«Кто дал право Симонову проповедовать скотскую мораль?»: критики и современники о поэте

«Высо­кий, широ­ко­пле­чий, со смуг­лым обвет­рен­ным лицом, задум­чи­выми глазами, идёт он поход­кой солдата то по прибреж­ному плёсу Черно­мо­рья, то в скалах Севера, то по отби­тым у немцев дерев­ням за Кали­ни­ном, у Белёва, в Крыму. За время войны он иско­ле­сил много дорог, приоб­рёл много друзей, полу­чил много опыта и видел такое, что навсе­гда оста­нется в его памяти», — описы­вает Констан­тина Симо­нова публи­цист Нико­лай Тихо­нов в статье «Певец боевой моло­до­сти» (Крас­ная звезда. 1942 год).

Констан­тин Симо­нов — яркая фигура совет­ской поэзии. Он одним из первых отпра­вился на фронт в Вели­кую Отече­ствен­ную войну и дошёл до Берлина. Жаркие споры о его стихах нача­лись ещё в 1940-е годы и продол­жа­ются до сих пор. В этом мате­ри­але расска­зы­ваем, что писали критики о поэте в разные годы, а также как меня­лось его отно­ше­ние к Сталину.


1940-е — 1980-е. Споры вокруг лирики Симонова военных лет

Война для Констан­тина Симо­нова нача­лась ещё в 1939 году, на Халхин-Голе, куда он отпра­вился фрон­то­вым корре­спон­ден­том. Оттуда он привёз книгу стихов и множе­ство запи­сей, кото­рые потом войдут в сбор­ник «Далеко на Востоке. Халхин-голь­ские записи».

Когда нача­лась Вели­кая Отече­ствен­ная война, то Симо­нов в числе первых устре­мился на фронт в каче­стве воен­ного корре­спон­дента. Писа­тель стал свиде­те­лем отступ­ле­ния и хаоса первых дней войны, был участ­ни­ком битвы под Сталин­гра­дом, участ­во­вал в битве на Курской дуге, видел ужас Освен­цима и крас­ное знамя над рейхс­та­гом. Все эти собы­тия, свиде­те­лем кото­рых он был сам, Констан­тин Михай­ло­вич описы­вал в своих ёмких очер­ках, публи­ко­вав­шихся в воен­ное время в газе­тах «Крас­ная звезда», «Изве­стия».

Симо­нов в своих фрон­то­вых запи­сях расска­зы­вает, как он стре­мился писать о войне:

«Писать о войне трудно, писать о ней, как только о парад­ном, торже­ствен­ном и лёгком деле, нельзя. Это будет ложью. Писать только о тяжё­лых днях и ночах, только о грязи окопов и холоде сугро­бов, только о смерти и крови — это тоже значит лгать, ибо всё это есть, но писать только об этом — значит забы­вать о душе, о сердце чело­века, сражав­ше­гося на этой войне».

Война и любовь к актрисе Вален­тине Серо­вой дают мощный импульс для раскры­тия поэти­че­ского дара писа­теля в полной мере. Очерки и стихи нахо­дят горя­чий отклик у чита­те­лей. Публи­ка­ции Симо­нова прини­ма­лись крити­кой как несо­мнен­ный успех.

«Слово Симо­нова сразу же нашло чита­теля — друга, совре­мен­ника, ибо сам Симо­нов — сын века, он чувствует движе­ние времени, он не стоит в стороне от схватки, а участ­вует в ней непо­сред­ственно». (Из статьи Н. С. Тихо­нова «Певец боевой моло­до­сти») [1]

Стихо­тво­ре­ние «Жди меня», посвя­щён­ное актрисе, стано­вится закли­на­нием для милли­о­нов людей, ждав­ших родных с войны. Секрет удиви­тель­ной попу­ляр­но­сти стихо­тво­ре­ния пыта­лись разга­дать критики уже в то время.

Критик Алек­сан­дров писал о нём:

«„Жди меня“ — самое общее из стихо­тво­ре­ний Симо­нова. Это стихо­тво­ре­ние не нужно цити­ро­вать. Его знают все. Гово­рят, семна­дцать компо­зи­то­ров изъявили жела­ние напи­сать на него песню. <…> В исто­рии совет­ской поэзии вряд ли было другое произ­ве­де­ние, имев­шее такой массо­вый отклик. Это стихо­тво­ре­ние искали, выре­зали из газет, пере­пи­сы­вали, носили с собой, посы­лали друг другу, заучи­вали наизусть — на фронте и в тылу. У нас есть консуль­та­ции, дающие советы по многим важным вопро­сам. Но ни врач, ни агро­ном, ни юрист, ни психо­тех­ник не посо­ве­туют, как посту­пать, как думать и чувство­вать во многих труд­ных случаях личной жизни, в том числе таких важных, как этот. Нет такой специ­аль­но­сти. Это одна из задач поэзии. Напи­сать эти стихи нужно было именно с такими закли­на­тель­ными повто­ре­ни­ями. <…> Та сила, навстречу кото­рой шли стихи, была верой. Даже если бы она была суеве­рием, трудно было бы её осудить. Но это была правиль­ная вера». [2]

В годы войны Констан­тин Симо­нов подго­то­вил для печати сбор­ник стихов из двух частей: в первую входило двадцать пять стихо­тво­ре­ний, соста­вив­ших впослед­ствии книжку «С тобой и без тебя», а во вторую — несколько фрон­то­вых баллад и воен­ные стихо­тво­ре­ния.

