать:

Как по улице Варва­рин­ской
Шёл-бежал мужик кома­рин­ский…

А рако­вина подсви­сты­вает ей, как Соло­вей-разбой­ник:

Эх, боярыня ты Марковна,
У тебя ли шуба бархатна…

Брон­зо­вый юноша-купаль­щик в трусах пыта­ется вложиться в залих­ват­ский ритм фокс­тро­т­ной закач­кой, но это не выхо­дит и он начи­нает выко­ла­чи­вать чечётку босыми пятками. Мои соседи подсту­ки­вают пивными круж­ками. Песня русской беспре­дель­ной равнины яркою, пёст­рою лентою вьётся над голу­бым волни­стым зали­вом.

Парень обры­вает лихой подсвист и гордо произ­но­сит:

— Jo sono homo rueso! Я — русский чело­век!

Зате­ряв­шийся в калей­до­скопе кадр выны­ри­вает из пёст­рого месива памяти и стано­вится перед моими глазами.

— Алёша, — кричу я, — Алёша Пшик! Русский чело­век!

Деко­ра­тив­ная часть выныр­нув­шего кадра очень далека от окру­жа­ю­щей нас обста­новки.

Неаполь. Худож­ник Констан­тин Горба­тов. 1934 год, Герма­ния

…Наби­тый бежен­цами товар­ный вагон. Посре­дине его — горя­щая печка; вокруг неё плот­ное, сбитое в войлок кольцо людского месива, а над ним, стоя на куче мешков, вот этот самый Алёша играет на этой самой гармошке ту же самую залих­ват­скую песенку и покри­ки­вает:

— Весе­лей! Жизни давай! Мы — русские люди!..

Алёша Фролов мой земляк по Став­ро­полю. У его тёщи там домик на Подгор­ной улице. Но знали и звали там Алёшу не Фроло­вым, а Пшиком. Таков был псев­до­ним его, эстрад­ного музы­каль­ного иллю­зи­о­ни­ста, играв­шего на гармо­ниях, метлах, бутыл­ках «рыков­ской», сире­нах авто и каких-то совсем непо­нят­ных инстру­мен­тах.

Вдруг разом проис­хо­дят три собы­тия: вагон сотря­са­ется на стрелке, дверь откры­ва­ется сама собой, песня обры­ва­ется и Алёша орёт со своей эстрады:

— Стой! Бабку поте­ряли!

Дальше крики, свистки, гудки, оста­новка манев­ри­ро­вав­шего поезда и бабка, Алёшина тёща, сидя­щая на снегу и руга­тель­ски руга­ю­щая ни в чем непо­вин­ного Алёшу.

— Чорт лупо­гла­зый! Нашёл время песни играть!

— Я — русский чело­век, мамаша, и без песни жить не могу…

— Чуть до смерти не убилась через твои, идола, песни… Чего суёшься? И сама в вагон влезу!

Прие­хав в Киев, мы с Алёшей поте­ряли друг друга, чтобы встре­титься снова здесь, на берегу Неапо­ли­тан­ского залива. В причуд­ли­вом узоре спле­та­ются в наши дни пути русских людей.

Плакат, зазы­ва­ю­щий рабо­тать в Герма­нию. Рейхс­ко­мис­са­риат Укра­ина

— Какой чорт занёс вас сюда, Алёша? — трясу я его за плечо. — Сади­тесь, пейте и расска­зы­вайте, почему вы здесь?

— Я здесь потому, что я русский чело­век, — веско и убеж­дённо отве­чает Алёша.

Но такое логи­че­ское постро­е­ние мне непо­нятно, и я требую разъ­яс­не­ний.

