Камер­ные работы Ирины Дрозд известны по всему миру: в 2010 году желе и монстры выстав­ля­лись в гале­рее фран­цуз­ской Акаде­мии худо­жеств; в 2018-м инстал­ля­ции худож­ницы были внесены в ката­лог ММСИ. В 2016 году Ирина стала номи­нан­том Премии Курё­хина и Музой Санкт-Петер­бурга. Инстал­ля­ция в Anna Nova — это не только жуткая атмо­сфера канни­баль­ского засто­лья, но и целый виток аллю­зий. О концеп­ции выставки и отсыл­ках к христи­ан­ству читаем в интер­вью VATNIKSTAN.


— Неко­то­рые посе­ти­тели на вашей экспо­зи­ции в Anna Nova гово­рили, что не могут уловить чёткую связь между карти­нами и инстал­ля­цией. Что объеди­няет работы на выставке?

— Думаю, я хотела пока­зать два взгляда чело­века на мир. На карти­нах дети живут в иной вселен­ной, обща­ются с причуд­ли­выми суще­ствами. Инстал­ля­ция — это раци­о­наль­ный взгляд взрос­лого чело­века. Он сидит за столом, и для него фанта­сти­че­ские живот­ные уже умерли, превра­ти­лись в пищу, в изыс­кан­ные блюда. Он стал потре­би­те­лем. Я совме­щаю живо­пись и инстал­ля­цию, чтобы вызвать у зрителя двой­ствен­ное ощуще­ние: вот эльф, моты­лёк, с кото­рым можно играть и общаться, и вот он же лежит на тарелке, как дели­ка­тес. Мне хоте­лось затро­нуть чувства взрос­лых людей, кото­рые теряют связь с волшеб­ством и фанта­сти­кой. Она присут­ствует в нашем мире, но уходит в чистый раци­о­на­лизм, струк­туру и тоталь­ное неве­рие.

— Неко­то­рые картины выгля­дят довольно жутко.

— Я пока­зы­ваю наив­ность детского взгляда не только с поло­жи­тель­ной стороны. Неза­мут­нён­ность бывает разной — взять хоть детскую жесто­кость. Поэтому я исполь­зую образы детей, кото­рые входят в период взрос­ле­ния. На одной работе изоб­ра­жён маль­чик, кото­рый держит в руках фанта­сти­че­ского жука на верё­вочке. Но что он сделает с ним в следу­ю­щую минуту? Когда начнёт ощущать свою власть над другим суще­ством? Это мысли о том, когда у чело­века насту­пает момент пере­лома. На самом деле, мой посыл очень заву­а­ли­ро­ван. Неко­то­рые его видят, неко­то­рые — нет. Я не пока­зы­ваю свою задумку наме­ренно.

— Сюжеты ваших картин авто­био­гра­фичны?

— Конечно. Я мысленно возвра­ща­юсь в своё детство и вспо­ми­наю ощуще­ния, кото­рые тогда испы­ты­вала. Напри­мер, летом в деревне я часто просила маль­чи­шек, чтобы они нало­вили мне трито­нов. Я сажала их в банку, и они дохли. Конечно, мы не хотели их убивать, они умирали не из-за жесто­ко­сти. Нам хоте­лось общаться с ними, дружить. Когда умер первый тритон, мы поняли, что нужно срочно отпус­кать осталь­ных. Это был момент необы­чай­ного жизне­ощу­ще­ния. Сюжеты картин идут и от обра­зов детей, кото­рых я вижу. С другой стороны, детство — это не основ­ная тема. Чело­век ведь на протя­же­нии всей жизни много раз оказы­ва­ется на распу­тье. Полу­ча­ется свое­об­раз­ный жизнен­ный цикл. Я наблю­даю за ним как худож­ник-созер­ца­тель.

— Какую роль в этой концеп­ции играют изоб­ра­же­ния еды и разно­цвет­ного желе?

— Это связано с темой о чело­ве­че­ском воспри­я­тии. Взрос­лый чело­век — супер-эстет, кото­рый готов поедать любой дели­ка­тес, и в юном возрасте он гото­вится к этому. Поэтому образы монстров соеди­нены с едой. Гово­рят, что поеда­ние лягу­ша­чьих лапок — это ужасно. Взрос­лые зака­зы­вают их в ресто­ране, чувствуя себя истин­ными гурма­нами. Я и сама с удоволь­ствием сделаю так же, но при этом если мой сын будет наду­вать лягушку через соло­минку, это станет для меня шоком.

— О чём картина, на кото­рой изоб­ра­жён слон, привя­зан­ный к эльфу крас­ным шнуром?

— Эльф указы­вает слону направ­ле­ние гряду­щего пути. Изна­чально картина назы­ва­лась «Чудеса уходят». Сюжет, опять же, о проща­нии с тем фанта­сти­че­ским миром, кото­рый есть у ребёнка и зача­стую напрочь отсут­ствует у взрос­лых. Волшеб­ство раство­ря­ется, уплы­вает в неиз­вест­ность.

— Инстал­ля­ция с огром­ным столом, застав­лен­ным яствами — это пирше­ство чело­века, кото­рый пожи­рает свои мечты?