«Боль­шин­ство лири­че­ских стихов, вклю­чён­ных мною в первый раздел книги — не то пятна­дцать, не то семна­дцать, — редак­тор, а вернее, изда­тель­ство не риско­вало печа­тать. После долгих споров я согла­сился изъять только одно стихо­тво­ре­ние „На час запом­нив имена…“ и сказал редак­тору, что книгу, из кото­рой будет изъято полтора десятка стихо­тво­ре­ний, печа­тать отка­зы­ва­юсь; пусть они, пока я буду на фронте, поду­мают; пого­во­рим ещё раз, когда вернусь», — вспо­ми­нает Симо­нов реак­цию редак­ции «Моло­дой гвар­дии» на сбор­ник. [3]

Сбор­ник с полным циклом стихов вышел в свет в апреле 1942 года после личного разго­вора Симо­нова с Щерба­ко­вым, секре­та­рём Москов­ского горкома партии, кото­рый помог с согла­со­ва­нием сбор­ника в печать.

Реак­ция крити­ков на сбор­ник стихов «С тобой и без тебя» уже не была такой одно­значно хвалеб­ной. Него­до­ва­ние вызвало как отдель­ное стихо­тво­ре­ние «На час запом­нив имена…», так и, в целом, весь сбор­ник. «На час запом­нив имена» было отне­сено к разряду «случай­ных», «вуль­гар­ных» и «вред­ных в морально-поли­ти­че­ском плане». Звучали резкие выска­зы­ва­ния:

«…Кто дал право К. Симо­нову пропо­ве­до­вать скот­скую мораль? Он утвер­ждает свою прости­ту­ци­он­ную фило­со­фию как некий закон войны и тем самым оскор­бил мужчин и женщин. Безнрав­ствен­ность и распут­ство не пори­ца­ется им» [4].

Критик В. Алек­сан­дров подчёр­ки­вал, что «С тобой и без тебя» — это «лири­че­ский цикл, обра­зу­ю­щий своего рода стихо­твор­ную повесть о чувстве и судьбе двух людей», и в то же время осуж­дал встре­ча­ю­щийся в нём «демо­низм», ощуще­ние «тяжё­лой плоти» [5]. Неодоб­ри­тель­ные выска­зы­ва­ния звучали от Алек­сандра Твар­дов­ского, лите­ра­ту­ро­ве­дов Е. Трощенко, Л. Лаза­рева и А. Тара­сен­кова [6].

Стихи из сбор­ника «С тобой и без тебя» вызы­вали споры у крити­ков и нахо­дили неве­ро­ят­ный отклик у чита­те­лей. В чём причина такого присталь­ного внима­ние к данному циклу? Иссле­до­ва­тель­ница твор­че­ства Симо­нова И. Н. Коржова приво­дит его цитату в статье «Заметки о поэзии» с подраз­де­лом «О праве на лирику», в кото­рой писа­тель выска­зы­вал почти ерети­че­ские для совет­ской лите­ра­туры мысли о том, что героем лирики не может быть соби­ра­тель­ный образ:

«Чест­ная лири­че­ская книга всегда убеди­тельна. Она повест­вует о чело­веке, но не о том типи­че­ском чело­веке, кото­рый твёр­дой, подчас излишне твёр­дой поход­кой прохо­дит через романы и эпиче­ские поэмы. <…> Герой прав­ди­вой лири­че­ской книги — это автор в его собствен­ном поэти­че­ском само­вос­при­я­тии, это не фото­гра­фия автора, это его авто­порт­рет…» [7]

Иссле­до­ва­тель­ница дока­зы­вает, что «вот этот личност­ный прин­цип и был поло­жен в основу того первого вари­анта цикла „С тобой и без тебя“, кото­рый стал откро­ве­нием для многих совре­мен­ни­ков, и закре­пил успех отдель­ных публи­ка­ций поэта, прежде всего „Жди меня“» [8]. Не исклю­чено, что именно этот «личност­ный прин­цип» вызы­вал осуж­де­ние у совре­мен­ни­ков.

После войны писа­теля ждали ответ­ствен­ные долж­но­сти, коман­ди­ровки, призна­ние и слава.

В 1946–1950 и 1954–1958 годах Симо­нов был глав­ным редак­то­ром журнала «Новый мир», в 1950–1953-м — глав­ным редак­то­ром «Лите­ра­тур­ной газеты», стал одним из секре­та­рей Союза писа­те­лей.

После войны были опуб­ли­ко­ваны сбор­ники очер­ков «Письма из Чехо­сло­ва­кии», «Славян­ская дружба» и другие мате­ри­алы. В это же время Симо­нов присту­пает к своему первому роману «Това­рищи по оружию». В 1959 году была окон­чена работа над книгой «Живые и мёрт­вые», давшей назва­ние трило­гии. Вторая часть трило­гии «Солда­тами не рожда­ются» была опуб­ли­ко­вана в 1964 году, третья книга «Послед­нее лето» вышла в свет в 1972 году. Произ­ве­де­ния напи­саны по мате­ри­а­лам запи­сок, сделан­ных писа­те­лем в разные годы и отча­сти издан­ных в виде статей и очер­ков.

