«Ловцы человеков» глазами Замятина

Новый герой нашей рубрики — это русский писа­тель, боль­ше­вик и почти что член ленин­ской гвар­дии Евге­ний Замя­тин. Будучи инже­не­ром, в 1916 году Замя­тин был коман­ди­ро­ван в Брита­нию, на север страны, где он изучал кораб­ле­стро­е­ние, а также быт, куль­туру и язык. Позже, вернув­шись в Россию, именно он будет боль­ше­вист­ским гидом рядом с Гербер­том Уэлл­сом и другими англий­скими визи­тё­рами в ранней совет­ской России.

Порт­рет Евге­ния Замя­тина. Худож­ник Юрий Аннен­ков, 1924 год

Как чест­ному чело­веку, Замя­тину тяжело далось увидеть воочию рево­лю­цию, Граж­дан­скую войну, а также ранний этап постро­е­ния нового госу­дар­ства, когда ценность чело­века была сведена до мини­мума. В 1920 году он напи­шет вещий роман-анти­уто­пию «Мы», кото­рый повлиял и на знаме­ни­тые англий­ские анти­уто­пии «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «1984» Джор­джа Оруэлла. Впро­чем, я напомню, что анти­уто­пии послед­них напи­саны отнюдь не о России, а, наобо­рот, о Западе.

«Мы» описы­вал буду­щее, в кото­ром обитают люди с номе­рами вместо лично­сти, они живут в прогрес­сив­ном раци­о­наль­ном буду­щем. Это стало слиш­ком вызы­ва­ю­щей сати­рой на совет­ское обще­ство, поэтому то, что роман не был опуб­ли­ко­ван, даже логично. Но Замя­тин спокойно принял невоз­мож­ность изда­ния на русском языке, опуб­ли­ко­вав книгу за грани­цей на англий­ском и чешском языках. Когда же роман был без его ведома опуб­ли­ко­ван на русском языке за грани­цей, у Замя­тина нача­лись проблемы в СССР. Впро­чем, его пожа­лели и отпра­вили в эмигра­цию.

Корот­кая повесть «Ловец чело­ве­ков» была опуб­ли­ко­вана в 1921 году в СССР, но была напи­сана ещё в период британ­ской коман­ди­ровки Замя­тина. Её суть — тонкая издёвка над запад­ными (в данном случае — англий­скими) пропо­вед­ни­ками нрав­ствен­но­сти. Эти люди — неотъ­ем­ле­мая часть запад­ной куль­туры. Действие проис­хо­дит в Лондоне, где мистер Краггс патру­ли­ро­вал улицы города в поис­ках… люби­те­лей поце­луев на скаме­ечке и, насти­гая их, пред­ла­гал им выбор — либо 50 гиней, либо обра­ще­ние к властям и позор­ный суд. Нравы с тех пор не сильно изме­ни­лись, и сего­дня можно найти таких же пропо­вед­ни­ков, патру­ли­ру­ю­щих твит­тер и фейс­бук на пред­мет «непра­виль­ных коммен­та­риев».

Текст для эффекта снаб­жён карти­нами лондон­ских пост­им­прес­си­о­ни­стов начала ХХ века, а также живо­пи­сью русских худож­ни­ков-эмигран­тов Надежды Бенуа и Констан­тина Горба­това.


Ловец человеков

St James Park. Худож­ник Malcolm Drummond, 1912 год

1

Самое прекрас­ное в жизни — бред, и самый прекрас­ный бред — влюб­лён­ность. В утрен­нем, смут­ном, как влюб­лён­ность, тумане — Лондон бредил. Розово-молоч­ный, зажму­рясь, Лондон плыл — всё равно куда.

Лёгкие колонны друид­ских храмов — вчера ещё завод­ские трубы. Воздушно-чугун­ные дуги виаду­ков: мосты с неве­до­мого острова на неве­до­мый остров. Выгну­тые шеи допо­топно огром­ных чёрных лебе­дей-кранов: сейчас нырнут за добы­чей на дно. Вспуг­ну­тые, выплес­ну­лись к солнцу звон­кие золо­тые буквы: «Роллс-ройс, авто» — и потухли. Опять — тихим, смут­ным кругом: кружево зато­нув­ших башен, колы­ха­ю­ща­яся паутина прово­лок, медлен­ный хоро­вод на ходу дрем­лю­щих чере­пах-домов. И непо­движ­ной осью: гигант­ский камен­ный фаллос Трафаль­гар­ской колонны.

На дне розово-молоч­ного моря плыл по пустым утрен­ним улицам орга­нист Бэйли — всё равно куда. Шаркал по асфальту, путался в хлип­ких, нелепо длин­ных ногах. Блаженно жмурил глаза; засу­нув руки в карманы, оста­нав­ли­вался перед витри­нами.

Вот сапоги. Корич­не­вые краги; чёрные, огром­ные вотер­пруфы; и крошеч­ные лаки­ро­ван­ные дамские туфли. Вели­кий сапож­ный мастер, боже­ствен­ный сапож­ный поэт…

Орга­нист Бэйли молился перед сапож­ной витри­ной:

— Благо­дарю тебя за крошеч­ные туфли… И за трубы, и за мосты, и за «роллс-ройс», и за туман, и за весну. И пусть больно: и за боль…

На спине сонного слона — первого утрен­него авто­буса — орга­нист Бэйли мчался в Чизик, домой. Кондук­торша, мате­рин­ски-бока­стая, как булка (дома куча ребят), добро­душно пригля­ды­вала за пасса­жи­ром: похоже, выпил, бедняга. Эка, распу­стил губы!

Губы толстые и, должно быть, мягкие, как у жере­бёнка, блаженно улыба­лись. Голова, с удоб­ными, отто­пы­рен­ными и по краям завёр­ну­тыми ушами, пока­чи­ва­лась: орга­нист Бэйли плыл.

— Эй, сэр, вам не здесь слезать-то?

Орга­нист удив­лённо разо­жму­рился. Как: уже слезать?

— Ну, что, выпили, сэр?

Жере­бя­чьи губы раскры­лись, орга­нист мотал голо­вой и счаст­ливо смеялся:

— Выпил? Доро­гая моя женщина: лучше!

По лесенке двинулся с верхушки авто­буса вниз. Внизу, в тумане, смущённо жмури­лись, молочно-розо­выми огнями горели вымы­тые к воскре­се­нью окна Крагг­сов. Солнце шло вверх.

