Болотная алхимия Юрия Мамлеева

Русским Бэрроузом можно по праву назвать Юрия Мамлеева. Этот писатель является выходцем из «Южинского кружка» — подпольного общества интеллектуалов, в который входили также Гейдар Джемаль, Евгений Головин и Александр Дугин. Если битники были по большей части леваками, то южинцы, напротив, черпали своё вдохновение в европейской традиции. В их тайных собраниях было нечто масонское, розенкрейцеровское – на фоне пожелтевших обоев декламировались стихи Артюра Рембо, рекой текло вино, под которое велись диалоги о Северной Традиции, алхимии и ницшеанстве. Антитрадиционализм битников, и, в наиболее радикальной форме, Уильяма Бэрроуза, был вызван тем, что послевоенная Америка была крайне консервативной страной, закостеневшей в своём пуританстве. Советский интеллигент, напротив, чувствовал себя оторванным от общеевропейского хода истории, поэтому диссидентская среда в СССР начала 60-х в большинстве своём носила либо либерально-капиталистический, либо консервативный характер. Увлечение западным гностицизмом во много восходит к Булгакову, в творчестве которого есть немало параллелей с Густавом Майринком. Поэтому интересно, что в центральной своей книге «Шатуны» Мамлеев, подобно Булгакову, включает в советский контекст чуждые для передового социалистического общества оккультно-мистериальные мотивы.

mamleev1

Однако, в отличие от Булгакова, который сделал Мастера и Маргариту гностиками поневоле, а точнее, по воле Воланда, Мамлеев пишет о метафизиках, которые вполне по-майринковски стремятся выйти за пределы материи. Мамлеев развивает традицию Достоевского в том смысле, что его творчество исследует человеческий дух. Бердяевский гнозис близок Мамлееву, так как он также ищет возможности высвобождения духа с точки зрения кантианской вещи в себе, рассматриваемой в отрыве от лишних суждений. Подобно Андрею Платонову, Мамлеев примеряет на себя мышление деревенского жителя, так как подобная упрощенная диалектика, хоть и нередко ведущая к примитивизации действительности, способствует пониманию тотальной абсурдности происходящего, потому что простой человек лишен навязанной ему свыше самоцензуры и более отчетливо видит порочную практику лицемерных замалчиваний социального уродства. При этом, вводя в этот семантический ряд интеллектуалов-гностиков, Мамлеев расширяет диапозон русской духовной мысли. Если протагонистом Мастера-Иешуа у Булгакова выступает Воланд, абсолютное зло, то Мамлеев вводит в русскую литературу образ циника-ницшеанца, презрительно вспрыскивающего при диалоге с обывателем, который рассуждает у христианстве и душе.

Шатуны у Мамлеева – это даже не жалкие ничтожества Смердяков или Свидригайлов и уж тем более не заплутавшие в своих сложных идеях Раскольников и Иван Карамазов. Герои Мамлеева целенаправленно следуют к Абсолюту, попутно пиная тонущих и демонстративно не замечая разницы между добром и злом. При этом обычный человек  в «Шатунах» отвратительно глуп, хотя автор, судя по всему, любовно и с пониманием относится к его глупости и отвратительности. Шатуны не заключают сделку с дьяволом и не объявляют войну богу, не являясь при этом ни религиозными людьми, ни атеистами, ни агностиками, ни, как это ни странно, нигилистами. Для них и бог, и дьявол – это не столь уж важные персонажи, целью которых является искажение правильного пути к высвобождению своего духа и выходу в область трансцендентного. Безысходность абсурдного быта мамлеевской деревни оттеняет все черные мессы и вакханалии, творимые метафизиками во второй половине романа. Автор противопоставляет ублюдство человеческой жизни благородному выходу за пределы своего разума. Конечно, можно согласиться с тем утверждением, что Мамлеев прибегает к своего рода мошенничеству, демонизируя обыденный мир, однако представляется, что такая выпуклая и гротескная антитеза была создана автором в силу желания отобразить кризис метафизической мысли второй половины ХХ века.

mamleev2
Южинцы

Если южноамериканские метафизики описывали страшные вещи, происходящие в теплых, пусть иногда и дождливых городах, то мамлеевский ад на Земле бескомпромиссно жесток. При этом, как и «Сто лет одиночества»,  «Шатуны» Мамлеева заканчиваются бессмысленной смертью. В финале к расстрелу приговаривают одного из метафизиков, наименее человечного и наиболее примитивного, что воспринимается всеми остальными как абсолютная экзистенциальная победа. Современный мир оставляет крайне мало места для потустороннего, заполняя  жизнь человека сложной аппаратурой и логичными объяснениями сути вещей, вследствие чего человек загоняется в клетку своей личной кеномы, всё меньше задумываясь о выходе за её пределы. Любая искренняя вера представляется безумием, будь то религия или мистическая доктрина, а отправитель культа осмеивается и оплевывается. При этом лишенный веры человек, рефлексируя по поводу гуманистических идеалов, непременно осознает, что все существующие в обществе представления о  добре и зле не имеют под собой четкого основания. На его место встают воля правящего класса, стереотипы обывателей или какие-либо еще малопривлекательные вещи, которые совсем не подходят на роль базиса человеческого мировоззрения. Поэтому интеллектуал, отринувший добро, имеет очень много возможностей укрепить свою веру в ничтожность гуманизма.

В «Шатунах» Мамлееву удалось «поженить» две маргиналии: центром романа становится ментально-мировоззренческая оппозиция между городскими подпольными мистиками и деревней, сохранившей древние сказания в практически первозданном виде. В городских метафизиках писатель выводит интеллектуалов-метафизиков, знания которых подкреплены чтением западной литературы и многочасовыми беседами о природе Иного. Деревенские же, напротив, принимают всё таким, как оно есть и смешивая при этом славянские верования, православные и советские штампы. Мир им представляется изначально извращенным, поэтому они не удивляются ни изуверским черным мессам метафизиков, ни грибам, растущим на нёбе подростка. Мамлеев намеренно наделяет реальность деревни отвратительными чертами, которые при этом являются отвратительными исключительно в восприятии читателя.

mamleev3

Подтверждая сартровский тезис о том, что ад – это другие, писатель выстраивает образ персонажей ада, помещая их во вполне себе обывательскую реальность. В мамлеевской деревне все живут в мире, который просто тотально другой или, лучше сказать, инакий, при том, эта инакость вполне логична. При этом метафизики нуждаются в манифестации себя в качестве оппозиции по отношению к миру людей. Если деревенские просто живут в своем безумном мире, подчиняясь её законам ровно так же, как любой другой обыватель, то цель метафизиков – выход за пределы, к трасцендентности. Поэтому первертный мир деревенских служит для метафизиков  костылем для уничтожения официальной реальности, прямым подтверждением сосуществования параллельных миров. Деревенские находятся в заледеневшем состоянии: первертность и адовость бытия сопровождала их всю жизнь, тогда как для метафизиков погружение в черный микрокосмос деревни обладает катарсическим эффектом, скачком к За-Реальности. Чего они, собственно, и добиваются в итоге.

Надо сказать, что, если рассматривать роман «Шатуны» как культурный артефакт, мы обнаружим, что абсолютно все её элементы – сюжет, язык, образный ряд, нарратив, речь героев – подвержены абсолютной инакости в контексте культуры. Читая её, всё время ловишь себя на мысли, что это роман никак не мог быть написан в СССР 60-х. Даже самые радикальные антисоветские авторы не могли настолько далеко отойти от советского культурного контекста. «Шатуны» — это не антисоветская книга, и даже не асоветская. Скорее это внесоветское произведения. Подобно деревенским, застывшим в своём странном мире, Мамлеев смог оторваться от всех контекстов культуры, вобрав в себя различные её элементы. Подобно Набокову, парадоксальным образом встроившемуся в контекст американской культуру, Мамлеев стал развивать русский черный гностицизм.

Стоит согласиться с соратником Мамлеева Александром Дугиным, который писал: «Если быть внимательным, — то мы обнаружим здесь некоторые обертоны, которые резко и наотмашь отличают мамлеевский текст от ставшей привычной «чернухи». У Мамлеева за видимым мракобесием явно проступает какая-то нагрузка, какой-то невероятно важный смысл, какая-то жуткая истинность».

PS. Юрий Мамлеев в данный момент находится в больнице. Писатель Сергей Шаргунов выложил реквизиты, по которым можно помочь Мамлееву. Помогите, если вы не равнодушны к творчеству Юрия Мамлеева.  

Поделиться