Симо­нов, явля­ясь очевид­цем и участ­ни­ком боевых действий, доста­точно досто­верно пока­зы­вает, что проис­хо­дило на войне на протя­же­нии трёх лет: траги­че­ские неудачи первых дней войны, хаос, отступ­ле­ние, расте­рян­ность коман­ди­ров в первой части «Живых и мёрт­вых» вреза­ются в память; эти собы­тия сменяет энер­гич­ное наступ­ле­ние в завер­ша­ю­щий год войны («Послед­нее лето») [9].

К 1960-м годам Констан­тин Симо­нов прочно вошёл в плеяду самых талант­ли­вых поэтов воен­ного времени [10]. Так, в учеб­нике по исто­рии русской совет­ской лите­ра­туры отме­чено, что для целого ряда поэтов Вели­кая Отече­ствен­ная война стала време­нем твор­че­ского взлёта, среди них такие поэты, как А. Твар­дов­ский, В. Инбер, К. Симо­нов, М. Алигер, А. Сурков, О. Берг­гольц, и другие. В статье «Лите­ра­тура пери­ода Вели­кой Отече­ствен­ной войны» А. Д. Синяв­ский (автор статьи) обра­щает внима­ние на умение поэта проник­нуть в глубь чело­ве­че­ской души и пока­зать её «изнутри». В этом он опре­де­ляет успех лирики Симо­нова, попу­ляр­ность его произ­ве­де­ний «Жди меня», «Атака».

В то же время в эти годы не утихают споры вокруг сбор­ника «С тобой и без тебя». Критик А. Кули­нич причис­ляет «С тобой и без тебя» к произ­ве­де­ниям любов­ного плана, кото­рые были пред­на­зна­чены «для развле­че­ния в холо­стяц­ком кругу», и утвер­ждает, что многие стихи цикла — «игра в лёгкую о любо­вишку, гусар­ское поощ­ре­ние случай­ных связей» [11]. С. Фрад­кина, высту­пая против прямо­ли­нейно-идео­ло­ги­зи­ро­ван­ной трак­товки симо­нов­ского цикла Кули­ни­чем, отме­чает, что «трудно пове­рить, что эти развяз­ные и грубо прене­бре­жи­тель­ные строки о лирике писа­теля-воина принад­ле­жат критику-фрон­то­вику. Прора­бо­тан­ные ярлыки явно востор­же­ство­вали здесь над живой прав­дой воспри­я­тия поэзии» [12].

В 1970-е и 1980-е годы продол­жа­ется осмыс­ле­ние лите­ра­тур­ного насле­дия Симо­нова в контек­сте веду­щих дости­же­ний совет­ской лите­ра­туры. В это время выхо­дят в свет ряд фунда­мен­таль­ных работ, кото­рые внесли огром­ный вклад в изуче­ние твор­че­ства писа­теля. Среди этих работ можно назвать моно­гра­фию Л. Финка «Констан­тин Симо­нов: твор­че­ский путь» (1979), Л. Лаза­рева «Констан­тин Симо­нов: очерк жизни и твор­че­ства» (1985). Финк назы­вает Симо­нова выра­зи­те­лем судеб и миро­воз­зре­ния поко­ле­ния, глав­ным собы­тием в жизни кото­рого оказа­лась Вели­кая Отече­ствен­ная война. Четыре года войны опре­де­лили все сорок лет лите­ра­тур­ной деятель­но­сти писа­теля [13].

На стра­ни­цах журна­лов критики и лите­ра­ту­ро­веды продол­жают обсуж­дать любов­ную лирику Симо­нова, в то же время на первый план выдви­га­ются размыш­ле­ния о писа­теле, как о выра­зи­теле миро­ощу­ще­ния целого поко­ле­ния, на чью долю пришлась война. М. М. Голуб­ков в своей статье «Граж­да­нин своего времени. Лирика К. Симо­нова воен­ных лет», анали­зи­руя пред­во­ен­ные стихи Симо­нова и стихи поэта воен­ного времени, пока­зы­вает транс­фор­ма­цию взгляда худож­ника на войну и как в лирике поэта отра­зи­лось миро­ощу­ще­ние воен­ного поко­ле­ния. Стихи 1937–1939 годов полны пред­чув­ствия войны, страш­ной, но неиз­беж­ной, и обра­щены к тем, кто «знает, что глагол „драться“ — глагол печаль­ный, но порой нужный», к тем, «кто вдруг из тишины комнат, пойдёт в огонь, где он ещё не был» («Ново­год­ний тост», 1937 год). Однако думы о войне есть, но они ещё не соот­не­сены с домом, с москов­скими улицами, с «просёл­ками, что дедами прой­дены, с простыми крестами их русских могил», с «каждою русской околи­цей» («Ты помнишь, Алёша, дороги Смолен­щины…») [14].

