Сцена: Татарстан

VATNIKSTAN продол­жает автор­ский цикл Петра Поле­щука «Сцена», где Пётр расска­зы­вает об исто­рии и разви­тии (мало)известных музы­каль­ных сцен столиц и провин­ций. В прошлом мате­ри­але мы гово­рили о лейбле Saint-Brooklynsburg. Сего­дня пред­ла­гаем вашему внима­нию боль­шой анализ сцены Татар­стана, а также иссле­до­ва­ние связи между куль­тур­ной иден­тич­но­стью и терри­то­ри­аль­но­стью.


Региональная культура в прошлом?

С начала ХХI века стало трудно пред­ста­вить, что в основе сцены может быть фунда­мент в виде наци­о­нально-куль­тур­ной или патри­о­тично-реги­о­наль­ной идеи. Мы ведь это уже прошли, разве не так?

Подоб­ная идея много­кратно стано­ви­лась стерж­нем анде­гра­унда или поп-куль­туры и послед­ний раз в миро­вой исто­рии дошла до массо­вой эйфо­рии (читай «исте­рии»). Неко­гда гутта­пер­че­вая британ­ская поп-куль­тура к сере­дине 1990-х годов вдруг ощутила вес своей исто­рии, и решила подчерк­нуть «британ­ство», в том числе как ответ на тогда буйно разви­ва­ю­щу­юся амери­ка­ни­за­цию коро­лев­ства. Иначе говоря, в Англии брит-поп был отве­том на урав­не­ние «прошлое + иден­тич­ность = ?». Жанр разросся до таких масшта­бов, что вышел из-под контроля анало­го­вых СМИ и прожил до тех пор, пока сам себя не съел.

Что изме­ни­лось? Строго говоря, интер­нет оказался могу­ще­ствен­нее. Он прак­ти­че­ски полно­стью границы между стра­нами, куль­ту­рами, эпохами. Совер­шенно неслу­чайно и очевидно, что в тота­ли­тар­ных стра­нах интер­нет, если и не стёрт на корню, то его коор­ди­наты — это несколько сайтов, каждый из кото­рых связан с действу­ю­щим поли­ти­че­ским режи­мом.

В обще­идей­ном коллапсе мы оказа­лись в рабстве тоталь­ной неод­но­знач­но­сти. Как можно отчёт­ливо изме­рить время, кото­рое так удобно дели­лось на отрезки ещё 20 лет назад? Можем ли мы вычле­нить собы­тие, опре­де­ля­ю­щее дух времени? И как мы опре­де­ляем свою куль­тур­ную иден­тич­ность? Даже в рабо­тах видных музы­кан­тов совре­мен­ной русской поп-куль­туры, взять, напри­мер, Антоху МС, боль­шой твор­че­ский процент зани­мает влия­ние «извне». В таких усло­виях, кажется, ника­кая фети­ши­за­ция реги­о­наль­ной куль­туры невоз­можна.

Поэтому… Мы ведь это уже прошли, разве не так? Нет, не так.


Вирусная татарская культура

Вопреки сказан­ному выше сего­дня суще­ствуют локаль­ные сцены, кото­рые стара­ются держаться на стержне своей куль­туры. Напри­мер, группа Fontaines D.C. озабо­чена репре­зен­та­цией ирланд­ской сцены с нового ракурса, желая ассо­ци­и­ро­ваться скорее с Girl Band, чем с U2. Такая реак­ция вполне симп­то­ма­тична, как ответ на время пресло­ву­той тоталь­ной неод­но­знач­но­сти.

В России подоб­ные тенден­ции сосре­до­то­чены не столько вокруг провин­ций, сколько в столи­цах, и с ощути­мым реак­ци­он­ным флёром. Тради­ци­он­ный пример — каза­рья­нов­ские иници­а­тивы вроде фести­валя «Боль», с кото­рым связаны посто­ян­ные скан­далы, будь то коло­ни­аль­ный постер евро­тура с аллю­зи­ями на «идём на Берлин» или заме­ча­ние Нико­лая Комя­гина об амби­циях Каза­рьяна как о непо­сред­ственно импер­ских.

Но гораздо отчёт­ли­вее и богаче всех, а также выгодно отли­ча­ясь от столиц, на отече­ствен­ной терри­то­рии распо­ло­жи­лась сцена Татар­стана.

Но разве это новость? Сомне­ва­юсь. Татар­ская куль­тура заим­ству­ется, исполь­зу­ется и попро­сту эксплу­а­ти­ру­ется. Это всем известно благо­даря YouTube. «Язык — это вирус», — сказал когда-то Уильям Берроуз. Сего­дня в роли самого попу­ляр­ного языка высту­пает весь визу­аль­ный контент. Что сделала небезыз­вест­ная TATARKA? Образно говоря, инфи­ци­ро­вала поп-куль­туру вирус­ными видео на татар­ском языке. Позже слово «тата­рин» как опре­де­лён­ный знак закре­пи­лось за груп­пой АИГЕЛ, правда, совсем в другом смыс­ло­вом вари­анте. В конце концов, мы уже все, видимо, знаем, что такое эчпоч­мак, даже если нико­гда его не пробо­вали.