— Очень просто, — отве­чает Алёша, — в Киеве, на бежен­ском пункте реги­стри­ру­юсь, пишу фами­лию сцени­че­скую, конечно, извест­ную… Майор читает и что-то по-немецки начи­нает лопо­тать. Я же, как вам известно, кроме «гут» — ни гу-гут… Однако, вижу, что дело на моё колесо пово­ра­чи­ва­ется: скажет майор «Пшик», тыкнет меня паль­цем в живот и улыба­ется. Я плани­рую: навер­ное, он меня по сцене знает, и ему в ответ: «гут». Он мне тоже: «гут»? И я ему: «гут». Дал мне бумагу какую-то подпи­сать, талоны в столовку на всю семью, а ефрей­тор в комнату отвёл. Очень хоро­шая комната, и дрова… Недели не прошло — прихо­дит вахт­мей­стер с пере­вод­чи­ком. «Соби­райся, — гово­рит, — в Герма­нию со всем семей­ством». «На какого она мне чорта, Герма­ния, — отве­чаю, — я — чело­век русский!» «Нет. Ты — немец, фолькс­дейч, по собствен­ному твоему заяв­ле­нию…» Бабка разом запси­хо­вала: «Вот, — кричит, — до чего нас твоя музыка довела! На немцев повер­нули и в Герма­нию гонят, а у меня, слава Богу, дом ещё неот­ня­тый на три комнаты и сарай…»

Однако, делать нечего, у немцев во всём поря­док, тем же вече­ром и уехали мы в Мюнхен.

— А там в «остовцы» на работу попали?

— Нет, изви­ня­юсь, у немцев такого порядка нет, чтобы арти­ста к станку ставить! В Герма­нии нам миро­вая житуха была! В Мюнхене мне обратно комнату дали, полное содер­жа­ние, зарплата 300 марок и ежеднев­ные выступ­ле­ния в солдат­ских клубах. Успех — миро­вой!..

— По-немецки там выучи­лись?

— На какого это чорта? Я — чело­век русский и всех немцев там русским песням выучил. Куда ихним Бетхо­ве­нам со своими «Лили Марлен» до нас! Как выйду на эстраду, весь зал орёт: «Тройка! Тройка!» Это я их «Гайда тройке» и «Тройка мчится» обучил — их с глухими бубен­цами испол­няю, а вся солдатня подпе­вает. Вот как!

— Ну, а как же в Италию попали?

— Обратно очень просто. Назна­чили меня в турнэ на итальян­ский фронт. В Вене­ции капи­ту­ля­ция пристук­нула. Наши русские армяне гово­рят: «Мы в свой мона­стырь — есть здесь такой — спря­чемся, а тебе амба…» Армян­ский бата­льон там стоял… Гово­рят: «Топай ты в. Боло­нью, там поляки. У них ховайся…»

— Нашли поля­ков? Приняли вас?

— Ну, а как же? Прихожу к полков­нику и говорю: «так и так, я чело­век русский, и, кроме как к вам, деваться некуда. Гроб». Поляк попался созна­тель­ный, сочув­ствен­ный, оценил ситу­а­цию. «Ладно, — гово­рит, — оста­вайся. Только запи­сать тебя надо поля­ком, по фами­лии Пшек, всего одна буква разницы, а по-поль­ски это склад­нее полу­ча­ется…» «Мне, — говорю, — этой буквы не жалко, пан полков­ник, чорт с ней, только я чело­век русский…» «И я сам, — гово­рит, — по суще­ству русский офицер, а вместе с тем — поляк. Ничего не поде­ла­ешь!..» Ну, и я «и» на «е» пере­ме­нил и стал как бы врид-поля­ком…

— Каково же вам жилось?

— Знаме­нито в миро­вом масштабе! Играл по вече­рам в офицер­ской кантине. Зарплаты, правда, не давали, но англий­ский паёк на всю семью. Жена с тёщей стир­кой на солдат зани­ма­лись… пока поляки в Англию не поехали.

— А вы куда?

— Мне полков­ник сказал, что в Англию меня прота­щить невоз­можно — контроль очень строг, и к укра­ин­цам меня напра­вил, в Милано… Я было обра­до­вался, а вышло совсем даже наобо­рот.