Такая соот­не­сён­ность возни­кает через четыре года, со всей остро­той проявится в «жесто­ком зрении», будет видна «в бинокль пере­вёр­ну­тый»: «Как и всем нам, войною непро­шено, мне жесто­кое зрение выдано» («Словно смот­ришь в бинокль пере­вёр­ну­тый…»). «Жесто­кое зрение» войны застав­ляет иначе взгля­нуть на прошлое, отде­лить суще­ствен­ное от второ­сте­пен­ного, кото­рое теперь видится как «снеж­ный ком, обра­щен­ный в горо­шину», ибо «всё, что сзади оста­лось, умень­шено».

Утвер­жда­ется общезна­чи­мое, высо­кое за счёт мелкого и сиюми­нут­ного. Новая шкала ценно­стей и новое поэти­че­ское виде­ние, обуслов­лен­ное войной, оста­нется в поэзии Симо­нова навсе­гда [15].

В 1941 году появится наци­о­наль­ный, харак­тер­ный для русской лите­ра­туры, взгляд Симо­нова, когда поэт осознает всеобщ­ность войны, когда увидит её след на душе каждого, а не только героя: когда проявится общезна­чи­мый, всемирно-исто­ри­че­ский опыт народа, защи­ща­ю­щего мир. Когда станет ясно, что опыт каждого отдель­ного его пред­ста­ви­теля — солдата, офицера, старика, остав­ше­гося в окку­па­ции, — имеет всеоб­щее значе­ние, не может быть забыт, утра­чен [16].


1980-е — 1990-е. «Глазами человека моего поколения»

Констан­тин Симо­нов, сделав­ший блестя­щую карьеру, писа­тель, чьё твор­че­ство всегда нахо­ди­лось под присталь­ным внима­нием чита­те­лей и крити­ков, нико­гда не забы­вал о войне:

«Если гово­рить о той обще­ствен­ной деятель­но­сти, кото­рой я зани­ма­юсь, то я решил писать и гово­рить правду о войне; чтобы роль рядо­вого участ­ника войны, вынес­шего на своём горбу её глав­ную тяжесть, пред­стала перед после­ду­ю­щими поко­ле­ни­ями и во всём её подлин­ном трагизме, и во всём её подлин­ном геро­изме».

С такими мыслями писа­тель присту­пал к работе над своими воспо­ми­на­ни­ями «Глазами чело­века моего поко­ле­ния. Размыш­ле­ния о И. В. Сталине» уже в послед­ние годы жизни. Руко­пись была продик­то­вана в феврале — апреле 1979 года, когда писа­тель нахо­дился в боль­нице. В опуб­ли­ко­ван­ной в 1988 году первой книге с подза­го­лов­ком «Размыш­ле­ния о И. В. Сталине» содер­жатся не только воспо­ми­на­ния о Сталине, но и размыш­ле­ния писа­теля о своей жизни, об отно­ше­ниях с властью. Это повест­во­ва­ние о самом себе и своём окру­же­нии подку­пает своей искрен­но­стью.

Вторую часть книги, кото­рая была заду­мана, — «Сталин и война» — поэт так и не успел закон­чить. Сохра­ни­лись папки самых разных подго­тов­лен­ных писа­те­лем доку­мен­тов, соби­рав­шихся не один год: заметки, письма, записи бесед с воена­чаль­ни­ками, неко­то­рые из них вошли в первую часть книги.

Констан­тин Симо­нов среди препо­да­ва­те­лей и слуша­те­лей Военно-поли­ти­че­ской акаде­мии. Москва, 1978 год

Симо­нов прово­дил личное рассле­до­ва­ние, стре­мясь отве­тить на вопросы: «Было или не было проис­шед­шее в начале войны траге­дией? Нёс ли Сталин за это наиболь­шую ответ­ствен­ность по срав­не­нию с другими людьми? Было ли репрес­си­ро­ва­ние воен­ных в 1937–1939 годах одной из глав­ных причин наших неудач в начале войне?» — это лишь несколько вопро­сов из списка, кото­рый Симо­нов подго­то­вил, присту­пая к работе над мате­ри­а­лом.

Стоит отме­тить, что эти вопросы не давали покоя Констан­тину Михай­ло­вичу не только в конце жизни, но и в после­во­ен­ное время. Так, в романе «Живые и мёрт­вые» затра­ги­ва­ется тема репрес­сий 1937–1938 годов. По сюжету романа война сводит глав­ного героя воен­кора Синцова с коман­ди­ром бригады Серпи­ли­ным, кото­рый закон­чил граж­дан­скую войну, коман­дуя полком под Пере­ко­пом, и до своего ареста в 1937 году читал лекции в Акаде­мии имени Фрунзе. Он был обви­нён в пропа­ганде превос­ход­ства фашист­ской армии и на четыре года сослан в лагерь на Колыму. Осво­бож­дён­ный благо­даря хлопо­там жены и друзей, он возвра­ща­ется в Москву в первый день войны и уходит на фронт, не дожи­да­ясь ни пере­ат­те­ста­ции, ни восста­нов­ле­ния в партии. Если в романе арест героя пред­стает как част­ный случай, случай­ность или чья-то ошибка, то уже в сере­дине 1960-х годов при подго­товке доклада «Уроки исто­рии и долг писа­теля», подго­тов­лен­ного к двадца­ти­ле­тию Победы, Симо­нов открыто гово­рит о массо­вых репрес­сиях и их послед­ствиях для боеспо­соб­но­сти Крас­ной Армии:

