«Искажение более эстетично, чем реальность»

Глитч-арт — это искус­ство цифро­вых помех. Его выра­зи­тель­ные сред­ства — баги, шум, волно­вые иска­же­ния изоб­ра­же­ния. Эсте­ти­за­ция цифро­вых и анало­го­вых ошибок — часть боль­шого простран­ства «искус­ства случай­но­стей». Его истоки лежат в экспе­ри­мен­тах аван­гар­ди­стов начала ХХ века, абстракт­ном экспрес­си­о­низме и музыке машин­ных шумов Луиджи Руссоло.

VATNIKSTAN пооб­щался с петер­бург­ским худож­ни­ком, рабо­та­ю­щим в данном направ­ле­нии, Тимом Благо­до­вым. На его полот­нах — не просто экран­ные помехи, а инту­и­тив­ное отра­же­ние чувств и воспо­ми­на­ний. Первая выставка абстракт­ного глитча состо­я­лась в смолен­ском арт-простран­стве LAB, а сейчас «искус­ство ошибки» можно увидеть в анти­кафе «Цифер­бург» на Фонтанке. О фило­со­фии glitch-art, Бернаре Вербере, римской Венере на Русском поле ментов и об отно­ше­ниях с Покра­сом Лампа­сом — в нашем интер­вью.


— В отли­чие от многих пред­ста­ви­те­лей глитч-арта, ты рабо­та­ешь вруч­ную. Почему?

— Я пыта­юсь выра­зить опре­де­лён­ные эмоции и расска­зать о своих воспо­ми­на­ниях. Кисть и краска очень осяза­емы, поэтому они подхо­дят для этого лучше всего.

— О чём твои работы?

— Каждый чело­век видит их по-своему. Для кого-то это теле­ви­зор или ковёр, а для меня — воспо­ми­на­ние. Оно делится на слои и сегменты. Каждый сегмент — это кусо­чек памяти, опре­де­лён­ное душев­ное состо­я­ние. Если в работе есть похо­жие участки, это значит, что там изоб­ра­жены схожие эмоции. А если они разного цвета, то эмоции отли­ча­ются друг от друга. Я пере­пле­таю всё в единое целое и расска­зы­ваю о своих чувствах, кото­рые я испы­ты­вал во время созда­ния работы.

— Расскажи попо­дроб­ней о технике, в кото­рой ты пишешь.

— Я рабо­таю в особой форме абстрак­ции — не запол­няю весь холст единым изоб­ра­же­нием, а разде­ляю его на отдель­ные зоны — сегменты. Сначала смеши­ваю их в опре­де­лён­ной геомет­ри­че­ской после­до­ва­тель­но­сти — полу­ча­ются полосы, зигзаги или что-нибудь ещё. Полу­ча­ется, сперва я полно­стью заби­ваю полотно так, как считаю нужным. Чем безба­шен­ней и инте­рес­ней будет напол­не­ние, тем лучше. Затем я всмат­ри­ва­юсь в то, что полу­чи­лось, и остав­ляю те части, кото­рые мне понра­ви­лись. Я закры­ваю их маляр­ным скот­чем, созда­вая опре­де­лён­ную геомет­рию (поло­сочки — это самое лёгкое, потому что ты просто наре­за­ешь скотч на линии). Сверху накла­ды­ваю следу­ю­щий слой. Таким обра­зом, нани­зы­вая слои друг на друга и закры­вая нужные мне участки, я соби­раю цель­ную картину. Затем я прора­ба­ты­ваю детали: могу выде­лить две или пять полос и прора­бо­тать их схожим обра­зом; могу выде­лить две полосы и сделать их разными. Чем больше пере­ме­ша­ются цвета и формы, тем ярче будет эффект. А ещё я вывел формулу: слой — сумма импульса, чувства, импро­ви­за­ции и случай­но­сти. Сегмент — это поиск и выбор плюс реше­ние — равно сохра­не­ние.

— Как ты рабо­та­ешь с кистью?

— Я почти не исполь­зую кисти по назна­че­нию (кроме плос­ких, с широ­кой щети­ной) и не прора­ба­ты­ваю доско­нально каждую линию или фактуру. Это неин­те­ресно. Весь процесс куда более живой. Я наношу на щетину несколько тонов краски и одним мазком накла­ды­ваю на холст несколько цветов. Они смеши­ва­ются друг с другом. Потом я соби­раю на кисть другие цвета и снова расти­раю их до гради­ента (но так, чтобы где-то он был более контраст­ным, а где-то — более тонким). Таким обра­зом, за одно движе­ние я кладу фраг­мент во всю ширину кисти. Границы разных гради­ен­тов спле­та­ются и стано­вятся неза­мет­ными.