Орга­нист вернулся к кондук­торше, молча пока­зал ей на окна и так же молча — обнял и поце­ло­вал ее мягкими, как у жере­бенка, губами. Кондук­торша обтер­лась рука­вом, засме­я­лась, дернула звонок: что с такого возь­мешь?

А орга­нист — нырнул в пере­уло­чек, ключом отомкнул тихонько заднюю калитку своего дома, вошел во двор, оста­но­вился возле кучи камен­ного угля и через кирпич­ный забор­чик погля­дел наверх: в окно к сосе­дям, Краггсам. В окне — белая зана­веска от ветра мерно дышала. Соседи ещё спали.

Снявши шляпу, стоял так, пока на зана­веске не мельк­нула лёгкая тень. Мельк­нула, проро­зо­вела на солнце рука — припод­няла край. Орга­нист Бэйли надел шляпу и пошёл в дом.

Chiswick High Street. Худож­ница Надежда Бенуа, 1930-е годы

2

Миссис и мистер Краггс завтра­кали. Всё в комнате — метал­ли­че­ски сияю­щее: камин­ный прибор, крас­ного дерева стулья, бело­снеж­ная скатерть. И может быть, складки скатерти — метал­ли­че­ски-негну­щи­еся; и, может быть, стулья, если потро­гать, метал­ли­че­ски-холод­ные, окра­шен­ный под крас­ное дерево металл.

На одно­родно зелё­ном ковре позади метал­ли­че­ского стула мистера Краггса — четыре свет­лых следа: сюда вста­нет стул по окон­ча­нии завтрака. И четыре свет­лых следа позади стула миссис Краггс.

По воскре­се­ньям мистер Краггс позво­лял себе к завтраку крабов: крабов мистер Краггс обожал. С кусоч­ками крабо­вых клеш­ней прогла­ты­вая кусочки слов, мистер Краггс читал вслух газету:

— Паро­ход… ммм… долгое время вверх килем… Стучали в дно снизу… Нет, удиви­тель­ный краб, прямо удиви­тель­ный! Опять цеппе­лины над Кентом, шесть мужчин, один­на­дцать… ммм… Один­на­дцать — один­на­дцать — да: один­на­дцать женщин… Для них чело­век — просто как… как… Лори, вы не хотите кусо­чек краба?

Но миссис Лори уже кончила свой завтрак, она укла­ды­вала ложки. У миссис Лори была превос­ход­ная коллек­ция чайных ложек: пода­рок Краггса. Сереб­ря­ные ложки — и каждая была укра­шена золо­чё­ным с эмалью гербом одного из горо­дов Соеди­нён­ного Коро­лев­ства. Для каждой ложечки был свой собствен­ный футляр­чик, миссис Лори укла­ды­вала ложки в соот­вет­ству­ю­щие футляр­чики — и улыба­лась: на губах — зана­весь легчай­шего и всё же непро­зрач­ного розо­вого шёлка. Вот дёрнуть за шнур — и сразу же настежь, и видно бы, какая она, за зана­ве­сью, насто­я­щая Лори. Но шнур поте­рялся, и только чуть колы­шется зана­весь ветром вверх и вниз.

Исчез­нув­ший мистер Краггс внезапно выныр­нул из-под полу, уста­вился перед миссис Лори на неви­ди­мом пьеде­стале — такой коро­тень­кий чугун­ный мону­мен­тик — и протя­нул наверх картонку:

— Доро­гая моя, это — вам.

В картонке были белые и нежно-розо­вые шелко­вые комби­на­ции, и что-то нево­об­ра­зимо-кружев­ное, и паутин­ные чулки. Мистер Краггс был взгля­дов цело­муд­рен­ных, не пере­но­сил наготы, и пристра­стие его к кружев­ным вещам было только есте­ствен­ным след­ствием цело­муд­рен­ных взгля­дов.

Миссис Лори всё ещё не привыкла к вели­ко­ле­пию. Миссис Лори поро­зо­вела, и быст­рее зако­лы­ха­лась розо­вая зана­весь на губах:

— А-а, вам опять повезло… на бирже — или… где вы там зани­ма­е­тесь опера­ци­ями, кто вас знает…

— Угум… — Мистер Краггс сосал трубку и, по обык­но­ве­нию своему, не поды­мая чугун­ных век, улыбался на пьеде­стале побе­до­носно.

Миссис Лори обсле­до­вала нежно-розо­вое, нево­об­ра­зимо-кружев­ное и паутин­ное, на одной паре чулок обна­ру­жила распо­ро­тый шов и, отло­жив в сторону, нагнула щеку к мистеру Краггсу. Краггс зату­шил паль­цами трубку, сунул в карман и прильнул губами к щеке. Челю­сти и губы мистера Краггса мысом выдви­нуты вперед — в миро­вое море; губы скон­стру­и­ро­ваны специ­ально для соса­нья.

Мистер Краггс сосал. В окно бил пыль­ной поло­сой луч. Всё метал­ли­че­ски сияло.

Interior with Maid. Худож­ник Douglas Fox Pitt, 1913 год

3

Наверху, в спальне, миссис Лори ещё раз огля­дела чулки с распо­ро­тым швом; разло­жила всё по соот­вет­ству­ю­щим ящикам комода, стара­тельно, с мылом, вымыла лицо; и выве­сила из шкапа новые брюки мистера Краггса: в них он пойдёт в церковь.

В окно тянул ветер. Брюки пока­чи­ва­лись. Веро­ятно, на мистере Краггсе — брюки прекрасны и вместе с его телом дадут соглас­ный аккорд. Но так, обособ­лен­ные в простран­стве, — брюки мистера Краггса были кошмарны.

В окно тянул ветер. Пока­чи­ва­ясь, брюки жили: корот­кое, обруб­лен­ное, куби­че­ское суще­ство, состав­лен­ное только из ног, брюха и прочего принад­ле­жа­щего. И вот снимутся, и пойдут выша­ги­вать — между людей и по людям, и расти — и…

Надо закрыть окно. Миссис Лори подо­шла, высу­нула на секунду голову, медленно, густо покрас­нела и сердито сдви­нула брови: опять?

На дворе справа, возле кучки камен­ного угля, опять стоял нелепо-длин­ный и тонкий — из картона выре­зан­ный — орга­нист Бэйли. Держал шляпу в руках, отто­пы­рен­ные уши просве­чи­вали на солнце, блаженно улыбался — прямо в лицо солнцу и миссис Лори.