— Это стол для раци­о­на­ли­ста, кото­рый отка­зался от фанта­зий, пере­ва­рил их. А ещё это свое­об­раз­ная проверка: начнёт ли зритель размыш­лять или нет. Шевель­нётся в нём что-то, или реак­цией будет вялое «норм, сойдёт»? Заду­ма­ется ли о чём-то или захо­чет съесть своих эльфов? В нашем мире дели­ка­те­сом стано­вится всё что угодно, и не только еда. В том числе фанта­зии, кото­рые мы убиваем и прогла­ты­ваем. Таким обра­зом, мне хоте­лось выве­сти зрителя на эмоции и воспо­ми­на­ния.

— Неко­то­рые мечты съедают, а другие разве­ши­вают по стенам, как фото­гра­фии, сделан­ные на память.

— Именно. Как бабо­чек или жуков. Но здесь есть не только обес­це­ни­ва­ние мечты. Моя выставка скорее о том, как слабы малень­кие фанта­сти­че­ские суще­ства, и о нашей природе, кото­рой мы жерт­вуем в угоду мате­ри­аль­ного. Чело­век боится быть смеш­ным, неле­пым и стран­ным. Даже если подсо­зна­тельно он хочет позво­лить себе подоб­ное, то в реаль­но­сти оно всё равно прино­сится в жертву.

— Действи­тельно ли цвет играет на вашей выставке огром­ную роль?

— Я всегда тщательно с ним рабо­таю. Особенно часто в моих карти­нах и инстал­ля­циях появ­ля­ется крас­ный цвет. Счита­ется, что его очень трудно исполь­зо­вать в живо­писи… Но я как-то не заду­мы­ва­юсь об этом. (Смеётся.) Для меня крас­ный — цвет не только красоты, крови и мате­рин­ства, хоть иногда я и провожу парал­лели с такими поня­ти­ями. Это отсылка к Иисусу Христу, кото­рый сказал: «Пейте кровь мою, ешьте тело моё, как вино и хлеб, и тогда найдёте себе успо­ко­е­ние». На первый взгляд кажется, что это канни­ба­лизм. Не только букваль­ный, но и мета­фо­ри­че­ский: все мы читали роман «Воскре­се­ние» и пере­ва­ри­вали идеи, кото­рые там зало­жены. Если гово­рить о моих личных пред­по­чте­ниях, то мне просто очень нравится какая-то мисти­фи­ка­ция.

Ирина Дрозд

— Полу­ча­ется, в прозрач­ных сосу­дах, стоя­щих на столе — кровь эльфов, кото­рых вот-вот съедят?

— Сосуды — это образ и людей, и этих несчаст­ных существ — очень слабых и хруп­ких, кото­рые разо­бьются при малей­шем толчке. Разные цвета нали­тых жидко­стей — намёк на то, что каждый чело­век абсо­лютно уника­лен. Я тщательно проду­мы­вала визу­аль­ную состав­ля­ю­щую инстал­ля­ции, подби­рала цвета так, чтобы они «играли» друг с другом.

— Почему на подокон­ни­ках расстав­лены всякие винтаж­ные вещи?

— Там ещё есть стек­лян­ная ваза с кусоч­ками желе. А рядом — монстрик, кото­рый пыта­ется к нему прокрасться. Неясно: то ли это его детки, то ли он хочет съесть это желе… Я нико­гда не даю конкре­тики. Везде — загадка и тайна, кото­рой нет объяс­не­ния. Опре­де­лён­ный анту­раж. А старин­ные пред­меты — это воспо­ми­на­ния чело­века. Я очень люблю с ними рабо­тать. Специ­ально езжу по бара­хол­кам и анти­квар­ным рынкам, часто бываю на Уделке (блоши­ный рынок в Санкт-Петер­бурге. — Ред.) и в забро­шен­ных угол­ках Венгрии. Пыта­юсь найти вещи, кото­рые несут на себе отпе­ча­ток чело­ве­че­ской памяти.

— Как они могут повли­ять на чело­века, кото­рый сидит за столом и поедает свои мечты?

— Могут или нет — вопрос отдель­ный. Всё очень личностно и субъ­ек­тивно. По моей задумке, на зрителя должно влиять всё, вплоть до сухих цветов в горш­ках.

— Ваша инстал­ля­ция почему-то напом­нила мне «Званый ужин» Джуди Чикаго. Есть ли связь между ней и рабо­тами каких-то совре­мен­ных худож­ни­ков?

— Я не могу назвать конкрет­ные имена. Безусловно, есть визу­аль­ная память — может, в ней что-то отло­жи­лось. Меня вдох­нов­ляют собствен­ные воспо­ми­на­ния, ощуще­ния и взаи­мо­дей­ствие с приро­дой. Напри­мер, в Венгрии я фото­гра­фи­ро­вала огром­ных страш­ных жуков, и это вдох­нов­ляло меня.

— Сейчас у вас идёт выставка в Буда­пеште?

— Буквально три дня назад [в конце марта] на ArtWeek Budapest откры­лась выставка с моей живо­пис­ной инстал­ля­цией и монстрами. Ещё я плани­рую поехать во Флорен­цию, где худож­ники будут созда­вать что-то перфор­ма­тив­ным спосо­бом, а зрители смогут свободно прийти и посмот­реть на это. Я как раз обду­мы­ваю, что буду там изоб­ра­жать. Скорее всего, я расскажу о том, как взрос­ле­ю­щий чело­век ощущает посте­пен­ную утрату фанта­зии.


Профиль Ирины Дрозд на сайте гале­реи Anna Nova

Картины худож­ницы на сайте in-art.ru

Поделиться