— Ты исполь­зу­ешь макси­маль­ное коли­че­ство техник в одной работе?

— Конечно. Чем больше стран­но­стей, тем эффект­ней будет резуль­тат. Полу­ча­ется очень здорово, когда пере­ме­ши­ва­ется макси­маль­ное коли­че­ство разных приё­мов. При этом работы стано­вятся совсем непо­хо­жими друг на друга. Где-то хорошо видно коли­че­ство полос, а где-то они слива­ются в единое целое.

— Каждая твоя картина — это воспо­ми­на­ние, хаос эмоций. Тебе не кажется стран­ным, что многие люди видят в твоих рабо­тах лишь краси­вое изоб­ра­же­ние теле­ви­зи­он­ных помех?

— Такое воспри­я­тие очень поверх­ностно. Я осознал это, когда глубоко погру­зился в тему и начал рабо­тать с кистью. Всё ведь нача­лось с мысли о том, что в наше время помехи на экране теле­ви­зора гораздо эсте­тич­ней того, что там пока­зы­вают. Для меня разба­го­ван­ная картинка в пёст­рых пятнах и пере­ли­вах тонов, разру­шен­ная и иска­жён­ная, гораздо инте­рес­ней, чем обыч­ное изоб­ра­же­ние.

— Я вот пыта­юсь сфор­му­ли­ро­вать для себя концеп­цию «искус­ства помех»…

— Меня в этом плане очень привле­кает слово «ошибка». По сути, так можно назвать любой посту­пок чело­века. А что вообще есть «правильно» и «непра­вильно»?.. Если гово­рить на эту тему, то нужно вспом­нить Бернара Вербера. В своих книгах он описы­вает абсо­лютно различ­ные вари­анты насто­я­щего и буду­щего, и мне очень нравятся его идеи. Всё хаотично, ошибочно и нело­гично, и почему-то до сих пор суще­ствует. Мир — безум­ная штука. Даже Стивен Хокинг гово­рил, что есть лишь один шанс из милли­о­нов, что наша вселен­ная — не вирту­алка. Невоз­можно дока­зать, что мы — не проек­ции друг друга, что наш мир реален. А ещё мои картины о том, что каждый из нас уника­лен, и что проис­хо­дя­щее с тобой или со мной в этот момент уже нико­гда не повто­рится точь-в-точь. Очень много тем пере­пле­лось в том, что я делаю.

— Сколько времени у тебя зани­мает одна картина?

— Каждую работу я пишу за один раз. Нико­гда не остав­ляю «на потом». У меня
идёт поток, я не могу оторваться! Если сажусь рисо­вать, то не выле­заю. Макси­мум — курю и пью чай, даже есть не хочу. Для меня нет ничего вокруг. Я могу уйти с голо­вой, поте­ряться для всех. Иногда это восемь часов, иногда — двена­дцать или больше. Поэтому это так инте­ресно. Целое путе­ше­ствие. Я могу чувство­вать уста­лость или то, как у меня начи­нает сдавать спина и замы­ли­ваться глаз, но не могу отпу­стить нача­тое. Даже если я пойду спать, то не засну. Меня будет коло­тить, башка будет разры­ваться от мыслей. Какой тогда смысл прекра­щать работу?

«Глитч — это красоч­ные слои изоб­ра­же­ний, в кото­рых абстрактно и инту­и­тивно отоб­ра­жа­ются эмоции, впечат­ле­ния, настро­е­ние. По сути, я запе­чат­ле­ваю момент. Картина созда­ётся путём нало­же­ния и пере­пле­те­ния множе­ства слоёв-момен­тов. В ходе работы слой разде­ля­ется на геомет­ри­че­ские сегменты: полосы, пиксели, волны — в зави­си­мо­сти от того, каков мой замы­сел».

— Расскажи про период работы с калли­гра­фией.