Верх­няя поло­вина окна заела, и пока миссис Лори, всё серди­тее сдви­гая брови, нетер­пе­ливо дёргала раму — хляб­нуло окошко слева, и закво­хтал высо­кий, с пере­ли­вами голо­сок:

— Доброе утро, миссис Краггс! Нет, каково, а? Нет, как вам это нравится? Нет, я сейчас забегу к вам — нет, я не могу…

Отно­ше­ние миссис Фиц-Джеральд ко всему миру было опре­де­ленно со знаком минус: «нет». Минус начался с тех пор, как пришлось продать замок в Шотлан­дии и пере­се­литься на Аббат­скую улицу. В орга­ни­ста Бэйли минус вонзался копьём. И как же иначе, когда одна из девяти доче­рей миссис Фиц-Джеральд уже давно по вече­рам бегала на «приват­ные уроки» к орга­ни­сту Бэйли.

Миссис Лори сошла в столо­вую мрамор­ная, как всегда, и всё с той же своей неиз­мен­ной — легчай­шего, непро­зрач­ного шёлка — зана­ве­сью на губах.

— Краггс, сейчас придет миссис Фиц-Джеральд. Ваши брюки выве­шены — наверху. Да, и кстати: этот Бэйли, вы знаете, просто стано­вится невоз­мо­жен, вечно глазеет в окно спальни.

Чугун­ный мону­мен­тик на пьеде­стале был непо­дви­жен, только из-под опущен­ных век — лезвия глаз:

— Если вечно, так… отчего же вы до сих пор… Впро­чем, сего­дня, после церкви, я пого­ворю с ним. О да!

Миссис Лори повер­ну­лась задёр­нуть шторы:

— Да, пожа­луй­ста, и посе­рьёз­ней… Просто больно смот­реть: такое солнце, правда?

В дверь уже стучала миссис Фиц-Джеральд. Миссис Фиц-Джеральд — была индюшка: на вытя­ну­той шее — голова всегда набок, и всегда — одним глазом вверх, в небо, откуда ежеми­нутно может упасть коршун и похи­тить одну из девяти её индю­ше­чек.

Миссис Фиц-Джеральд с пере­ли­вами квохтала об орга­ни­сте.

— Нет, вы поду­майте: в приходе — ни одной моло­дой и краси­вой женщины, кото­рая бы не… кото­рая бы… Нет, его бедная жена, это — просто ангел: она запи­рает от него все деньги и прячет ключ от двери, но он умуд­ря­ется — через окно… А сейчас — я выгля­нула в окошко… нет, вы поду­майте!

Миссис Фиц-Джеральд навела один глаз в небо, другой — в миссис Лори; миссис Лори вошла в паузу — как в откры­тую дверь: не посту­чав­шись.

— Я только что просила Краггса пого­во­рить об этом с мисте­ром Бэйли. Будет очень забавно. Прихо­дите посмот­реть этот воде­виль — после церкви.

Миссис Фиц-Джеральд всё так же недо­вер­чиво одним глазом выис­ки­вала коршуна в небе:

— О, миссис Лори, вы-то, вы-то, я знаю, совсем не такая, как другие. Я знаю.

Чугун­ный мону­мен­тик непо­движно, не поды­мая век, глядел вверх на миссис Лори:

«Не такая — но какая же?» Бог весть: шнур от зана­веси был поте­рян.

Houses in Sunlight. Худож­ник Robert Bevan. 1915 год

4

Тут, на Аббат­ской улице, ещё был Лондон — и уже не был Лондон. Соседи уже отлично знали сосе­дей; и все знали, конечно, глубо­ко­ува­жа­е­мого мистера Краггса. Все знали: на бирже — или вообще где-то — мистер Краггс удачно вёл опера­ции; имел теку­щий счёт в Лондон-Сити-энд-Мидланд-Бэнк, прекрас­ную жену и был одним из добро­воль­ных апосто­лов Обще­ства Борьбы с Поро­ком. Есте­ственно, что шествие мистера Краггса в новых брюках к церкви Сент-Джордж — было триум­фаль­ным шествием.

Каждым шагом делая одол­же­ние тротуару, сплюс­ну­тый мону­мен­тик вышлё­пы­вал лапами, на секунду привин­чи­ва­ясь к одному пьеде­сталу, к другому, к третьему: тротуар был проин­те­гри­ро­ван­ный от дома до церкви ряд пьеде­ста­лов. Не поды­мая век, мону­мен­тик мило­стиво улыбался, ежесе­кундно свер­кал на солнце цилин­дром и совер­шал шаги, укра­шен­ный сосед­ством миссис Лори: так баре­льефы на пьеде­стале Ричарда-Льви­ное Сердце скромно, но гармо­нично укра­шают Льви­ное Сердце.

И вот нако­нец, урав­не­ние торже­ствен­ного шествия мистера Краггса решено: нако­нец — церковь.


* * *

Узкие ущелья в мир — окна. На цвет­ных стёк­лах — олени, щиты, черепа, драконы. Внизу стёкла — зеле­ные, вверху — оран­же­вые. От зелё­ного — по полу полз мягкий дрему­чий мох. Глохли шаги, всё тише, как на дне — тихо, и Бог знает где — весь мир, краб, щека, распо­ро­тый шов в чулке, одно­гла­зая Фиц-Джеральд, ложечки в футля­рах, трид­цать два года…

Вверху, на хорах, начал играть орга­нист Бэйли. Поти­хоньку, лукаво над зелё­ным мхом росло, росло оран­же­вое солнце. И вот — буйно вверх, прямо над голо­вою, и дышать — только ртом, как в тропи­ках. Неудержно пере­пле­та­ю­щи­еся травы, судо­рожно встав­шие к солнцу мохна­тые стволы. Чёрно-оран­же­вые ветви басов, с нежной грубо­стью, всё глубже внутрь — и нет спасе­ния: женщины раскры­ва­лись, как рако­вины, бросало Бога в жар от их молитв. И может быть, только одна миссис Лори Краггс — одна сидела вели­ко­лепно-мрамор­ная, как всегда.

— Вы не забыли отно­си­тельно Бэйли? — шепнула миссис Лори мужу, когда конча­лось.

