У истоков блатняка

Сего­дня речь пойдет о русской блат­ной песне, а если точнее, то об искрен­но­сти, о мисти­фи­ка­циях, о траге­диях и стра­да­ниях, что за ней стоят. Зара­нее пред­по­ла­гаю неко­то­рую оторопь у ряда зашо­рен­ных чита­те­лей, заме­тив­ших слово­со­че­та­ние "блат­ная песня". Что ж, если оторопь в самом деле была, а уголки губ подня­лись в ехид­ной ухмылке, бесе­до­вать нам с вами не о чем А если вы готовы без серьез­но­сти отне­стись к напи­сан­ному и принять как данность акси­ому, что блат­ная музыка – непо­вто­ри­мое и чудес­ное русское явле­ние, я без промед­ле­ния начну свой рассказ.


Рвотный шансонье

Не стану вдаваться в исто­рию русской блат­ной песни: еще на сломе веков изда­ва­лись сбор­ники "каторж­ной песни", кото­рая впер­вые прозву­чала в поста­новке Горь­кого "На дне" (а это 1902 год), были они попу­лярны у соби­ра­те­лей всякого фольк­лора и раньше. Куприн, напри­мер, в "Яме" (1909 -1915) цити­ро­вал блат­няк:

… тут  вдруг, к  общему удив­ле­нию,  расхо­хо­та­лась толстая,  обычно
молча­ли­вая Катька. Она была родом из Одессы.
    — Позвольте и мне спеть одну песню. Ее  поют у нас на Молда­ванке и на Пере­сыпи воры и хипес­ницы в трак­ти­рах. И ужас­ным басом, заржав­лен­ным и непо­дат­ли­вым голо­сом она запела, делая самые неле­пые жесты,  но, очевидно, подра­жая когда-то виден­ной ею шансо­нет­ной певице третьего разбора:

Ах, пойдю  я к "дюковку", Сядю  я за стол, Сбра­си­ваю шляпу,  Кидаю под стол.  Спра­си­ваю  милую, Что ты будишь пить?  А она мне отве­чать: "Голова болить. Я  тебе не спра­сюю,  Что в тебе болить, А  я тебе спра­сюю, Что ты будешь пить? Или же пиво, или же вино, Или же фиалку, или ничего?

Но именно в период рево­лю­ци­он­ный – среди улич­ной труп­ной гнили, среди выстре­лов крас­ных и белых, среди распада и разло­же­ния – обрела блат­ная музыка боль­шую попу­ляр­ность. В ней смеша­лось всё: от визга клез­мер­ского идиша до бряца­ния цепей север­ных катор­жан. Из "ям" и со "дна" блат­няк пере­ко­че­вал на сцену – сати­ри­че­ские блат­ные куплеты и жесто­кие романсы, воспе­вав­шие жизнь жига­нов, урок и бося­ков испол­няли тонкие и хруп­кие юноши, одетые во фраки, красив­шие губы. Был среди них одним из самых попу­ляр­ных Михаил Саво­я­ров, извест­ный также как "рвот­ный шансо­нье", достой­ный ученик "говня­ного поэта" Петра Шума­хера. Званием своим Саво­я­ров гордился, а полу­чил его, скорее всего, за умелое и прав­до­по­доб­ное, со всеми физио­ло­ги­че­скими подроб­но­стями, изоб­ра­же­ние выпи­вохи в сценке "Луна – пьяна".

Да, мне судь­бою дадено

Со службы век летать,

Ты тоже светишь, гадина,

За месяц дней шесть-пять.

‎И то, всегда балу­ются

‎Тут парочки в гульбе:

‎Сойдутся и целу­ются

‎Спокойно при тебе.

‎Сама ты грехо­вод­ница,

‎А тоже врёшь, негод­ница!