Итальян­ский пропа­ган­дист­ский постер, 1944 год

— Как это наобо­рот?

— Очень просто. Я к ним со всей душой, свои ведь… «Я, говорю, русский чело­век», а они «не разу­мем москаль­ской мовы»… Я, конечно, став­ро­по­лец, сам не хуже их по-укра­ин­ски бала­каю, а тут заце­пило меня… Раста­кие вы сякие, думаю, когда я вам в Киеве куплеты пел, так разу­мели? Вынул свою «малютку» да и затя­нул под неё:

Ще не вмэрла Укра­ина,
Може скоро вмэрти,
Бо такие голо­дранци
Довэ­дуть до смэрти…

— Ну? — спра­ши­ваю я.

— Еле ноги унёс, вот вам и «ну». Итальян­ские кара­би­неры отсто­яли, однако препро­во­дили в лагерь Римини за прово­локу.

— Это до выдачи Сове­там было или после?

— Акку­рат через неделю. Там — полная паника… Все русские, кто в чехов, кто в сербов, кто в мадьяр пере­ли­цо­вы­ва­ются…

— А вам в кого пришлось превра­титься?

— Ни в кого. Надо­ело мне это. Комен­дант мне гово­рит: «возвра­щай­тесь на родину», а я ему: «изви­ня­юсь, я — чело­век русский, сами туда кати­тесь, а я подо­жду…» Подре­зал ночью прово­локу и… к тузу десятка — ваших нет! Ариве­дерчи, о-кей, грацие!

— А жена и бабка?

— И они выползли. Я дыру по-стаха­нов­ски размах­нул. Рекорд­ную. И ящик с инстру­мен­тами выво­лок. День­жонки были, подался сюда, в Неаполь, белое соджорно выхло­по­тал… Ну, и живу!

— А за океан как же? ИРО (International Refugee Organization — Между­на­род­ная орга­ни­за­ция по делам бежен­цев при ООН. — Ред.)) вам не мино­вать.

— Пускай она сама за океан плывет. Я — чело­век русский, мне отсюда до дому ближе. Живу и проживу. Синди­кат на эстраду не пускает? Не возра­жаю. Мало, что ли, осте­рий? Порто­вая матросня во как меня встре­чает — миро­вой успех! Да что мы с вами ради встречи эту кисля­тину тянем? — Кама­рьеро! Уна бути­лья Асти да милле лире! Шипу­чего… Мы — люди русские!

Сбор­ник расска­зов Бориса Ширя­ева

Бутылка во льду вызы­вает сенса­цию среди итальян­цев.

— Русси… русси… — проно­сится по кафэ.

Алёша лихо взби­вает свои вихры. Мы чока­емся.

— На чорта мне этот океан с его Амери­кой? Зато здесь я чело­век русский, хоть на плакат меня ставь… Одно только плохо, — сбивает вихры на лоб Алёша.

— Что же?

— У итальян­цев буквы «шэ» совсем не имеется.

— Вам-то до неё какое дело?

— С фами­лией моей некуль­турно полу­ча­ется. «Псико» меня матросня зовёт… Выхо­дит не то псих, не та псина… Не сценично по моей извест­но­сти…

Опуб­ли­ко­вано в сбор­нике «Я — чело­век русский»
Изда­тель­ство «Наша страна», Буэнос-Айрес, 1953 год


Письмо из Конго от Алёши Пшик

Многие наши чита­тели заин­те­ре­со­ва­лись даль­ней­шей судь­бой Алёши Пшик — чело­века русского — и спра­ши­вали меня о ней. Я не мог дать ответа, так как знал лишь то, что Алёша из Сици­лии укатил, вернее, уплыл куда-то в Африку. Но недавно я полу­чил от него письмо и спешу поде­литься им с чита­те­лями.