«Во-первых, погибли не одни они (речь идёт о расстреле группы высших коман­ди­ров Крас­ной Армии: М. Н. Туха­чев­ский, И. П. Уборе­вич, А. И. Корк и другие). Вслед за ними и в связи с их гибе­лью погибли сотни и тысячи других людей, состав­ля­ю­щую часть цвета нашей армии… Надо помнить, каких неве­ро­ят­ных трудов стоило армии — начать прихо­дить в себя после этих страш­ных ударов». К началу войны армия так и не опра­ви­лась, тем более что «и в 1940 и в 1941 году всё ещё продол­жа­лись парок­сизмы подо­зре­ний и обви­не­ний…» [17]

Симо­нов в мате­ри­але «Двадцать первого июня меня вызвали в Радио­ко­ми­тет…» из коммен­та­рия к книге «Сто суток войны», подвер­гая тщатель­ному анализу военно-поли­ти­че­скую ситу­а­цию пред­во­ен­ных лет, ход подго­товки к надви­га­ю­щейся войне и прежде всего роль, кото­рую сыграл в этом деле совет­ско-герман­ский пакт, пишет о личной ответ­ствен­но­сти Сталина за проис­хо­дя­щее в начале войны:

«Говоря о начале войны, невоз­можно укло­ниться от оценки масшта­бов той огром­ной личной ответ­ствен­но­сти, кото­рую нёс Сталин за всё проис­шед­шее. На одной и той же карте не может суще­ство­вать различ­ных масшта­бов. Масштабы ответ­ствен­но­сти соот­вет­ствуют масшта­бам власти. Обшир­ность одного прямо связана с обшир­но­стью другого». [18]

Мате­риал этот был опуб­ли­ко­ван в журнале «Знание — сила» лишь в 1987 году (№ 11).

Симо­нов пояс­няет свои выводы:

«…Если гово­рить о внезап­но­сти и о масштабе связан­ных с нею первых пора­же­ний, то как раз здесь всё с самого низу — начи­ная с доне­се­ний развед­чи­ков и докла­дов погра­нич­ни­ков, через сводки и сооб­ще­ния окру­гов, через доклады Нарко­мата обороны и Гене­раль­ного штаба, всё в конеч­ном итоге сходится персо­нально к Сталину и упира­ется в него, в его твёр­дую уверен­ность, что именно ему и именно такими мерами, какие он считает нужными, удастся предот­вра­тить надви­га­ю­ще­еся на страну бедствие. И в обрат­ном порядке — именно от него, через Нарко­мат обороны, через Гене­раль­ный штаб, через штабы окру­гов и до самого низу — идёт весь тот нажим, всё то адми­ни­стра­тив­ное и мораль­ное давле­ние, кото­рое в итоге сделало войну куда более внезап­ной, чем она могла быть при других обсто­я­тель­ствах». И далее о мере ответ­ствен­но­сти Сталина: «Говоря о начале войны, невоз­можно укло­ниться от оценки масшта­бов той огром­ной личной ответ­ствен­но­сти, кото­рую нёс Сталин за всё проис­шед­шее. На одной и той же карте не может суще­ство­вать различ­ных масшта­бов. Масштабы ответ­ствен­но­сти соот­вет­ствуют масшта­бам власти. Обшир­ность одного прямо связана с обшир­но­стью другого». [19]

Стоит сказать о том, что пере­осмыс­ле­ние роли Сталина в войне дава­лось Симо­нову непро­сто. Е. Ю. Зуба­рева в статье «Правда жизни и правда войны (О твор­че­стве К. М. Симо­нова)» подробно описы­вает миро­ощу­ще­ние писа­теля в 1950–1960-е годы. Выступ­ле­ние Хрущёва на ХХ съезде КПСС в 1956 году, развен­ча­ние культа лично­сти Сталина, после­до­вав­шая за этими собы­ти­ями пере­оценка преж­них пред­став­ле­ний, казав­шихся неко­ле­би­мыми, неиз­беж­ные в таких случаях выпады недоб­ро­же­ла­те­лей, стре­мя­щихся всяче­ски уязвить того, кого они считали сталин­ским любим­цем, — всё это не могло не повли­ять на Симо­нова. Он тяжело пере­жи­вал проис­хо­дя­щее, но не стре­мился оправ­ды­ваться. Процесс пере­осмыс­ле­ния прошлого шёл непро­сто и не пред­по­ла­гал безого­во­роч­ной идей­ной капи­ту­ля­ции.