А парал­лельно с укрыв­ши­мися от хаоса и смерти шансо­нье, плясав­шими на потеху кабач­ной элиты, рабо­тали над слогом и всяким прочим младо­сим­во­ли­сты, и дого­рал уже Сереб­ря­ный век. И шансо­нье, и новых симво­ли­стов, устав­ших от окру­жа­ю­щего и запу­тав­шихся в нем, объеди­няло стрем­ле­ние мифо­ло­ги­зи­ро­вать посты­лую реаль­ность, и в этом жела­нии они часто пере­се­ка­лись. Часто, зная, что кто-то из симво­ли­стов нахо­дится в зритель­ном зале, Саво­я­ров всту­пал с ними в игру – читал паро­дии на их стихи или на ходу сочи­нял и выпле­вы­вал в них куплеты. Алек­сандр Блок был извест­ным почи­та­те­лем эксцен­трич­ного Саво­я­рова, частенько хажи­вал к нему на концерты, заим­ство­вал эту обре­чен­ную цыган­щину жесто­кого романса к себе в твор­че­ство и даже свою "12" напи­сал с расче­том на то, что читаться поэма будет в "саво­я­ров­ской манере". Но в послед­нем ждало Блока разо­ча­ро­ва­ние: сам он читать в саво­я­ров­ской манере не хотел, а жена его, Любовь Дмит­ри­евна хотела, да не умела.

Михаил Савояров
Михаил Саво­я­ров

Счита­ется, что именно Саво­я­ров явля­ется авто­ром одной из самых извест­ных блат­ных песен "Алеша, ша!"

Но несмотря на беше­ную попу­ляр­ность в 1920-е, – а Саво­я­ров давал концерты едва ли не каждый день, ещё к тому же прода­ва­лась и суве­нир­ная продук­ция с его порт­ре­тами – к сере­дине 1930-х несчаст­ный эксцен­трик был уже почти забыт. Его попытка сотруд­ни­че­ства с совет­ской властью прова­ли­лась, а позже его паяс­ни­ча­нья попали под ужесто­че­ние цензуры. От Саво­я­рова не сохра­ни­лось ни одной грам­мо­фон­ной записи, оста­лись лишь ноты и сбор­ники купле­тов. В 1941 году Саво­я­ров поги­бает от разрыва сердца прямо на улице во время бомбежки.


Ядовщина

"Меня зовут Яков Петро­вич Давы­дов-Ядов. 55 лет. Писа­тель. Стаж 28 лет.

…эстрад­ный драма­тург, по мнению наших лите­ра­тур­ных вель­мож, чело­век второго сорта. Этот непи­сан­ный закон я до сих пор чувствую на себе.

При всем этом у меня очень сквер­ный харак­тер: я не умею подла­жи­ваться и приспо­саб­ли­ваться. Во времена влады­че­ства РАПП’а я не раз выска­зы­вался против раппов­ских уста­но­вок в обла­сти эстрады. И меня решили ликви­ди­ро­вать. … Видя, что силы неравны, что меня могут угро­бить, я уехал в Москву.…

Но в Москве я не спасся. Рапповцы устро­или мой «твор­че­ский вечер», на кото­ром разгро­мили меня в пух и прах, причис­лив к лику клас­со­вых врагов… Этот «твор­че­ский вечер» стоил мне крово­из­ли­я­ния в мозг, к счастью, легкого. Вызван­ный врач наста­и­вал на немед­лен­ном поме­ще­нии меня в боль­ницу. Но как не члена проф­со­юза (мне было отка­зано в приеме), меня ни одна боль­ница не брала.…Гибель каза­лась неиз­беж­ной. Тогда жена обра­ти­лась с пись­мом к тов. Сталину с прось­бой помочь ее мужу выздо­ро­веть. И немед­ленно из секре­та­ри­ата тов. Сталина после­до­вало распо­ря­же­ние о предо­став­ле­нии мне всех видов лече­ния. Меня поло­жили в боль­ницу, и я был спасен.

… Но меня не остав­ляли в покое.
…Андрей Януа­ро­вич! Мне только 55 лет. Хочется еще жить и рабо­тать. Тяжело и больно созна­вать, что Литфонд превра­ща­ется в кормушку для многих бездель­ни­ков, а мне, старому писа­телю, отка­зы­вают в праве на отдых и лече­ние. Я хочу только одного: восста­но­вить свое здоро­вье и трудо­спо­соб­ность настолько, чтоб по мере сил быть полез­ным доро­гой Родине. Помо­гите мне в этом, Андрей Януа­ро­вич!”

Это сокра­щен­ное письмо Якова Ядова проку­рору Совет­ского Союза Андрею Вышин­скому. Ответа на письмо Ядов не полу­чил, а в скором времени скон­чался.

Дни его наиболь­шей попу­ляр­но­сти пришлись на 1920-е и сере­дину 1930-х годов, правда, изве­стен был не он, а его куплеты и песни. Это он приду­мал "Бублички", в кото­рых нари­со­вал образ несчаст­ной совет­ской девушки, вынуж­ден­ной зара­ба­ты­вать мелкой торгов­лей – на следу­ю­щий день после первого испол­не­ния "Бублички" пела вся Одесса, даже не знав­шая, кто явля­ется авто­ром песни.

Но не "Бублич­ками" едиными вошел Ядов в исто­рию русской блат­ной песни – среди напи­сан­ных им та самая "Мурка" и менее извест­ная песня "Гоп со смыком".

Яков Ядов и Ленонид Утёсов, главный исполнитель ядовских песен
Яков Ядов и Лено­нид Утёсов, глав­ный испол­ни­тель ядов­ских песен

Буквально за копейки писал он также и сотни купле­тов, не став­ших такими попу­ляр­ными как выше­упо­мя­ну­тые песни – и ближе к трид­ца­тым он обни­щал и впал в депрес­сию. Когда в сере­дине 1920-х Констан­тин Паустов­ский, старый одес­ский знако­мый Ядова, встре­тил того на пляже в Батуми, купле­тист уже пред­став­лял из себя печаль­ное зрелище. Паустов­ский описы­вал встречу так:

Весной 1922 года я уехал из Одессы на Кавказ и несколько меся­цев прожил в Батуме. Одна­жды я неожи­данно встре­тил на батум­ском примор­ском буль­варе Ядова. Он сидел один, сгор­бив­шись, надви­нув на глаза старую соло­мен­ную шляпу, и что-то чертил тростью на песке.

Я подо­шел к нему. Мы обра­до­ва­лись друг другу и вместе пошли пообе­дать в ресто­ран «Мира­маре»… На эстраде оркестр  играл попурри из разных опере­ток, потом заиг­рал знаме­ни­тую песенку Ядова:

Купите бублики

Для всей респуб­лики!

Гоните рублики

Вы поско­рей!

Ядов усмех­нулся, разгля­ды­вая скатерть, зали­тую вином. Я подо­шел к оркестру и сказал дири­жеру, что в зале сидит автор этой песенки — одес­ский поэт Ядов.

Оркест­ранты встали. Подо­шли к нашему столику. Дири­жер взмах­нул рукой, и развяз­ный мотив песенки загре­мел под дымными сводами ресто­рана.

Ядов поднялся. Посе­ти­тели ресто­рана тоже встали и начали апло­ди­ро­вать ему. Ядов угостил оркест­ран­тов вином. Они пили за его здоро­вье и произ­но­сили замыс­ло­ва­тые тосты.

Ядов был растро­ган, благо­да­рил всех, но шепнул мне, что хочет поско­рее уйти из ресто­рана.

После этого у них состо­ялся много­зна­чи­тель­ный разго­вор. Ядов проци­ти­ро­вал Фета. И начал как бы свою испо­ведь: «Если гово­рить всерьез, так я посе­тил сей мир совсем не для того, чтобы зубо­ска­лить, особенно в стихах. По своему складу я лирик. Да вот не вышло. Вышел хохмач. Никто меня не учил, что во всех случаях надо бешено сопро­тив­ляться жизни. Наобо­рот, мне внушали с самого детства, что следует гнуть перед ней спину. А теперь поздно. Теперь лирика течет мимо меня, как река в поло­во­дье, и я могу только любить ее и завист­ливо любо­ваться ею издали. Но напи­сать по-насто­я­щему не могу ничего. Легкие мотив­чики играют в голове на ксило­фоне .

А потом жизнь Ядова оборва­лась, и вы уже знаете, как.


Розовые огурцы

Неко­то­рые из песен Ядова пел также и Вадим Козин, специ­ально для него были напи­саны "Краше нет на свете нашей любы" и восхи­ти­тель­ная "Смейся, смейся, громче всех".

Начи­нал свою карьеру Козин, как и другие шансо­нье, в 1920-х – был тапё­ром в кино­те­атре. В следу­ю­щем деся­ти­ле­тии его попу­ляр­ность достигла такого масштаба, что за его пластин­ками выстра­и­ва­лись огром­ные очереди. В отли­чие от Ядова и Саво­я­рова, он не только благо­по­лучно дожил до войны, но попу­ляр­ность его только выросла – он дал сотни концер­тов для совет­ских солдат и даже высту­пил вместе с Марлен Дитрих перед Стали­ным, Черчил­лем и Рузвель­том на Теге­ран­ской конфе­рен­ции. Но всё изме­ни­лось.

Вадим Козин
Вадим Козин

А сразу после войны Козина сослали в лагерь, на Колыму.

Возможно, причи­ной, по кото­рой Вадим Холод­ный, он же Козин, впал в неми­лость – конфликт с Берией, анти­со­вет­ская пропа­ганда и гомо­сек­су­аль­ность. Возможно, что все три фактора сыграли опре­де­лен­ную роль в траге­дии, что произо­шла с ним в  1945 году, ведь по 154 статье (муже­лож­ство) часто судили и гете­ро­сек­су­аль­ных врагов народа. Но днев­ники шансо­нье и вторая ссылка позво­ляют судить о том, что всё-таки причина ареста и уголов­ного дела была именно в гомо­сек­су­аль­но­сти Козина.

Вот, напри­мер, днев­ни­ко­вые записи Козина. Первая – о невоз­мож­но­сти твор­че­ской реали­за­ции, а вторая – о розо­вых огур­цах, кото­рые, видимо, что-то симво­ли­зи­руют.

14 июля 1955

"Сего­дня первый концерт в Хаба­ров­ске после 15-летнего пере­рыва. Настро­е­ние какое-то тревож­ное, неспо­кой­ное. Для чего, спра­ши­ва­ется, я пою? Не издевка ли это? Мне кажется, что да! "Тебе хочется петь, но ты будешь петь там, где мы укажем. Неко­то­рых горо­дов ты недо­стоин". На что отвечу: "Я хочу подра­бо­тать неболь­шую толику день­жо­нок, чтобы свить себе под старость гнездо и поло­жить на вас с прибо­ром, полу­чив закон­ную пенсию за мой труд". Я вовсе не рвусь петь, пусть лижут зады все те, кто таким обра­зом доби­ва­ется проще­ния. Я больше ни в чем не вино­ват. Прежде всего, я чист перед самим собой, перед Богом и перед вели­ким русским наро­дом, он не считает меня винов­ным — я это понял, а прави­тели прихо­дят и уходят. Вот перед ними я не хочу распи­наться, о чем-то просить и унижаться".

19 декабря 1955 год

Со мной рядом лежит какой-то моло­дой чело­век и гово­рит: "Почему вы так испу­ганно на меня смот­рите, ведь я тоже одно­фа­ми­лец вашего мага­дан­ского това­рища. Давайте с вами кушать огурцы, я их привез из Египта". И он мне пока­зы­вает огром­ный длин­ный огурец розо­вого цвета. "Кушайте его быст­рее, потому что, если солнце зайдет за это облако раньше, чем вы его съедите, вы отра­ви­тесь, с вами будет плохо. Такие огурцы растут только у нас в Омске и в Египте". Я начи­наю с насла­жде­нием пожи­рать огурец, вкус кото­рого похож на вкус ананаса. Вдруг облако захо­дит за солнце, и я чувствую, что парень нава­ли­ва­ется на меня и начи­нает сдав­ли­вать и прижи­мать к себе, говоря: "Ну вот, я же гово­рил, что надобно съесть весь огурец до затем­не­ния солнца обла­ком. Теперь вы в моей власти, и я сделаю с вами, что хочу… вы должны раство­риться во мне… Это жела­ние свыше…" Я чувствую, что станов­люсь все меньше и меньше… "Теперь ты всегда будешь со мной…" и вдруг я просы­па­юсь от стука в дверь"

Романс Козина “Дружба” считался неофи­ци­аль­ным гимном совет­ских гомо­сек­су­а­лов:

Когда простым и тёплым взором

Ласка­ешь ты меня, мой друг

Необы­чай­ным цвет­ным узором

Земля и небо вспы­хи­вают вдруг
Весе­лья час и боль разлуки

Хочу делить с тобой всегда

Давай пожмём друг другу руки

И в даль­ний путь на долгие года

Думаю, строчку "в даль­ний путь на долгие года" не стоит объяс­нять.

Козина как гомо­сек­су­ала упоми­нает и лагер­ный лето­пи­сец Варлам Шала­мов:

– Вот посту­пил донос от Козина, что режис­сер Варпа­хов­ский разра­ба­ты­вал планы перво­май­ской демон­стра­ции в Мага­дане – офор­мить празд­нич­ные колонны как крест­ный ход, с хоруг­вями, с иконами. И что, конечно, тут зата­ен­ная контр­ре­во­лю­ци­он­ная работа.

Мадам Рыда­со­вой на засе­да­нии эти планы не пока­за­лись чем-то крими­наль­ным. Демон­стра­ция и демон­стра­ция. Ничего особен­ного. И вдруг – хоругви! Надо было что-то делать; она посо­ве­то­ва­лась с мужем, Муж, Иван Федо­ро­вич, – чело­век опыт­ный – сразу отнесся к сооб­ще­нию Козина в высшей степени серьезно.

– Он, навер­ное, прав, – сказал Иван Федо­ро­вич. – Он пишет и не только насчет хоруг­вей. Оказы­ва­ется, Варпа­хов­ский сошелся с одной еврей­кой – из актрис. – дает ей глав­ные роли – певица она… А что это за Варпа­хов­ский?

– Это – фашист, из спец­зоны его привезли. Режис­сер, у Мейер­хольда ставил, я сейчас вспом­нила, вот у меня запи­сано. – Рыда­сова поры­лась в своей карто­теке. Этой «карто­теке» обучил ее Иван Федо­ро­вич. – Какую-то «Даму с каме­ли­ями». И в театре сатиры «Исто­рию города Глупова». С 1937 года – на Колыме. Ну, вот видишь. А Козин – чело­век надеж­ный. Педе­раст, а не фашист.

Первый срок Козин отбыл срав­ни­тельно легко: вышел досрочно, в графе "статья" был постав­лен прочерк, что давало ему шанс вернуться на эстаду. Но через девять лет после осво­бож­де­ния, в 1959, он вновь отправ­ля­ется на зону по той же статье. В 1968, когда он вышел с зоны, Козин прини­мает реше­ние остаться в Мага­дане навсе­гда – дальше уже не сошлют.

Поэтому направ­ле­ние Москва-Мага­дан было попу­ляр­ным у других совет­ских испол­ни­те­лей, стре­мив­шихся полу­чить благо­сло­ве­ние шансо­нье. На девя­но­сто­ле­тие Козина Иосиф Кобзон попы­тался орга­ни­зо­вать пышные торже­ства: собрал весь совет­ский бомонд, привез в Мага­дан, орга­ни­зо­вал концерт­ный зал, поста­вил на сцене огром­ный трон, Трон, пред­на­зна­чав­шийся шансо­нье, зава­лили буке­тами цветов, но зата­ив­ший обиду на все совет­ское Козин на свой вечер не пришел.


Chants Des Prisonniers

В 1956 году в Совет­ский Союз прибыл с "визи­том доброй воли" фран­цуз­ский шансо­нье, друг СССР Ив Монтан. Монтана затас­кали по домам и двор­цам куль­туры, напич­кали засто­льями и утомили пламен­ными речами. Из Союза он уезжал рассер­жен­ным и раздра­жен­ным, по возвра­ще­нии наго­во­рил про СССР гадо­стей и "другом" быть пере­стал. Но его приезд послу­жил толч­ком к разви­тию новой волны шансона  в СССР – благо­даря Монтану за гитару взялись Высоц­кий и Окуд­жава. Почерп­нул для себя кое-что и сам Ив Монтан. Так, напри­мер, он вклю­чил в свой репер­туар песню Юза Алеш­ков­ского "Окуро­чек".

Вдумай­тесь, фран­цуз­ский шансо­нье испол­няет песню про окуро­чек, подо­бран­ный совет­ским зэком, про окуро­чек, вызвав­ший зависть у жену удавив­шего тата­рина и пассив­ного педе­ра­ста.

Ив Монтань
Ив Монтань

Впро­чем, Алеш­ков­ский даже не знал, что Ив Монтан поет "Окуро­чек", а когда узнал, был недо­во­лен мане­рой испол­не­ния, мол, Монтан ни черта не пони­мает, о чем поет. Ну в самом деле, откуда фран­цузу знать про опущен­ных, началь­ни­ков, лагеря и колючку. А Монтан действи­тельно ничего не пони­мал – когда общая знако­мая певца и Алеш­ков­ского посе­то­вала: "что ж ты, Монтан, Алеш­ков­скому за испол­не­ние не платишь", тот удивился – "А я, гово­рит, думал, что это древ­няя каторж­ная песня". Ну да, госпо­дин шансо­нье, именно поэтому в песне упоми­на­ется Ту-104, с кото­рого, скорее всего, и занесло на зону окуро­чек. Но все-таки Монтан Алеш­ков­скому запла­тил, и немало – на эти деньги он смог обустро­иться в эмигра­ции, в Штатах.

Пела блат­няк и другая фран­цу­женка, Дина Верни.