Письмо объё­ми­стое — на несколь­ких стра­ни­цах и отдель­ных клоч­ках. Писал он его, очевидно, не сразу, а с пере­ры­вами. Чисто личные сведе­ния и намётки даль­ней­ших планов Алёши я выпус­каю, сохра­няя лишь, так сказать, худо­же­ственно-лири­че­скую часть его ману­скрипта, в кото­рой, кроме знаков препи­на­ния, ничего не изме­няю. Итак…

«Здрав­ствуйте, доро­жай­ший Борис Нико­ла­е­вич с фами­лией!

Привет вам из страны назы­ва­е­мой Конго, где я теперь гастро­ли­рую с успе­хом на тысячу и более процен­тов! Даёшь Конго!!!

Доехали мы сюда благо­по­лучно, только сначала в Каза­бланке попали в неболь­шой пере­плёт: трам­ваи и авто­бусы пова­лены и фран­цузы на улицу выхо­дить боятся. А мне что? Я ведь не фран­цуз, а чело­век русский. Хожу по всем кафа­нам и, если замечу, что арапы бузу зати­рают, — тычу себя в грудь и кричу: русс, русс!

Успех, конечно, имел, особенно с бубен­цами, но вижу, что особых дости­же­ний ожидать нельзя, так как поли­цей­ские патрули не в своё дело меша­ются. Решил ехать дальше.

Карта Конго. 1949 год

Доку­менты там выпра­вить очень просто, если на доллары. Однако в целях граж­дан­ства пришлось временно стать белым арапом египет­ского место­рож­де­ния и нанять для этого четы­рёх свиде­те­лей по доллару. Теперь я Али-Ша-Шейк. В общем и целом, незна­чи­тель­ное изме­не­ние. Прово­ра­чи­вал это дело мой тепе­реш­ний компа­ньон по антре­призе — насто­я­щий чёрный арап, по соци­аль­ному поло­же­нию фокус­ник, жена его бале­рина, специ­аль­но­сти голого желу­доч­ного танца. Очень высо­кий класс. Мамаша, как увидела — три дня плевала. При её возрасте такая худо­же­ствен­ность, конечно, не усва­и­ва­ется.

Билеты на паро­ход пришлось купить, однако, за время пути оправ­дали. Даже в первый класс меня и фокус­ника пригла­шали, а танца не допу­стили по причине присут­ствия детского возраста. Так до Леополь­двилля доехали, а дальше гастроль­ным поряд­ком, этапами, вверх по этой самой Конге-реке. Ничего особен­ного. Река как река, только купаться в ней нельзя при учете кроко­ди­лов. А по реке различ­ные комби­наты и новостройки. Однако живут в них фран­цузы вполне заме­ча­тельно, а негри­тян­ские нацмены обык­но­венно, по-совет­ски: в бара­ках и голые ходят. Ресто­ра­нов и кофеен много, но теат­раль­ная часть на очень низком уровне. Успех нам везде обес­пе­чен, как с желу­доч­ной хорео­гра­фией, так и без неё. Насе­ле­ние здесь белое разное, больше фран­цузы, но есть и русские. Даже русская водка в барах, только дорога. И негри­тян­ские нацмены разные. Одни совсем чёрные, а другие, как приго­ре­лая каша. Я с ними по-русски говорю, и они всё пони­мают. В общем и целом, живём — не плачем, даже и мамаша. Только под русское Рожде­ство в высо­кой степени запси­хо­вала, так что я даже в лес смылся от такого нару­ше­ния обще­ствен­ного порядка.