— Я? О нет… — Мистер Краггс блес­нул лезвием из-под опущен­ных век.

Одно­гла­зая миссис Фиц-Джеральд тревожно погля­ды­вала вверх на гипо­те­ти­че­ского коршуна, соби­рала под крылья своих девять индю­ше­чек в белых платьях и поды­ма­лась на цыпочки, чтобы не поте­рять в толпе мистера Краггса и не пропу­стить, как произой­дет его встреча с Бэйли.

Снаружи, у дверей церкви, была могила рыцаря Хэга, неко­гда обез­глав­лен­ного за папизм: на камне, в камен­ных доспе­хах, лежал рыцарь без головы. И здесь, возле утра­тив­шего голову рыцаря, скучи­лись женщины вокруг орга­ни­ста Бэйли.

— Мистер Бэйли, вы сего­дня играли особенно. Я так моли­лась, так моли­лась, что…

— Мистер Бэйли, не могли бы вы — мне бы хоте­лось только…

— Мистер Бэйли, вы знаете, что вы — что вы.

Высоко над их раскры­тыми, ожида­ю­щими губами пока­чи­ва­лась голова орга­ни­ста, просве­чи­ва­ю­щие, с загну­тыми краями уши. И ещё выше, зажму­рясь от себя самого, стрем­глав неслось солнце — всё равно куда.

У орга­ни­ста были длин­ные, обезья­ньи руки — и всё-таки нельзя было обнять их всех сразу. Орга­нист блаженно пока­чал голо­вой:

— Милые, если бы я мог…

Орга­нист Бэйли заду­мался о вели­кой Изиде — с тыся­чью протя­ну­тых рук, с тыся­чью цвету­щих сосцов, с чревом — как земля, прини­ма­ю­щим все семена.

— А-а, доро­гой мой Бэйли! Он — по обык­но­ве­нию, конечно окру­жён… Можно вас на минуту?

Это был Краггс. Он воздвигся на послед­ней ступеньке лест­ницы, укра­шен­ной мрамор­ным сосед­ством миссис Лори, — и ждал.

Бэйли повер­нулся, как стрелка компаса, сдёр­нул шляпу, пута­ясь в собствен­ных ногах, подбе­жал, стис­нул руку мистеру Краггсу и сиял в него глазами — было почти слышно: «Милый Краггс, един­ствен­ный в мире Краггс, и вас — и вас тоже, обожа­е­мый Краггс…»

Втроем они отошли в сторону, и только миссис Фиц-Джеральд оказа­лась непри­метно сзади, одоб­ри­тельно подка­чи­вала голо­вой каждому слову Краггса и одним глазом метала минусы-копья в спину Бэйли.

— Послу­шайте, доро­гой мой Бэйли. Мне жена гово­рила, что вы посто­янно портите ей пейзаж из окна её спальни. Что вы скажете по этому поводу? А?

В голове у Бэйли шумело солн­це­вое вино, слова слыша­лись плохо. Но когда услы­ша­лись — Бэйли потух, лоб смор­щился, сразу стало видно: масса лишней кожи на лице, всё — как обвис­лый, куплен­ный в мага­зине гото­вого платья костюм.

— Миссис Лори? Не… не может быть… — Губы у Бэйли расте­рянно шлепали. — Миссис Лори, вы не гово­рили. Да нет, что я, конечно: вы — нет. Конечно…

Самому стало смешно, что пове­рил хоть на секунду. Махнул рукой — заулы­бался блаженно.

Миссис Лори сдви­нула брови. Она медлила. Уже шевель­ну­лись на животе клешни Краггса, и радостно привстала на цыпоч­ках миссис Фиц-Джеральд. Но в самый какой-то послед­ний момент — миссис Лори громко рассме­я­лась:

— Пред­ставьте себе, мистер Бэйли: я гово­рила. И вы прекрасно знаете: я была нако­нец вынуж­дена сказать это. Да, вы знаете.

Бэйли замор­гал. Опять: обвис­лый костюм из мага­зина гото­вого платья. Вдруг обеими руками он нахло­бу­чил шляпу и, не попро­щав­шись, не слушая больше Краггса, побе­жал, запле­та­ясь, по асфальту.

Сыпа­лись вслед ему минусы миссис Фиц-Джеральд, он бежал — и на полу­шаге, ни с того ни с сего, оста­но­вился как вкопан­ный. Бог знает, что пришло ему в голову и что вспом­ни­лось — но он улыбался настежь, блаженно, радостно махал Краггсам шляпой.

Краггс пожал плечами:

— Просто — ненор­маль­ный…

И двинулся к дому — с одного пьеде­стала на другой, с другого на третий, по беско­неч­ному ряду пьеде­ста­лов.

The Sunlit Square, Victoria Station. Худож­ник Charles Ginner, 1913 год

5

Лондон сбесился от солнца. Лондон мчался. Прорвал плотину поток цилин­дров, белых с громад­ными полями шляп, нетер­пе­ливо раскры­тых губ.

Неисто­вым от весны стадом неслись слоно-авто­бусы и, пригнув головы, по-соба­чьи выню­хи­вали друг дружку. Голо­сами мали­но­выми, зелё­ными и оран­же­выми орали плакаты: «Роллс-ройс», «Вальс — мы вдвоём», «Авто­ма­ти­че­ское солнце». И везде между мель­ка­ю­щих ног, букв и колёс — молние­нос­ные маль­чишки в белых ворот­нич­ках, с экстрен­ным выпус­ком.

Цилин­дры, слоно-авто­бусы, роллс-ройс, авто­ма­ти­че­ское солнце — выпи­рали из бере­гов и, конечно, смыли бы и дома, и статуи поли­цей­ских на пере­крёст­ках, если бы не было стока вниз, в метро­по­ли­тен и в подзем­ные дороги: «трубы».

Лифты глотали одну порцию за другой, опус­кали в жаркое недро, и тут сбесив­ша­яся кровь Лондона пуль­си­ро­вала и мчалась ещё беше­ней по бетон­ным гулким трубам.

Взбе­сив­шийся Лондон лился за город, в парки, на траву. Неслись, ехали, шли, в бесчис­лен­ных плете­ных коля­соч­ках везли недавно произ­ве­ден­ных младен­цев. Миссис Лори сквозь прозрач­ней­шие стекла окна наблю­дала шествие бесчис­лен­ных коля­со­чек по асфальту.