Верни – вообще неве­ро­ят­ная женщина, пови­дав­шая за свою жизнь, навер­ное, все: она роди­лась в Коро­лев­стве Румы­ния через год после смерти Никола II, а умерла в 2009 году – когда Россией уже год правил Медве­дев.

Дина Верни
Дина Верни

В юности она пози­ро­вала Аристиду Майолю, дружила с Дюша­ном, Брето­ном, Матис­сом, в войну участ­во­вала во фран­цуз­ском Сопро­тив­ле­нии, пере­прав­ляла евреев через Пире­неи, а после войны стала гале­рист­кой – в част­но­сти, она помо­гала Эрику Була­тову. Кроме совет­ского  неофи­ци­аль­ного искус­ства, кото­рое она коллек­ци­о­ни­ро­вала, Верни полю­била и блат­ную песню, кото­рую слышала от русских эмигран­тов-интел­ли­ген­тов. В 1975 году Верни запи­сала целый альбом, где с восхи­ти­тель­ным акцен­том пела о конво­и­рах, Колыме и все тех же окуроч­ках.


Концерт для Брежнева

Самым зага­доч­ным обита­те­лем пантеона блат­ной песни был Арка­дий Север­ный. Алко­го­лик, нарко­ман, Одес­ско-еврей­ский крими­наль­ный авто­ри­тет, люби­мый певец ЦК и мафии, он отбы­вал какой-то немыс­ли­мый срок на Колыме, отчего и полу­чил свое прозвище, он греб налич­ность чемо­да­нами  –- такие вот про него ходили слухи. А он был простым юношей из Иваново, тщедуш­ным, субтиль­ным парень­ком с жидкими воло­сами и гита­рой. Ника­кого срока он не отбы­вал, авто­ри­те­том тоже не являлся, да и крови в нем еврей­ской ника­кой не было даже, только внеш­ность соот­вет­ству­ю­щая.

Аркадий Северный
Арка­дий Север­ный

Дело в том, что как-то на Арка­дия Звез­дина вышел антер­пре­нер Рудольф Фукс. Фуксу так понра­вился тембр голоса Звез­дина, что тот решил приду­мать Арка­дию сцени­че­ский образ лука­вого одес­сита, и репер­туар Арка­дию подо­брал соот­вет­ству­ю­щий. Выду­мав Север­ному биогра­фию, он поддер­жи­вал любые слухи о нем и плодил новые, что только способ­ство­вало попу­ляр­но­сти шансо­нье. Самый, навер­ное, краси­вый миф о Север­ном – выду­ман­ная исто­рия о концерте для Бреж­нева. Якобы, в одном курорт­ном городке отды­хал генсек. Там же высту­пал и наш Арка­дий. Леонид Ильич взду­мал отпра­виться в город один, ничего не сооб­щив своей охране, и, есте­ственно, загля­нул в каба­чок, из кото­рого доно­си­лись чудные блат­ные аккорды – там он и встре­тил Север­ного. Далее все напи­лись, конечно, и Арка­дий с Бреж­не­вым вместе пели "Таганку", "Мурку", да много чего. Или вот еще один анек­дот. Расска­зы­вают, что как-то на пьянке Север­ного спро­сили: "А знаешь ли ты, Аркаша, что поешь песни Высоц­кого?". Тот знал. "А знает ли, Аркаша, Высоц­кий, что ты поешь его песни?" Север­ный усмех­нулся и набрал номер Высоц­кого. Тот подтвер­дил, что не против и даже сыграл гостям по теле­фону несколько песен.

Фукс орга­ни­зо­вал Арка­дию несколько подполь­ных концер­тов, кото­рые сразу же и запи­сы­ва­лись на пластинки. Ника­ких чемо­да­нов с налич­но­стью не было – Север­ному часто платили "столом": кормили, напа­и­вали и отпус­кали с богом, пьяного. В какой-то момент Арка­дий пропа­дает – уходит от жены, ночует по парад­ным, скита­ется где-то, пьян­ствует и продол­жает зани­маться жизне­твор­че­ством.  Потом Арка­дия кладут на реаби­ли­та­цию – из всех слухов, что ходили про него, верным был лишь тот, что про алко­го­лизм. Но прямо из клиники его приво­зят на запись нового концерта и, конечно, снова нали­вают стаканы водки.

В 1980 году друг фарцов­щи­ков, мелких жули­ков, бродяг и всякой другой богем­ной интел­ли­ген­ции скон­чался от инсульта.

Поделиться