Иду лесом и сам психую, потому что этот конго­вый лес даже и на лес не похож, одна пута­ница и попу­гаи. Дошел до негри­тян­ского хутора, вроде колхоза: одни бабы рабо­тают и во всем полная недо­ста­точ­ность. Сел я под дере­вом, вынул „малютку“ — она всегда при мне, и „соло­вей“ тоже. Заиг­рал я „Вниз по Волге-реке“, а сам плачу… Как-никак, Конго — не Волга…


Бель­гий­ский репор­таж из ещё коло­ни­аль­ного Конго 1958 года

Публики разом набе­жало — полный сбор! Лупят на меня гляделки и зубы скалят. Ах, вы, думаю, цвет­но­ко­жие нацмены, на русское горе смеё­тесь? Так я вам враз докажу, что такое есть русский чело­век.

Смах­нул рука­вом слезу и как наярю „Светит месяц“ с пере­бо­рами, да с соло­вьи­ным присви­стом!!

Даже попу­гаи орать пере­стали! Ей-Богу, не вру!

А публика — один сплош­ной апло­дис­мент афри­кан­ским спосо­бом: у них по животу ладо­нями апло­ди­ро­вать принято.

У меня, конечно, духу доба­ви­лось.

— Крути весе­лей! — кричу. — Потому что сего­дня у нас по русскому кален­дарю Христос рожда­ется, и вы это должны отме­тить!

А им того только и надо. Все поняли и прыгать стали. Для танца у них, конечно, мало разви­тия — одно тело­дви­же­ние, вроде физкуль­тур­ной зарядки. А я, прини­мая во внима­ние их нацмен­ство, гопака им зажа­ри­ваю и сам ногами их инструк­ти­рую. Пошло дело! Правиль­но­сти, конечно, не полу­чи­лось, но в основ­ном осво­или.

В резуль­тате же вышла целая программа. Ната­щили они своего прося­ного пива (вкус ниже сред­него, но берёт), говя­дины жаре­ной, бара­баны приво­локли, вроде артель­ных котлов, и сами номера ставят. А меня самый толстый старик абсен­том угощает. Я им ещё играл, и потом сказал заклю­чи­тель­ное слово:

— Поскольку вы, — говорю, — со мной наше Рожде­ство празд­нично отме­тили, то должен вам разъ­яс­нить, что я — чело­век русский. Россия же такая страна, где по низвер­же­нии боль­ше­вист­ского терро­ри­сти­че­ского режима будет всем жить более чем возможно. На этой основе и вы сможете тогда к нам эмигри­ро­вать и будете безо всяких огра­ни­че­ний в правах житель­ства, в профес­сии и зарплате… Потому что у нас свои нацмены всегда на равно­цен­ном поло­же­нии. Пока!

Задрал себе рубашку и им по мест­ному способу поап­ло­ди­ро­вал, чтобы понят­нее было.

Далее следует длин­ный рассказ Алёши о его даль­ней­ших планах поездки вокруг Африки, это я выпус­каю — потом подпись:

С уваже­нием и приве­том от жены и мамаши тоже, ваш Али-Ша-Шейк, но, изви­ня­юсь, чело­век русский“».

А после подписи приписка:

«Возвра­ща­юсь домой, смотрю на небо, а там уже полно­стью вызвез­дило. Я себе думаю: госу­дар­ства разные и разные в них народы, что я теперь прак­ти­че­ски усвоил. Однако, небо одно для всех. Вот тут и корень вопроса, с кото­рым я к вам обра­ща­юсь, на базе того, что вы в насто­я­щем царского времени универ­си­тете обуча­лись, а я отме­нен­ной рели­ги­оз­но­сти в школе не прохо­дил. Если так рассуж­дать об обще­ствен­но­сти неба, то почему Христос в то время не в России родился, а в коло­нии? Я так сооб­ра­жаю, что в среде русских людей это было бы более подхо­дяще и целе­со­об­разно. Надо думать, что тогда и вся миро­вая поли­тика по-другому бы пере­стро­и­лась. Пожа­луй­ста, обяза­тельно ответьте».

Опуб­ли­ко­вано в газете «Наша страна», № 207, 2 января 1954 года
Буэнос-Айрес



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться