Болотная алхимия Юрия Мамлеева

Русским Бэрро­узом можно по праву назвать Юрия Мамле­ева. Этот писа­тель явля­ется выход­цем из «Южин­ского кружка» — подполь­ного обще­ства интел­лек­ту­а­лов, в кото­рый входили также Гейдар Джемаль, Евге­ний Голо­вин и Алек­сандр Дугин. Если битники были по боль­шей части лева­ками, то южинцы, напро­тив, черпали своё вдох­но­ве­ние в евро­пей­ской тради­ции. В их тайных собра­ниях было нечто масон­ское, розен­крей­це­ров­ское – на фоне пожел­тев­ших обоев декла­ми­ро­ва­лись стихи Артюра Рембо, рекой текло вино, под кото­рое велись диалоги о Север­ной Тради­ции, алхи­мии и ницше­ан­стве. Антит­ра­ди­ци­о­на­лизм битни­ков, и, в наибо­лее ради­каль­ной форме, Уильяма Бэрро­уза, был вызван тем, что после­во­ен­ная Америка была крайне консер­ва­тив­ной стра­ной, зако­сте­нев­шей в своём пури­тан­стве. Совет­ский интел­ли­гент, напро­тив, чувство­вал себя оторван­ным от обще­ев­ро­пей­ского хода исто­рии, поэтому дисси­дент­ская среда в СССР начала 60-х в боль­шин­стве своём носила либо либе­рально-капи­та­ли­сти­че­ский, либо консер­ва­тив­ный харак­тер. Увле­че­ние запад­ным гности­циз­мом во много восхо­дит к Булга­кову, в твор­че­стве кото­рого есть немало парал­ле­лей с Густа­вом Майрин­ком. Поэтому инте­ресно, что в централь­ной своей книге «Шатуны» Мамлеев, подобно Булга­кову, вклю­чает в совет­ский контекст чуждые для пере­до­вого соци­а­ли­сти­че­ского обще­ства оккультно-мисте­ри­аль­ные мотивы.

mamleev1

Однако, в отли­чие от Булга­кова, кото­рый сделал Мастера и Марга­риту гности­ками поне­воле, а точнее, по воле Воланда, Мамлеев пишет о мета­фи­зи­ках, кото­рые вполне по-майрин­ков­ски стре­мятся выйти за пределы мате­рии. Мамлеев разви­вает тради­цию Досто­ев­ского в том смысле, что его твор­че­ство иссле­дует чело­ве­че­ский дух. Бердя­ев­ский гнозис близок Мамле­еву, так как он также ищет возмож­но­сти высво­бож­де­ния духа с точки зрения канти­ан­ской вещи в себе, рассмат­ри­ва­е­мой в отрыве от лишних сужде­ний. Подобно Андрею Плато­нову, Мамлеев приме­ряет на себя мышле­ние дере­вен­ского жителя, так как подоб­ная упро­щен­ная диалек­тика, хоть и нередко веду­щая к прими­ти­ви­за­ции действи­тель­но­сти, способ­ствует пони­ма­нию тоталь­ной абсурд­но­сти проис­хо­дя­щего, потому что простой чело­век лишен навя­зан­ной ему свыше само­цен­зуры и более отчет­ливо видит пороч­ную прак­тику лице­мер­ных замал­чи­ва­ний соци­аль­ного урод­ства. При этом, вводя в этот семан­ти­че­ский ряд интел­лек­ту­а­лов-гности­ков, Мамлеев расши­ряет диапо­зон русской духов­ной мысли. Если прота­го­ни­стом Мастера-Иешуа у Булга­кова высту­пает Воланд, абсо­лют­ное зло, то Мамлеев вводит в русскую лите­ра­туру образ циника-ницше­анца, презри­тельно вспрыс­ки­ва­ю­щего при диалоге с обыва­те­лем, кото­рый рассуж­дает у христи­ан­стве и душе.

Шатуны у Мамле­ева – это даже не жалкие ничто­же­ства Смер­дя­ков или Свид­ри­гай­лов и уж тем более не заплу­тав­шие в своих слож­ных идеях Расколь­ни­ков и Иван Кара­ма­зов. Герои Мамле­ева целе­на­прав­ленно следуют к Абсо­люту, попутно пиная тону­щих и демон­стра­тивно не заме­чая разницы между добром и злом. При этом обыч­ный чело­век  в «Шату­нах» отвра­ти­тельно глуп, хотя автор, судя по всему, любовно и с пони­ма­нием отно­сится к его глупо­сти и отвра­ти­тель­но­сти. Шатуны не заклю­чают сделку с дьяво­лом и не объяв­ляют войну богу, не явля­ясь при этом ни рели­ги­оз­ными людьми, ни атеи­стами, ни агно­сти­ками, ни, как это ни странно, ниги­ли­стами. Для них и бог, и дьявол – это не столь уж важные персо­нажи, целью кото­рых явля­ется иска­же­ние правиль­ного пути к высво­бож­де­нию своего духа и выходу в область транс­цен­дент­ного. Безыс­ход­ность абсурд­ного быта мамле­ев­ской деревни отте­няет все черные мессы и вакха­на­лии, твори­мые мета­фи­зи­ками во второй поло­вине романа. Автор проти­во­по­став­ляет ублюд­ство чело­ве­че­ской жизни благо­род­ному выходу за пределы своего разума. Конечно, можно согла­ситься с тем утвер­жде­нием, что Мамлеев прибе­гает к своего рода мошен­ни­че­ству, демо­ни­зи­руя обыден­ный мир, однако пред­став­ля­ется, что такая выпук­лая и гротеск­ная анти­теза была создана авто­ром в силу жела­ния отоб­ра­зить кризис мета­фи­зи­че­ской мысли второй поло­вины ХХ века.

mamleev2
Южинцы

Если южно­аме­ри­кан­ские мета­фи­зики описы­вали страш­ные вещи, проис­хо­дя­щие в теплых, пусть иногда и дожд­ли­вых горо­дах, то мамле­ев­ский ад на Земле беском­про­миссно жесток. При этом, как и «Сто лет одино­че­ства»,  «Шатуны» Мамле­ева закан­чи­ва­ются бессмыс­лен­ной смер­тью. В финале к расстрелу приго­ва­ри­вают одного из мета­фи­зи­ков, наиме­нее чело­веч­ного и наибо­лее прими­тив­ного, что воспри­ни­ма­ется всеми осталь­ными как абсо­лют­ная экзи­стен­ци­аль­ная победа. Совре­мен­ный мир остав­ляет крайне мало места для поту­сто­рон­него, запол­няя  жизнь чело­века слож­ной аппа­ра­ту­рой и логич­ными объяс­не­ни­ями сути вещей, вслед­ствие чего чело­век заго­ня­ется в клетку своей личной кеномы, всё меньше заду­мы­ва­ясь о выходе за её пределы. Любая искрен­няя вера пред­став­ля­ется безу­мием, будь то рели­гия или мисти­че­ская доктрина, а отпра­ви­тель культа осме­и­ва­ется и опле­вы­ва­ется. При этом лишен­ный веры чело­век, рефлек­си­руя по поводу гума­ни­сти­че­ских идеа­лов, непре­менно осознает, что все суще­ству­ю­щие в обще­стве пред­став­ле­ния о  добре и зле не имеют под собой четкого осно­ва­ния. На его место встают воля правя­щего класса, стерео­типы обыва­те­лей или какие-либо еще мало­при­вле­ка­тель­ные вещи, кото­рые совсем не подхо­дят на роль базиса чело­ве­че­ского миро­воз­зре­ния. Поэтому интел­лек­туал, отри­нув­ший добро, имеет очень много возмож­но­стей укре­пить свою веру в ничтож­ность гума­низма.

В «Шату­нах» Мамле­еву удалось «поже­нить» две марги­на­лии: центром романа стано­вится ментально-миро­воз­зрен­че­ская оппо­зи­ция между город­скими подполь­ными мисти­ками и дерев­ней, сохра­нив­шей древ­ние сказа­ния в прак­ти­че­ски перво­здан­ном виде. В город­ских мета­фи­зи­ках писа­тель выво­дит интел­лек­ту­а­лов-мета­фи­зи­ков, знания кото­рых подкреп­лены чтением запад­ной лите­ра­туры и много­ча­со­выми бесе­дами о природе Иного. Дере­вен­ские же, напро­тив, прини­мают всё таким, как оно есть и смеши­вая при этом славян­ские веро­ва­ния, право­слав­ные и совет­ские штампы. Мир им пред­став­ля­ется изна­чально извра­щен­ным, поэтому они не удив­ля­ются ни изувер­ским черным мессам мета­фи­зи­ков, ни грибам, расту­щим на нёбе подростка. Мамлеев наме­ренно наде­ляет реаль­ность деревни отвра­ти­тель­ными чертами, кото­рые при этом явля­ются отвра­ти­тель­ными исклю­чи­тельно в воспри­я­тии чита­теля.

mamleev3

Подтвер­ждая сарт­ров­ский тезис о том, что ад – это другие, писа­тель выстра­и­вает образ персо­на­жей ада, поме­щая их во вполне себе обыва­тель­скую реаль­ность. В мамле­ев­ской деревне все живут в мире, кото­рый просто тотально другой или, лучше сказать, инакий, при том, эта инакость вполне логична. При этом мета­фи­зики нужда­ются в мани­фе­ста­ции себя в каче­стве оппо­зи­ции по отно­ше­нию к миру людей. Если дере­вен­ские просто живут в своем безум­ном мире, подчи­ня­ясь её зако­нам ровно так же, как любой другой обыва­тель, то цель мета­фи­зи­ков – выход за пределы, к трас­цен­дент­но­сти. Поэтому перверт­ный мир дере­вен­ских служит для мета­фи­зи­ков  косты­лем для уничто­же­ния офици­аль­ной реаль­но­сти, прямым подтвер­жде­нием сосу­ще­ство­ва­ния парал­лель­ных миров. Дере­вен­ские нахо­дятся в зале­де­нев­шем состо­я­нии: перверт­ность и адовость бытия сопро­вож­дала их всю жизнь, тогда как для мета­фи­зи­ков погру­же­ние в черный микро­кос­мос деревни обла­дает катар­си­че­ским эффек­том, скач­ком к За-Реаль­но­сти. Чего они, собственно, и доби­ва­ются в итоге.

Надо сказать, что, если рассмат­ри­вать роман «Шатуны» как куль­тур­ный арте­факт, мы обна­ру­жим, что абсо­лютно все её элементы – сюжет, язык, образ­ный ряд, нарра­тив, речь героев – подвер­жены абсо­лют­ной инако­сти в контек­сте куль­туры. Читая её, всё время ловишь себя на мысли, что это роман никак не мог быть напи­сан в СССР 60-х. Даже самые ради­каль­ные анти­со­вет­ские авторы не могли настолько далеко отойти от совет­ского куль­тур­ного контек­ста. «Шатуны» — это не анти­со­вет­ская книга, и даже не асовет­ская. Скорее это внесо­вет­ское произ­ве­де­ния. Подобно дере­вен­ским, застыв­шим в своём стран­ном мире, Мамлеев смог оторваться от всех контек­стов куль­туры, вобрав в себя различ­ные её элементы. Подобно Набо­кову, пара­док­саль­ным обра­зом встро­ив­ше­муся в контекст амери­кан­ской куль­туру, Мамлеев стал разви­вать русский черный гности­цизм.

Стоит согла­ситься с сорат­ни­ком Мамле­ева Алек­сан­дром Дуги­ным, кото­рый писал: «Если быть внима­тель­ным, — то мы обна­ру­жим здесь неко­то­рые обер­тоны, кото­рые резко и наот­машь отли­чают мамле­ев­ский текст от став­шей привыч­ной «чернухи». У Мамле­ева за види­мым мрако­бе­сием явно просту­пает какая-то нагрузка, какой-то неве­ро­ятно важный смысл, какая-то жуткая истин­ность».

PS. Юрий Мамлеев в данный момент нахо­дится в боль­нице. Писа­тель Сергей Шаргу­нов выло­жил рекви­зиты, по кото­рым можно помочь Мамле­еву. Помо­гите, если вы не равно­душны к твор­че­ству Юрия Мамле­ева.  

Поделиться