— Это было чистой воды балов­ство. Изуче­ние собствен­ных возмож­но­стей и эмоций, трени­ровка руки. Тот период дал мне понять, что направ­ле­ние, кото­рое я выбрал, совсем не моё, хоть я и неплох в нём. Благо­даря ему я пришёл к боль­шим форма­там, к работе в опре­де­лён­ной технике. У меня пропала боязнь соче­тать несо­че­та­е­мое. Но я жил в малень­ком городе, и в нашей боль­шой тусовке все друг друга знали. В такой обста­новке тебя рано или поздно начи­нают с кем-то срав­ни­вать. Я ассо­ци­и­ро­вался напря­мую с Покра­сом Лампа­сом. Это бесило и раздра­жало. Люди не видели в твор­че­стве меня. Они просто вспо­ми­нали чело­века, кото­рый подтолк­нул меня к неким идеям. И я понял, что иду не тем путём.

— То есть тебе не нрави­лось быть тенью Покраса?

— Именно. Я ведь не стре­мился к копи­ро­ва­нию. Возможно, был период лёгкого подра­жа­ния, но лишь для того, чтобы чему-то научиться. И был, конечно, синтез: ты смот­ришь на его работу, у тебя рожда­ются свои мысли, и сразу хочется их вопло­тить. Ясен перец, я был далёк от того, что делает Лампас. Одна­жды срав­не­ния с ним приняли совсем дикую форму. Дошло до того, что меня назы­вали смолен­ским Покра­сом Лампа­сом! Я понял, что если продолжу там рабо­тать, то поте­ряю себя. Всё нача­лось как забава и превра­ти­лось в насмешку над самим собой. Это сильно ударило по мне. Самое смеш­ное в том, что уже было всё для плодо­твор­ной работы: Белая комната (мастер­ская. — Ред.), краски, много эмоций и амби­ций. Но из-за этих срав­не­ний с другим авто­ром я понял, что оказался в тупике.

— И тут появ­ля­ются помехи…

— Одна­жды я прие­хал домой после улёт­ной вече­ринки, на диком отход­няке достал лист и понял, что я хочу сделать и каким обра­зом. Я осознал, что хочу рисо­вать цифро­вые помехи. Пере­но­сить иска­же­ния с экрана на бумагу абсо­лютно ручным спосо­бом. И ника­кой конкре­тики и фигу­ра­тив­но­сти.

— Как дума­ешь, почему в твоём созна­нии возник именно образ помех?

— Всё пере­пле­лось. Я думаю, у каждого в жизни есть моменты, когда мы очень сильно о чём-то жалеем и пони­маем, что нет возмож­но­сти это испра­вить. Таких исто­рий было несколько. Они связаны с разными людьми… А ещё у Покраса была инстал­ля­ция, где боль­шие стенды с калли­гра­фией пере­пле­та­лись с цифро­выми экра­нами, кото­рые двига­лись глит­чем. Именно тогда я заин­те­ре­со­вался тем, что это вообще такое. Когда появи­лись первые экспе­ри­менты на бумаге, я даже не знал, в каком стиле рисую. Я просто назвал это поме­хами, не зная ни стили­стики, ни опре­де­лён­ных назва­ний. Мне ведь просто были инте­ресны иска­же­ния и изломы изоб­ра­же­ния. Одна­жды я пере­пи­сы­вался с Алек­сан­дром Рудни­ком, калли­гра­фом из Укра­ины. Он скинул фотку моей же работы и напи­сал что-то вроде: «Привет, парень! Очень крутой глитч!». Я загуг­лил слово и понял, что оно имеет конкрет­ное обозна­че­ние. Что это не просто термин, а музыка, куль­тура, опре­де­лён­ный стиль, эффект обра­ботки… Есть даже глитч-аниме-сери­алы! (смеётся)

— Расскажи про Венеру, кото­рая так понра­ви­лась всем на Худшей выставке.

— Впер­вые я обна­ру­жил её в мастер­ской деда-худож­ника. Она стояла там много лет. Я немного опасался подхо­дить к ней, когда был подрост­ком — не хоте­лось, чтобы мой инте­рес приоб­рёл в глазах роди­те­лей какой-то эроти­че­ский подтекст. Венера была очень боль­шая, белая и краси­вая, где-то поко­цан­ная и поца­ра­пан­ная. Я давно хотел её забрать. Я не знаю ни её автора, ни года созда­ния — просто понял, что хочу поста­вить её куда-то, чтобы наблю­дать прак­ти­че­ски ежедневно. Мне всегда была близка эсте­тика скульп­туры эпохи Возрож­де­ния. Если бы у меня была возмож­ность найти парочку скульп­тур боль­шего размера, я бы их тоже принёс в квар­тиру. Ещё обожаю Диско­бола! Поста­вить бы его где-нибудь дома… (улыба­ется)

— Почему у неё совет­ский теле­ви­зор вместо головы?