В окошко Крагг­сов встре­во­жен­ной дробью стучала миссис Фиц-Джеральд:

— Миссис Лори! Послу­шайте, миссис Лори! Не у вас ли моя Анни? Нет? Ну, так и есть: опять помча­лась за город с этим… Нет, вы счаст­ли­вая, миссис Лори: у вас нет детей…

На мрамор­ном челе миссис Лори было две легчай­ших тёмных прожилки-морщины, что, может быть, только свиде­тель­ство­вало о подлин­но­сти мрамора. А может быть, это были един­ствен­ные трещины в непо­роч­ней­шем мраморе.

— А где мистер Краггс? — обес­по­ко­енно погля­ды­вала вверх одним глазом Фиц-Джеральд.

— Мистер Краггс? Он сказал, что ему надо куда-то там по делам этого его обще­ства — Борьбы с Поро­ком.

— Нет, вы такая счаст­ли­вая, такая счаст­ли­вая…

Миссис Лори прошлась по столо­вой. Ножки одного из метал­ли­че­ских стульев стояли вне пред­на­зна­чен­ных гнезд на ковре. Миссис Лори подви­нула стул. Взошла наверх, в спальню, подняла штору, окошко открыто, спальня осве­жа­лась. Впро­чем, миссис Лори была уверена, что окошко открыто, но почему-то надо было поднять штору, взгля­нуть.

Миссис Лори снова уселась в столо­вой и наблю­дала шествие бесчис­лен­ных коля­со­чек. А мистер Краггс — на лацкане белый крестик Апостола Обще­ства Борьбы с Поро­ком, — мистер Краггс где-то медленно мчался в гулких трубах. Чугун­ные веки опущены в экстрен­ный выпуск: в три часа цеппе­лины заме­чены над Север­ным морем. Это было совер­шенно кстати.

«Превос­ходно, превос­ходно». — Мистер Краггс пред­вку­шал успех: атмо­сфера была подхо­дя­щая.

И мистер Краггс решил исполь­зо­вать атмо­сферу — в Хэмп­стед-парке.

Hampstead Garden Suburb from Willifield Way. Худож­ник William Ratcliffe, 1914 год

Хэмп­стед-парк до краёв был налит шампан­ским: туман лёгкий, насквозь прово­ло­чен­ный острыми искрами. По двое тесно на скаме­еч­ках, плечом к плечу, всё ближе. Истле­вало скуч­ное платье, и из тела в тело стру­и­лось солн­це­вое шампан­ское. И вот двое на зелё­ном шелке травы, прикры­тые мали­но­вым зонти­ком: видны только ноги и кусо­чек кружева. В вели­ко­леп­ной вселен­ной под мали­но­вым зонти­ком — закрывши глаза пили сума­сшед­шее шампан­ское.

— Экстрен­ный выпуск! В три часа зэппы над Север­ным морем!

Но под зонти­ком — в мали­но­вой вселен­ной — бессмертны: что за дело, что в другой, отда­лен­ной вселен­ной будут убивать?

И мимо неслась кару­сель молние­нос­ных маль­чи­шек: соби­ра­тели окур­ков, продавцы экстрен­ных выпус­ков, счастья, целу­ю­щихся свинок, патен­то­ван­ных пилюль для мужчин. И трес­ку­чий петрушка, и пыха­ю­щие дымом машины на колё­сах с сосис­ками и кашта­нами, и стада цилин­дров — гусь­ком, как неисто­вые от весны слоно-авто­бусы…

Прон­зи­тель­ный свист — нестер­пимо, кнутом. И ещё раз: кнутом. Высу­ну­лись головы из-под мали­но­вого зонтика, цилин­дров, белых громад­ных шляп: на столе — чугун­ный мону­мен­тик, стоял и свистел серьёзно.

— Леди и джентль­мены! — Мистер Краггс пере­стал свистеть. — Леди и джентль­мены, экстрен­ный выпуск: зэппы над Север­ным морем. Леди и джентль­мены, проверьте себя: готовы ли вы умереть? Смерть сего­дня. Это вы умрёте… нет, нет, не ваша соседка, а именно вы, прекрас­ная леди под мали­но­вым зонти­ком. Вы улыба­е­тесь, ваши зубы свер­кают, но знаете ли вы, как улыба­ется череп? Оста­но­ви­тесь — только на секунду — проверьте себя, все ли вы сделали, что вам надо сделать до смерти? Вы — под мали­но­вым зонти­ком!

— Нет еще, они — не все… — тонень­ким голос­ком писк­нул примолк­ший было петрушка.

Засме­я­лись. Засме­я­лась прекрас­ная леди, закры­лась мали­но­вым небом-зонти­ком и явно для всех прижала колени к своему Адаму: они были одни в мали­но­вой вселен­ной, и они были бессмертны, и парк до краёв был полон острыми искрами.


* * *

Мистер Краггс кружил вокруг мали­но­вой вселен­ной, из-под зонтика видны были чёрные дамские туфли и корич­не­вые мужские. Корич­не­вые мужские туфли и шёлко­вые, синие, в корич­не­вых горош­ках носки — были явно очень высо­кого, доро­гого сорта. Это заслу­жи­вало внима­ния.

Мистер Краггс гулял, неся впереди, на животе, громад­ные крабо­вые клешни и опустив веки. Опустив чугун­ные веки, мистер Краггс обедал, а за сосед­ним столи­ком обедала прекрас­ная леди под мали­но­вым зонти­ком. Она была вся налита слад­ким янтар­ным соком солнца: мучи­тельно надо было, чтоб её отпили хоть немного. Яблоко — в безвет­рен­ный, душный вечер: уже нали­лось, прозрач­неет, зады­ха­ется — ах, скорее бы отло­миться от ветки — и наземь.

Она встала, леди Яблоко под мали­но­вым зонти­ком, и встал её Адам — всё равно, кто он: он только земля. Медлен­ные, отяг­чен­ные — подня­лись на лило­ве­ю­щий в сумер­ках холм, пере­ва­лили, медленно тонули в землю по ту сторону холма. Головы — один только мали­но­вый зонтик, — и нету.

Мистер Краггс выждал минуту. Всё так же что-то пряча под опущен­ными чугун­ными веками, взобрался на холм, огля­делся — и с неожи­дан­ной для мону­мен­тика крыси­ной прыт­ко­стью юркнул вниз.