Об этом слож­ном психо­ло­ги­че­ском состо­я­нии Симо­нова писал поэт Евге­ний Евту­шенко:

«Я видел Симо­нова на траур­ном митинге в марте 1953 года, когда он с трудом сдер­жи­вал рыда­ния. Но, к его чести, я хотел бы сказать, что его пере­оценка Сталина была мучи­тель­ной, но не конъ­юнк­тур­ной, а искрен­ней. Да, из сего­дняш­него времени эта пере­оценка может казаться поло­вин­ча­той, но не забу­дем того, что когда-то в оторо­пев­ших глазах идео­ло­ги­че­ского гене­ра­ли­тета эта стра­даль­че­ская поло­вин­ча­тость выгля­дела чуть ли не подры­вом всех основ».

Как бы ни воспри­ни­мали это окру­жа­ю­щие, Симо­нов старался быть честен с ними, а тем более с собой, его эволю­ция не озна­чала мимик­рии [20].

В 1965 году, высту­пая на юбилей­ном вечере в честь своего пяти­де­ся­ти­ле­тия, как бы подводя проме­жу­точ­ные итоги своей жизни, писа­тель сказал:

«Я хочу просто, чтобы присут­ству­ю­щие здесь мои това­рищи знали, что не всё мне в моей жизни нравится, не всё я делал хорошо, — я это пони­маю, — не всегда был на высоте. На высоте граж­дан­ствен­но­сти, на высоте чело­ве­че­ской. Бывали в жизни вещи, о кото­рых я вспо­ми­наю с неудо­воль­ствием, случаи в жизни, когда я не прояв­лял ни доста­точ­ной воли, ни доста­точ­ного муже­ства. И я это помню».

Это был процесс не столько рефлек­сии, сколько само­по­зна­ния. Загля­ды­вая в прошлое, писа­тель пытался постичь, где же она, эта правда, почему ускольз­нула от него раньше и продол­жает усколь­зать. Он стре­мился понять, почему, будучи свиде­те­лем депор­та­ции родных и ареста отчима, не осознал трагизма проис­хо­дя­щего.

«Да, мне сейчас прият­нее было бы думать, что у меня нет таких, напри­мер, стихов, кото­рые начи­на­лись словами „Това­рищ Сталин, слышишь ли ты нас?“. Но эти стихи были напи­саны в 1941 году, и я не стыжусь того, что они были тогда напи­саны, потому что в них выра­жено то, что я чувство­вал и думал тогда, в них выра­жена надежда и вера в Сталина. Я их чувство­вал тогда, поэтому и писал. Но, с другой стороны, тот факт, что я писал тогда такие стихи, не зная того, что я знаю сейчас, не пред­став­ляя себе в самой малой степени и всего объёма злоде­я­ний Сталина по отно­ше­нию к партии и к армии, и всего объёма преступ­ле­ний, совер­шён­ных им в 1937–1938 годах, и всего объёма его ответ­ствен­но­сти за начало войны, кото­рое могло быть не столь неожи­дан­ным, если бы он не был столь убеж­дён в своей непо­гре­ши­мо­сти, — всё это, что мы теперь знаем, обязы­вает нас пере­оце­нить свои преж­ние взгляды на Сталина, пере­смот­реть их. Этого требует жизнь, этого требует правда исто­рии».

Е. Ю. Зуба­рева делает вывод в своей статье, с кото­рым нельзя не согла­ситься, что эти строки из работы «Глазами чело­века моего поко­ле­ния» не явля­ются само­оправ­да­нием и тем более пока­я­нием, они отра­зили итоги мучи­тель­ных размыш­ле­ний писа­теля о собы­тиях, частью и свиде­те­лем кото­рых он стал [21].

Воспо­ми­на­ния «Глазами чело­века моего поко­ле­ния. Размыш­ле­ния о Сталине» были опуб­ли­ко­ваны лишь в 1988 году. Не случайно многие мате­ри­алы писа­теля увидели свет лишь в конце 1980-х. В это время русская лите­ра­тура пере­жи­вала период публи­ка­тор­ства: на стра­ницы изда­ний хлынули ранее недо­ступ­ные чита­телю произ­ве­де­ния (увидели свет произ­ве­де­ния Замя­тина, Пиль­няка, Булга­кова). Задер­жан­ные произ­ве­де­ния, став фактом обще­ствен­ного созна­ния, побу­дили обще­ствен­ность пере­смот­реть сложив­ши­еся пред­став­ле­ния о лите­ра­тур­ном процессе. Кроме того, поли­ти­че­ские изме­не­ния 1990-х годов, затро­нув­шие все сферы жизни, можно срав­нить с сейсми­че­скими толч­ками, кото­рые разру­шают до осно­ва­ния постро­ен­ный веками фунда­мент. Совет­ский Союз пере­стал суще­ство­вать, а всё, что с ним было связано, подверг­нуто разру­ше­нию, в том числе и пред­став­ле­ния о лите­ра­туре.


Константин Симонов и современность

Конец XX — начало ХХI века отме­чены усиле­нием нега­тив­ной тенден­ции в оценке жизнен­ного и твор­че­ского пути Симо­нова, вызван­ного поспеш­ной «пере­оцен­кой ценно­стей». Писа­тели и критики, осво­бож­дён­ные от идео­ло­ги­че­ского гнёта и цензуры, устре­ми­лись развен­чи­вать идеалы, кото­рые воспе­ва­лись в совет­ское время.

Т. Кравченко писала:

«Сего­дня [в конце 90-х годов XX века] писать о Констан­тине Симо­нове не обли­чая, — дурной тон». [22]

В эти годы поэзия Симо­нова активно проти­во­по­став­ля­лась поэзии Б. Пастер­нака, О. Мандель­штама, М. Цвета­е­вой, А. Ахма­то­вой, делался вывод о том, что сопо­став­ле­ние будет для Симо­нова просто плачев­ным. Напри­мер, Н. Иванова в статье «Констан­тин Симо­нов глазами чело­века моего поко­ле­ния» срав­ни­вает лирику Симо­нова с поэзией Ахма­то­вой и Пастер­нака:

«Симо­нов не то чтобы поте­рял свой поэти­че­ский дар — собственно говоря, особого поэти­че­ского дара — со своей поэти­кой, своим стилем — и не было; просто на фоне отсут­ствия в массо­вом созна­нии лирики Ахма­то­вой и Пастер­нака, творив­ших одно­вре­менно с Симо­но­вым, он занял вакант­ное место совет­ского лирика. Для всех. Без особых изыс­ков — и уж точно, что без отяго­ща­ю­щей биогра­фии». [23]

М. Капу­стин выно­сит неуте­ши­тель­ный вердикт совет­ской поэзии, что она…

«…отра­зила жизнь воен­ного поко­ле­ния либо в офици­аль­ном отфоль­ги­ро­ван­ном зерцале, либо в слабом и малом — инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ным („Ты помнишь, Алёша, дороги Смолен­щины?“ — Симо­нов, Сурков, Исаков­ский, песни войны)». [24]

Сего­дня очевидно, что эти выска­зы­ва­ния во многом были продик­то­ваны теми пере­ме­нами, кото­рые проис­хо­дили в 1990-е годы.

Однако, как известно, совре­мен­ная Симо­нову поэзия не огра­ни­чи­ва­ется кругом назван­ных авто­ров. Едва ли продук­тивно с точки зрения созда­ния объек­тив­ной картины той лите­ра­тур­ной эпохи столь ярост­ное проти­во­по­став­ле­ние систем коор­ди­нат их лирики.

На сего­дняш­ний день обще­ство, пройдя путь декон­струк­ции совет­ского прошлого, ощущает потреб­ность в обре­те­нии памяти о своём давнем и недав­нем прошлом, испы­ты­вает необ­хо­ди­мость в крити­че­ском взгляде на семь деся­ти­ле­тий совет­ской исто­рии. От карди­наль­ного отри­ца­ния прошлого обще­ство посте­пенно прихо­дит к его приня­тию. Возни­кает потреб­ность не просто обли­чать писа­те­лей, кото­рые жили и творили в совет­ское время, а подхо­дить к лите­ра­тур­ному процессу совет­ского времени взве­шенно.

В завер­ше­ние хочется вспом­нить слова близ­кой подруги писа­теля М. Алигер из статьи, опуб­ли­ко­ван­ной в книге «Констан­тин Симо­нов в воспо­ми­на­ниях совре­мен­ни­ков»:

«Симо­нов был ярким и круп­ным чело­ве­ком своего времени, но, собственно говоря, каждый чело­век явля­ется чело­ве­ком своего времени. Разница заклю­ча­ется только в том, что иные суще­ствуют в своём времени, а другие своему времени служат. Мы служили своему времени. Почему? Пред­ставьте себе, поста­рай­тесь пред­ста­вить себе, каково быть горячо и глубоко убеж­дён­ным в том, что ты живешь в мире, обнов­лён­ном и пере­стро­ен­ном, в мире, о кото­ром мечтали и за кото­рый боро­лись самые высо­кие герои нашей исто­рии… в мире, где всё впер­вые и всё — празд­ник и торже­ство трудо­вого чело­века, ибо „мы не рабы, рабы не мы“ и „кто был ничем, тот станет всем“. Верить в то, что вы есть граж­дане этого нового обще­ства, быть соглас­ными со всеми его уста­нов­ле­ни­ями, участ­во­вать во всех его начи­на­ниях, во всех его гран­ди­оз­ных замыс­лах… Неужели трудно понять, какое это счастье? Вот почему Симо­нов и служил своему времени. <…> Констан­тин Симо­нов — это, в сущно­сти, целая эпоха нашей жизни. И с ним вместе, очевидно, закон­чи­лась целая эпоха нашего общего суще­ство­ва­ния». [25]

Споры, кото­рые разго­ра­ются вокруг твор­че­ства Констан­тина Симо­нова и по сей день, лишь ещё раз подтвер­ждают проти­во­ре­чи­вость той эпохи, в кото­рой жил писа­тель, кото­рая есте­ственно отра­зи­лась на его твор­че­стве. Возрас­тает потреб­ность возно­ситься выше своих субъ­ек­тив­ных пристра­стий, зача­стую наве­ян­ных модой или време­нем, стре­мясь взгля­нуть на лите­ра­тур­ный процесс не с точки зрения част­ных случаев, а с точки зрения всего процесса в целом.