Но всё это, конечно, заиг­ры­ва­ния. В центре этой статьи инди-музыка и непо­сред­ственно претен­зия на татар­скую иден­ти­фи­ка­цию в лице этих музы­кан­тов и всей неза­ви­си­мой сцены Татар­стана. А там целая крепость из лейб­лов, компи­ля­ций и журна­лов.

При присталь­ном взгляде стано­вится ясно, что мода на «всё татар­ское» скру­пу­лёзно систе­ма­ти­зи­ро­вана. Лайф­стайл-журнал «Инде» довольно успешно очер­чи­вает Татар­стан как этакий «город золо­той», избав­ляя в глазах тури­стов родную землю от любого рода «эчпоч-штам­пов», да и вообще не забы­вает восполь­зо­ваться возмож­но­стью озна­ко­мить экс-главреда «Афиши» со своим музы­каль­ным орео­лом. Не менее важно для Татар­стана изда­ние Enter, кото­рое пишет об искус­стве и куль­туре. Из недав­него отме­тим попытку возрож­де­ния тради­ции терри­то­ри­аль­ных компи­ля­ций — сбор­ник казан­ских музы­кан­тов «Пляж Локо­мо­тив», — в кото­ром, по словам соста­ви­теля Айдара Хуснут­ди­нова, «опре­де­лённо есть дух места». Но нача­лось всё, пожа­луй, с орга­ни­за­ции лейбла Yummy Music, ключе­вая идея кото­рого — татар­ская иден­тич­ность, а основ­ное усло­вие — испол­не­ние песен только на татар­ском языке.


Культура, Цивилизация и Мы

Исто­рия новой казан­ской инди-музыки, кото­рая нача­лась примерно в 2012 году, похожа на ту, что ранее произо­шла в осталь­ной России. В 2010-х годах группы новой волны вроде Pompeya и Tesla Boy росли в стаг­на­ции отече­ствен­ной поп-музыки, и неслу­чайно, что эти новые арти­сты за ориен­тир брали музыку зару­беж­ную. Такая же причина для транс­фор­ма­ций была и у татар. Но разница в том, что в отли­чии, напри­мер, от Антона Севи­дова, татар­ские инди-музы­канты при всём своём «миро­вом граж­дан­стве» пред­став­ляют себя на между­на­род­ной сцене именно как адеп­тов своей куль­туры.

Немного иронично и, по всей види­мо­сти, симп­то­ма­тично, что актив­ная работа лейбла Yummy Music нача­лась именно тогда, когда музыка как тако­вая стала макси­мально космо­по­лит­ной. И хотя в основе Yummy Music лежит татар­ская само­пре­зен­та­ция, на вопрос «каков идеаль­ный артист вашего лейбла?», гене­раль­ный продю­сер Ильяс Гафа­ров отве­тил: «Граж­да­нин мира». Это может казаться пара­док­саль­ным, но на самом деле ответ Гафа­рова лако­нично отра­жает суть совре­мен­ной пост-геогра­фи­че­ской реаль­но­сти: куль­тур­ная само­пре­зен­та­ция пере­шла из урав­не­ния «иден­тич­ность + прошлое = ?» в «иден­тич­ность + интер­на­ци­о­наль­ность = ?». Сего­дня невоз­можна ситу­а­ция, когда чело­век связан исклю­чи­тельно с реги­о­наль­ной куль­тур­ной средой.

С прихо­дом интер­нета физи­че­ское место обита­ния для музы­канта почти поте­ряло значе­ние. Арти­сты и потре­би­тели опре­де­лён­ного сегмента музыки имеют больше общего друг с другом, чем со своими сосе­дями по жилпло­щади. Мы пребы­ваем в циви­ли­за­ции, интер­нете, нишах и ячей­ках, и из-за этого арти­сты в боль­шин­стве своём не обла­дают какой-либо куль­турно-порож­да­ю­щей силой. Напри­мер, как гово­рил Игорь Шемя­кин из плодо­ви­той казан­ской группы «Harajiev Smokes Virginia!»:

«Я недавно читал Лагу­те­ныча, и он правильно сказал: не надо уезжать в столицу, надо разви­вать мест­ную сцену. В Екате­рин­бурге у людей что-то полу­чи­лось. Нам тоже что-то надо делать».

Здесь и начи­на­ются тонко­сти: «сцена», о разви­тии кото­рой гово­рил Шемя­кин, подра­зу­ме­вает саму терри­то­рию, а не реги­о­наль­ную куль­туру.