Там, внизу, все быстро лохма­тело, все обрас­тало фиоле­то­вой ночной шерстью: дере­вья, люди. Под душными шубами кустов нежные, оброс­шие звери часто дышали и шепта­лись. Ошер­стев­ший, неслыш­ный, мистер Краггс шнырял по парку громад­ной, приснив­шейся крысой, свер­кали лезвия — к ночи раскрыв­ши­еся лезвия глаз на шерстя­ной морде, мистер Краггс запы­хался. Мали­но­вого зонтика нигде не было.

«Лодка…» — Клешни мистера Краггса сжались и ухва­ти­лись за послед­нее: раз или два ему случа­лось найти в лодке.

Тихий, смоля­ной пруд. Пара лебе­дей посре­дине прон­зи­тельно белеет наго­той. И вдали, под уютно навис­шей ивою — лодка.

Мистер Краггс быст­рее зашле­пал по траве лапами. Лебеди всё ближе, белее. На цыпоч­ках, осто­рожно пере­гнулся через ствол ивы.

Лодка — внизу. Кругло темнел, прикры­вая лица, мягкий лохма­тый зонтик, недавно ещё мали­но­вый — в одном конце лодки, а в другом — лебе­дино белели в темноте ноги.

Мистер Краггс вытер лицо плат­ком, разжал клешни. Счаст­ливо отды­хая, проле­жал минуту — и неслыш­ный, шерстя­ной, на животе пополз вниз по скольз­кой глине.

— Добрый вечер, господа! — возле лодки встал мону­мен­тик. Веки цело­муд­ренно опущены. Улыба­лись выпер­шие вперед нос, нижняя челюсть и губы.

Мельк­нуло, пропало лебе­дино-белое. Вскрик. Зонтик выпрыг­нул в воду и поплыл. Лохма­тый зверь выско­чил из лодки на Краггса:

— Ч-чёрт! Какое — какое вы имеете… Да я вас просто — я вас…

Мистер Краггс улыбался, опустив веки. Страш­ные крабо­вые клешни разжа­лись, закле­щили руки Адама прекрас­ной леди Яблоко — и Адам, пыхтя, забился в капкане. Мистер Краггс улыбался.

— Вы — пойдёте — со мною — на ближай­шую — поли­цей­скую стан­цию. Вы и ваша дама, — я очень сожа­лею. Вы объявите там имена — своё и вашей дамы. И мы встре­тимся потом на суде: мне очень жаль гово­рить об этом. О, вы скажите леди, чтобы она пере­стала плакать: за нару­ше­ние нрав­ствен­но­сти в обще­ствен­ном месте — нака­за­ние вовсе не такое боль­шое.

— Послу­шайте… ч-чёрт! Вы отпу­стите мои руки? Я вам говорю…

Но мистер Краггс держал крепко. Леди Яблоко стояла теперь в песке на коле­нях, прикры­вала лицо коле­нями и, всхли­пы­вая, несвязно умоляла. Мистер Краггс улыбался.

— Мне, право, очень жаль вас, моя доро­гая леди. Вы так ещё молоды — и фигу­ри­ро­вать на суде…

— О, все что хотите — только не это! Ну хотите — хотите… — Руки леди лебе­дино белели в лохма­той темноте.

— Ну, хорошо: только — ради вас, очаро­ва­тель­ная леди. Обещайте, что вы больше ни-ког-да…

— О, вы такой .. мило­серд­ный… как Бог. Обещаю вам — о, обещаю!

Одной клеш­ней все ещё держа обмяк­шего, убитого Адама, другою — Краггс выта­щил свисток и вложил в рот:

— Вот видите: один шаг — и я свистну… — Он отпу­стил плен­ника. Огля­дел его с шёлко­вых носков до головы, прики­нул на глаз — и коротко бросил:

— Пять­де­сят гиней.

— Пять­де­сят… гиней? — сделал тот шаг на Краггса. Свисток Краггса заве­ре­щал — ещё пока чуть слышно, но сейчас… Плен­ник оста­но­вился.

— Ну? У вас чеко­вая книжка с собой? Я вам посвечу, — любезно пред­ло­жил мистер Краггс, выта­щил карман­ный элек­три­че­ский фона­рик.

Плен­ник, скрипя зубами, писал чек в Лондон-Сити-энд-Мидланд-Бэнк. Леди остол­бе­не­лыми глазами плыла со своим зонти­ком: зонтик медленно и навеки исче­зал в лохма­той темноте. Мистер Краггс, держа свисток в зубах, улыбался: два месяца были обес­пе­чены. Пять­де­сят гиней! Так везло мистеру Краггсу не часто.

Villiers Street, Charing Cross. Худож­ник Констан­тин Горба­тов, 1930-е годы

6

Темно. Дверь в сосед­нюю комнату прикрыта неплотно. Сквозь двер­ную щель — по потолку полоса света: ходят с лампой, что-то случи­лось. Полоса движется всё быст­рей, и тёмные стены — всё дальше, в беско­неч­ность, и эта комната — Лондон, и тысячи дверей, мечутся лампы, мечутся полосы по потолку. И может быть — всё бред…

Что-то случи­лось. Чёрное небо над Лондо­ном — трес­нуло на кусочки: белые треуголь­ники, квад­раты, линии — безмолв­ный, геомет­ри­че­ский бред прожек­то­ров. Куда-то пронес­лись стрем­глав ослеп­шие слоно-авто­бусы с поту­шен­ными огнями. По асфальту топот запоз­да­лых пар — отчёт­ливо — лихо­ра­доч­ный пульс — замер. Всюду захло­пы­ва­лись двери, гасли огни. И вот — выме­тен­ный мгно­вен­ной чумой, опусте­лый, гулкий, геомет­ри­че­ский город: безмолв­ные купола, пира­миды, окруж­но­сти, дуги, башни, зубцы.

Секунду тишина вспу­хала, истон­ча­лась, как мыль­ный пузырь, и — лопнула. Загу­дели, зато­пали издали бомбами чугун­ные ступни. Всё выше, до неба, бредо­вое, обруб­лен­ное суще­ство — ноги и брюхо — тупо, слепо выто­пы­вало бомбами по куби­че­ским мура­вьи­ным кочкам и мура­вьям внизу. Цеппе­лины…

Лифты не успе­вали глотать: муравьи сыпа­лись вниз по запас­ным лест­ни­цам. Висли на поднож­ках, с грохо­том неслись в трубах — всё равно куда, выле­зали — всё равно где. И толпи­лись в бредо­вом подзем­ном мире с навис­шим бетон­ным небом, пере­пу­тан­ными пеще­рами, лест­ни­цами, солн­цами, киос­ками, авто­ма­тами.