Литература и источники

1. Тихо­нов Н. С. Певец боевой моло­до­сти // Крас­ная звезда. 17 апреля 1942 г. № 90.
2. Алек­сан­дров В. Письма в Москву (Констан­тин Симо­нов: «С тобой и без тебя» и «Стихи 1941 г.») // Знамя. 1943. № 1.
3. Цитата и исто­рия публи­ка­ции цикла «С тобой и без тебя» приво­дится из статьи М. Чуда­ко­вой «„Воен­ное“ стихо­тво­ре­ние Симо­нова „Жди меня…“ (июль 1941 г.) в лите­ра­тур­ном процессе совет­ского времени» (НЛО, 2002, № 6).
4. Цит. Андро­ни­кова И., Кирса­нова С., Иолту­хов­ского Г. из газеты Кали­нин­ского фронта «Вперёд на врага» по: Баби­ченко Д. Л. Писа­тели и цензоры. Совет­ская лите­ра­тура 1940-х годов под поли­ти­че­ским контро­лем ЦК. М.: ИЦ «Россия моло­дая», 1994.
5. Алек­сан­дров В. Письма в Москву (Констан­тин Симо­нов: «С тобой и без тебя» и «Стихи 1941 г.») // Знамя. 1943. № 1.
6. А. Твар­дов­ский о лири­че­ском цикле К. Симо­нова «С тобой и без тебя». Всту­пи­тель­ная заметка, публи­ка­ция и коммен­та­рий Р. Рома­но­вой // Вопросы лите­ра­туры. 1996. № 4.; Трощенко Е. Д. Поэзия поко­ле­ния, созрев­шего на войне. Статья первая: Констан­тин Симо­нов // Новый мир. 1943. № 5–6; Лаза­рев Л. И. Драма­тур­гия К. Симо­нова. М.: Искус­ство, 1952; Тара­сен­ков А. К. Констан­тин Симо­нов // Тара­сен­ков А. К. Поэты. М.: Совет­ский писа­тель, 1956.
7. Цитата из статьи: «Искус­ство и судьба Констан­тина Симо­нова» И. Н. Коржо­вой.
8. «Искус­ство и судьба Констан­тина Симо­нова» И. Н. Коржо­вой.
9. Более подробно о трило­гии «Живые и мерт­вые» и о других книгах о войне читайте в подборке, состав­лен­ной совместно с профес­со­ром Марией Викто­ров­ной Михай­ло­вой.
10. Исто­рия русской совет­ской лите­ра­туры в 3 т. Т. 3. М. 1961.
11. Цит. из диссер­та­ции И. Ф. Гера­си­мо­вой «Чело­век и время: поэзия К. М. Симо­нова пери­ода Вели­кой Отече­ствен­ной войны в контек­сте лите­ра­тур­ной эпохи» // Кули­нич А. Русская совет­ская поэзия. Очерк исто­рии. М.: Учпед­гиз, 1963.
12. Цит. из диссер­та­ции И. Ф. Гера­си­мо­вой «Чело­век и время: поэзия К. М. Симо­нова пери­ода Вели­кой Отече­ствен­ной войны в контек­сте лите­ра­тур­ной эпохи» // Фрад­кина С. Я. Твор­че­ство Констан­тина Симо­нова. М.: Наука, 1968.
13. Финк Л. А. Констан­тин Симо­нов: твор­че­ский путь. 2-е изд., пере­раб. М.: Совет­ский писа­тель, 1983.
14. Голуб­ков М. М. Граж­да­нин своего времени. Лирика К. Симо­нова воен­ных лет // Лите­ра­тура в школе. 1985. № 6. С. 13.
15. Там же. С. 12.
16. Там же. С. 13.
17. Цитата приво­дится из преди­сло­вия Л. И. Лаза­рева «Для буду­щих исто­ри­ков нашего времени (послед­няя работа Констан­тина Симо­нова)» к книге «Глазами чело­века моего поко­ле­ния. Размыш­ле­ния о И. В. Сталине».
18. Там же.
19. Там же.
20. Зуба­рева Е. Ю. «Правда жизни и правда войны» (О твор­че­стве К. М. Симо­нова) // Симо­нов К. М. Живые и мёрт­вые. М.: Дет. лит., 2015. С. 14.
21. Там же. С. 15.
22. Кравченко Т. Ю. Констан­тин и Вален­тина // Неза­ви­си­мая газета. 1999. 11 сентября.
23. Иванова Н. Констан­тин Симо­нов глазами чело­века моего поко­ле­ния // Знамя. 1999. № 7.
24. Капу­стин М. П. Куль­тура и власть: Пути и судьбы русской интел­ли­ген­ции в зеркале поэзии. М., 2003.
25. Алигер М. Беседа. Из воспо­ми­на­ний // Констан­тин Симо­нов в воспо­ми­на­ниях совре­мен­ни­ков. Соста­ви­тели: Л. А. Жадова, С. Г. Кара­га­нова, Е. А. Кацева. М., 1984.


Больше похо­жих мате­ри­а­лов читайте на сайте проекта «Лите­ра­тура и война».


Читайте также сказки о крестьян­ской жизни, эконо­мике и спра­вед­ли­во­сти в мате­ри­але «Неле­галь­ная рево­лю­ци­он­ная лите­ра­тура для народа 1870-х годов».

Поделиться