— Венера — символ чело­века, кото­рый увяз в потоке инфор­ма­ции. Линии на
экране — это её шум.

— Цвет тела Венеры почему-то напо­ми­нает мне о сереб­ри­стых пухо­ви­ках, кото­рые вошли в моду года полтора назад.

— Да, это отсылка к футу­ризму и тому самому тренду, кото­рый возник в конце 2017 — начале 2018 года. А ещё это тоска по вось­ми­де­ся­тым и ретро-вейву. Носталь­гия по време­нам, когда было больше доброт­ной элек­трон­ной музыки и угар­ных вече­ри­нок с кисло­той и прочей гадо­стью. К тому же, мне совер­шенно не хоте­лось делать Венеру белой. Все пропор­ции и черты тела заиг­рали, потому что хром — очень отра­жа­ю­щий цвет. Всё стало более глян­це­вым. Я не смог бы добиться такого эффекта, исполь­зуя другую краску. Хром — это и некий футу­ризм, и макси­маль­ный блик.

— Ты нико­гда не хотел совме­стить глитч и скульп­туру?

— Этим зани­ма­ются японцы. Дело в том, что они не отно­сят себя напря­мую к глитчу. Напри­мер, есть скульп­туры из бумаги, сделан­ные по техно­ло­гии китай­ских фона­ри­ков. Листы особым обра­зом скле­и­ва­ются в массив и могут растя­ги­ваться. Один чувак из Японии начал выре­зать из этого массива скульп­туры. Ты берёшь в руки фигурку, и она вытя­ги­ва­ется, как гармошка. Это так круто и настолько в контек­сте глитча! Но он не подаёт свои работы как глитч-арт. Однако я увидел в них то, что сам хочу видеть. Может, одна­жды попро­бую сделать что-то подоб­ное… Есть чуваки, кото­рые распи­ли­вают пред­меты на полосы и слои, и смещают их. В Парке Бэнкси есть скульп­тура Ариэль, кото­рая сделана так, будто отра­жа­ется в воде… Знаешь, когда ко мне прихо­дит класс­ная идея насчёт скульп­туры, я почему-то очень быстро наты­ка­юсь на её реали­за­цию. (улыба­ется)

Порт­рет Тима Благо­дова в глитч-стили­стике

— Каким проек­том ты зани­ма­ешься сейчас?

— Я рабо­таю в фото­сту­дии, там и нашёл одну идею. Я соби­раю в лабо­ра­то­рии фото­гра­фии, кото­рые были напе­ча­таны с иска­же­ни­ями. Это анало­го­вые ошибки, кото­рые проис­хо­дят сами собой. Чистая случай­ность, ничего контро­ли­ру­е­мого. Фото­изоб­ра­же­ние раздва­и­ва­ется, рассла­и­ва­ется и смеща­ется к центру — я назы­ваю это анагли­фом. Ещё есть неудав­ши­еся фото­гра­фии, шумы, отсут­ствие резко­сти, засве­чен­ная и поца­ра­пан­ная плёнка… Там очень много микро­мира. Микро­кос­моса. К тому же, у плёнки шикар­ней­шая цвето­вая палитра, гради­енты и пере­ливы.

— Уже приду­мал концеп­цию выставки таких сним­ков?

— Нет. Мне пока больше нравятся краси­вая визу­алка и смеще­ние изоб­ра­же­ния. Вообще, подоб­ное счита­ется браком… А для меня это ни разу не брак! Здесь идёт синтез воли и случай­но­сти: фото­гра­фия сделана осознанно, но побоч­ные цвета и иска­же­ния абсо­лютно неру­ко­творны.

— На твоих фотках русская повсе­днев­ность смеши­ва­ется с багами и поме­хами, и это выгля­дит… Инфер­нально.

— Очень многие из них сделаны, чтобы пора­до­вать какого-то чело­века. Фото­граф и модели искус­ственно создают радост­ное настро­е­ние (взять хоть фото со свадеб или дней рожде­ния). А на самом деле за этим ничего не стоит. Пустота и отсут­ствие эмоций. Подоб­ное есть во многих фото­гра­фиях, особенно в селфи. И это жесть!



За твор­че­ством Тима Благо­дова можно следить в его паблике VK или в Instagram.

Поделиться