— Цеппе­лины над Лондо­ном! Экстра-экстрен­ный выпуск! — шныряли меха­ни­че­ские, завод­ные маль­чишки.

Мистер Краггс нёсся в вагоне стоя, держась за ремень, и не поды­мал глаз от экстрен­ного выпуска. Цилин­дры и шляпы всё прибы­вали, сдви­нули его с пьеде­стала — вперёд — к чьим-то коле­ням — колени дрожали. Мистер Краггс взгля­нул: леди Яблоко.

— Ах, вот как? И вы здесь? Очень приятно, очень… Прошу изви­не­ния: так тесно… — Мистер Краггс снял цилиндр с улыб­кой.

Леди Яблоко была одна. Леди Яблоко отве­тила мистеру Краггсу улыб­кой, тупо-покор­ной.

В левом внут­рен­нем кармане мистера Краггса лежал чек на пять­де­сят гиней и грел сердце мистера Краггса. Мистер Краггс любезно шутил.

— Мы, как древ­ние христи­ане, вынуж­дены спасаться в ката­ком­бах. Не правда ли, мисс, очень забавно?

Мисс должна была смеяться — и не могла. Изо всех сил — и нако­нец засме­я­лась, вышло что-то неле­пое, непри­лично-гром­кое, на весь вагон. Со всех сторон обора­чи­ва­лись. Мистер Краггс, припод­няв цилиндр, тороп­ливо продви­гался вперёд…

— Хаммер­смит! Поезд нейдёт дальше! — Кондук­тор звяк­нул дверью, поли­лись из вагона.

Сверху, сквозь колодцы лифтов и лест­ниц, был слышен глухой чугун­ный гул. Цилин­дры и огром­ные, наис­кось наде­тые, шляпы — оста­лись на плат­форме, влипли в осле­пи­тельно белые стены, слились с мали­но­выми и зелё­ными плака­тами, с непо­движно мчащи­мися лицами на авто­мо­биле «роллс-ройс», с «Авто­ма­ти­че­ским солн­цем». В белых кафель­ных ката­ком­бах спаса­лась толпа стран­ных плакат­ных христиан.

Леди Яблоко поте­рянно огля­де­лась, заце­пи­лась глазами за един­ствен­ную знако­мую фигуру — со сложен­ными на животе клеш­нями и вышлё­пы­ва­ю­щими лапами — и меха­ни­че­ски, во сне, вошла в лифт вместе с Крагг­сом. Лифт понес их наверх, на улицу.

Там, в чёрном небе, мель­кали белые треуголь­ники линии, неслись с топо­том и гулом глухие чере­пахи-дома, дере­вья. Леди Яблоко догнала Краггса.

— Послу­шайте… Простите. Не можете ли вы меня, ради Бога, куда-нибудь. Мне надо было в Лэйстер-Сквере, я ничего не пони­маю.

View of Leicester Square. Худож­ник Констан­тин Горба­тов, 1930-е годы

Чугун­ный мону­мен­тик оста­но­вился устой­чиво на секунду, века. Из-под опущен­ных век в темноте — лезвия глаз:

— Право, я очень сожа­лею. Но я тороп­люсь домой. И кроме того… — мистер Краггс неслышно смеялся, это было просто смешно — только поду­мать, он — и… и… какая-то…

Перпен­ди­ку­лярно над голо­вой, в истон­ча­ю­щейся тишине, стре­ко­тал громад­ный шершень. Мистер Краггс торо­пился. Лори была одна. Он быстро вышлё­пы­вал лапами по асфальту. Пока­за­лось, чек пере­стал шеве­литься в кармане, мистер Краггс приоста­но­вился пощу­пать — и услы­шал дроб­ные, дрожа­щие шажки сзади издали к нему бежала тень, как поте­рян­ная, бесхоз­ная собачка, робко, униженно.

Стало ясно: эта… эта женщина пойдет за ним до самых дверей, будет стоять всю ночь или сидеть на ступень­ках, и вообще — что-то неле­пое, как во сне.

Мистер Краггс вытер плат­ком лоб, через плечо поко­сив­шись назад, — юркнул в первый тёмный пере­уло­чек попасть в дом со двора.

Ощупью, по выщерб­лен­ным в верее кирпи­чам, мистер Краггс разыс­кал свою калитку и стук­нул. В тёмном окне спальни неясно пробе­лело лицо — это было явно лицо миссис Лори. Миссис Лори размах­ну­лась и что-то бросила из окна. Что бы это всё значило?

Мистер Краггс долго стучал, стучал всё громче — на всю Аббат­скую улицу — но калитка не откры­ва­лась. Мистер Краггс обсуж­дал поло­же­ние и старался выта­щить из головы хоть что-нибудь удобо­по­нят­ное, как вдруг топнули совсем рядом, тут, чугун­ные ступни, задре­без­жали верешки стёкол, свалился цилиндр мистера Краггса, и, ловя цилиндр, мону­мен­тик упал на асфальт.

Attic Room. Худож­ник William Ratcliffe, 1918 год

7

По воскре­се­ньям, когда мистера Краггса не было дома, миссис Лори прини­мала у себя мать и сестру.

В сумер­ках — они прихо­дили из Уайт-Чэпеля, стучали тихонько в заднюю калитку и через кухню шли в столо­вую. В метал­ли­че­ской столо­вой они сади­лись на крае­шек стула, в шляпах пили чай, съедали по одному кусочку кекса.

— Ну, пожа­луй­ста, милые, берите: у меня в буфете — другой такой же, целый… — миссис Лори торже­ству­юще откры­вала буфет.

— Нет, спасибо. Право же… — Гостьи глотали слюну и, сидя на краешке, одним ухом вслу­ши­ва­лись за окошко, чтобы не прозе­вать знако­мого вышлё­пы­ва­нья лап и вовремя исчез­нуть в кухню. Но слышался только шорох по асфальту бесчис­лен­ных плетё­ных коля­со­чек.

— Счаст­ли­вая вы, Лори… — взды­хали гостьи, любу­ясь. — Помнишь, как ты, бывало, с нами на рынке… А теперь…

Мрамор миссис Лори розо­вел: это так нужно — извне полу­чить подтвер­жде­ние, что ты — счаст­ли­вая…

Втроём шли в спальню. Миссис Лори зажи­гала свет, сияли хрусталь­ные подвески, блестели глаза. На кровати, на стульях — нево­об­ра­зимо-кружев­ное, и белое, и паутин­ное.

— Ну, Лори, пожа­луй­ста. В белом вы, должно быть, прямо — коро­лева.

Миссис Лори разде­ва­лась за ширмой. Вышла — в чёрных чулках, и в туфлях, и в тончай­шем белом: тёплый мрамор миссис Лори чуть-чуть розо­вел сквозь белое, пере­ли­ва­лись, розо­вея, хрусталь­ные подвески, и быстро колы­ха­лась розо­вая зана­весь на губах миссис Лори: вот-вот разду­нется ветром.

— Счаст­ли­вая вы, Лори, — взды­хали гостьи, любу­ясь.

Внизу кто-то стучал в дверь. У всех трёх — одно: Краггс.

— Господи, уж темно, давно пора домой, — вско­чили гостьи.

Миссис Лори наспех наки­нула утрен­ний белый халат, прово­дила мать и сестру через чёрный ход и открыла дверь.

Но это был не Краггс: в дверях стоял со сверт­ком бело­во­рот­нич­ко­вый маль­чишка, и будто наивно так — шмуры­гал носом, но один мыши­ный глаз хитро прищу­рен.

— Вам, мадам, — подал он свёр­ток.

В свёртке, как и прошлое воскре­се­нье, был букет чайных роз, с отто­пы­рен­ными, отогну­тыми по краям лепест­ками.

Миссис Лори вспых­нула.

— Отдайте назад, — сердито ткнула она букет маль­чишке.

Маль­чишка прищу­рил глаз ещё больше:

— Ну-у, куда же: мага­зин не примет, деньги упло­чены.

Миссис Лори побе­жала с буке­том в спальню. Розы были очень спелые, лепестки сыпа­лись по лест­нице, миссис Лори расте­рянно огля­ды­ва­лась. Сунула букет под кружев­ной ворох на стуле и, соби­рая по пути лепестки со ступе­ней, пошла вниз. Протя­нула три пенса маль­чишке, стара­ясь глядеть вверх — мимо пони­ма­юще-прищу­рен­ного мыши­ного глаза.

Там, вверху, было чёрное моза­ич­ное небо — из белых полза­ю­щих треуголь­ни­ков и квад­ра­тов.

— Ну, да, конечно: зэппы летят, — весело отве­тил маль­чишка подня­тым бровям миссис Лори. — То и гляди начнут. Спасибо, мáдам… — и нырнул в темноту.

Миссис Лори спустила жалюзи в столо­вой и — вся в метал­ли­че­ском сиянье — торо­пи­лась уложить знаме­ни­тые ложки, каждую в соот­вет­ству­ю­щий футляр­чик: надо было скорей, пока ещё не начали. На шестой ложечке, с тремя зáмками — герб города Ньюкастля — ухнуло глухо. Ложечка с тремя зáмками оста­лась лежать на столе, рядом с пустым футля­ром.

Тупые чугун­ные ступни с грохо­том выто­пы­вали — по домам, по людям — всё ближе. Ещё шаг — и мир миссис Лори рухнет: Краггс, ложечки, нево­об­ра­зимо-кружев­ное…

Жить — ещё пять минут. И надо — самое глав­ное.

«Букет… Самое глав­ное — выки­нуть букет…» — очень торо­пи­лась сказать себе миссис Лори.

В спальне — выхва­тила букет из-под кружев­ной груды.

«Ну да, во двор. К нему же во двор, чтобы он…»

Она высу­ну­лась в окно, размах­ну­лась. Пронес­лось совсем близко бредо­вое геомет­ри­че­ское небо — и чёрная, выре­зан­ная из кача­ю­ще­гося картона фигура на сосед­нем дворе. Миссис Лори со злостью бросила прямо в лицо ему букет и услы­шала — может быть в бреду — такой смеш­ной, детский, хлюпа­ю­щий плач.

Топнуло тут, рядом; задре­без­жали верешки стёкол, вали­лось; рушился мир миссис Лори, ложечки, кружев­ное.

— Бэйли! Бэйли! — разру­шен­ная миссис Лори стрем­глав летела по лест­нице вниз во двор.

Мельк­нуло бредо­вое небо. Мельк­нула под забо­ром чёрная, нелепо-тонкая фигура. И нежные, как у жере­бёнка, губы раздви­нули зана­весь на губах миссис Лори. Жить ещё минуту.

На асфальте, усеян­ном уголь­ной пылью, жили минуту, век, в бессмерт­ной мали­но­вой вселен­ной. В калитку стучали, стучали. Но в дале­кой мали­но­вой вселен­ной не было слышно.


* * *

Элек­три­че­ские лампы потухли. Запи­на­ясь лапами в лохма­той темноте и раздав­ли­вая верешки стёкол, мистер Краггс долго бродил по комна­там и звал:

— Лори! Да где же вы, Лори?

Чугун­ные ступни, ухая, уходили к югу, зати­хали. Мистер Краггс нашёл нако­нец свечку, побе­жал наверх, в спальню.

И почти следом за ним на пороге явилась миссис Лори.

— Господи! Где вы были? — повер­нулся на пьеде­стале мистер Краггс. — Цилиндр, пони­ма­ете, сбило цилиндр… — Мистер Краггс поднял свечу и раскрыл рот белый утрен­ний халат миссис Лори — расстёг­нут, и тончай­шее белое под ним — изорвано и всё в уголь­ной пыли. На ресни­цах — слёзы, а губы…

Зана­веси не было.

— Что с вами? Вы… вы не ранены, Лори?

— Да… То есть нет. О нет! — засме­я­лась миссис Лори. — Я только… Выйдите на минутку, я сейчас пере­оде­нусь и спущусь в столо­вую. Кажется, уже всё кончи­лось.

Миссис Лори пере­оде­лась, тщательно собрала лепестки с полу, уложила их в конвер­тик, конвер­тик — в шкатулку. Чугун­ные ступни затихли где-то на юге. Всё кончи­лось.

1918



Публи­ка­ция подго­тов­лена авто­ром теле­грам-канала CHUZHBINA.

Поделиться