То же самое, к слову, проис­хо­дит и с упомя­ну­тыми каза­рья­нов­скими кресто­нос­цами, и с Fontaines d.c. Первые оказы­ва­ются сбор­ной солян­кой, будь то адепты хард-рока «Казус­кома» или глав­ные пост­пан­керы Shortparis. Объеди­няют их исклю­чи­тельно язык и терри­то­рия как точка старта. Вторые в своём жела­нии «сделаться боль­шими» и по-новому заре­ко­мен­до­вать свою сцену, едва ли разма­хом отли­ча­ются от всех леген­дар­ных ирланд­цев, будь то Джойс или Боно, то есть удовле­тво­ряют массме­дий­ные требо­ва­ния на соот­вет­ствие ярлыку «народ­ной ирланд­ской группы».

Выхо­дит, наци­о­наль­ная иден­тич­ность стала для арти­ста «отправ­ной точкой», то есть нераз­рывно связа­лась именно с терри­то­рией, а уже во вторую очередь с куль­ту­рой. Частые заго­ловки, гово­ря­щие про Катю Шило­но­сову как про «обыч­ную девочку из Казани», тем не менее едва ли гово­рят о её музыке. Прак­ти­че­ски ничего татар­ского в её твор­че­стве нет. Напро­тив, в амплуа NV Катя активно обра­ща­ется к япон­ской куль­туре, а как вока­листка ГШ/ Glintshake — к русскому аван­гарду и анде­гра­унду вось­ми­де­ся­тых.

Очевидно, что Кате Шило­но­со­вой ближе её соль­ный проект, то есть твор­че­ская инте­гра­ция в Азию, а не реани­ма­ция русской куль­туры в ГШ. Сейчас Катя в рамках ГШ всё чаще оста­ётся верна образу NV: вместо криво­ва­того, как будто наве­ян­ного супре­ма­тиз­мом и почти крими­наль­ного образа, на смену пришла япон­ская элегант­ность, явно отда­ю­щая нью-вейвом из страны восхо­дя­щего солнца. Когда я брал интер­вью у Кати для журнала NEST, она сказала, что у неё не было замысла делать микс куль­тур в соль­ном твор­че­стве:

«Есть риск зашиться в свои идеи, при этом будет полу­чаться не очень классно, а отсту­питься от этого трудно. Лучше придер­жи­ваться какой-то общей картины воспри­я­тия того, как у тебя полу­ча­ется рабо­тать с мате­ри­а­лом, а уже после соби­рать такой малень­кий коллаж из всего этого».

Может быть, может быть. Но несмотря на такой абстракт­ный подход, то, что NV для Екате­рины инту­и­тивно воспри­ни­ма­ется намного орга­нич­нее, чем более близ­кие к родной куль­туре русско­языч­ные ГШ, гово­рит само за себя.


«Өмет станциясе» и YaineYa

Если Катя Шило­но­сова избе­гает влия­ния своей куль­туры, будучи чело­ве­ком в первую очередь «циви­ли­за­ци­он­ным» (неслу­чайно, возможно, Катя нико­гда не была подпи­сана на казан­ский лейбл), то рези­дент Yummy Music Радиф Каша­пов, как и все осталь­ные арти­сты лейбла, имеет больше общего с татар­ской куль­ту­рой.

Радиф в интер­вью Entermedia расска­зы­вал:

«Да, мы любим татар­скую куль­туру, тради­ции, речь, нам хочется петь на родном языке. Но в то же время мы — люди, разви­ва­ю­щи­еся в глобаль­ном мире, расту­щие бок о бок с интер­не­том и воспи­тан­ные запад­ной куль­ту­рой. У нас проис­хо­дит некий синтез любви к наци­о­наль­ному и совре­мен­ному».

Его слова подкреп­ля­ются твор­че­ством: его альбом «Өмет стан­ци­ясе» откры­ва­ется в духе мэдче­сте­ров­ского пери­ода ранних Brainstorm, на третьем треке пере­рас­тает в прифан­ко­ван­ное элек­тро, а сразу после начи­нает «кристал­ли­зо­ваться» турец­ким сазом. Синтез посто­рон­них музы­каль­ных языков прева­ли­рует над непо­сред­ственно татар­ским.

Похо­жая ситу­а­ция скла­ды­ва­ется и с YaineYa, казан­ским one-man-band проек­том. Мы едва ли можем нащу­пать место­рас­по­ло­же­ние YaineYa исходя из музыки.

Yaineya, обложка альбома «Aajaadee»

С Татар­ста­ном здесь связано ещё меньше, чем в рабо­тах Радифа. Един­ствен­ный посто­ян­ный участ­ник проекта, Семён Метель­ков, гово­рит о своём детище как о «собствен­ном пред­став­ле­нии о том, чем должна быть совре­мен­ная неза­ви­си­мая экспе­ри­мен­таль­ная музыка». Другими словами, слова Семёна, очевидно, не каса­ются разго­вора о среде своего обита­ния.


В глубинку за культурой

С татар­ской средой взаи­мо­дей­ствует Митя Бурми­ст­ров, но подхо­дит к ней иначе, чем рези­денты Yummy Music.

После того как казан­ский муль­ти­ин­стру­мен­та­лист Митя Бурми­ст­ров отбро­сил битбокс и начал проект MITYA, он зару­чился поддерж­кой Red Bull Music Academy и отпра­вился в «этно­гра­фи­че­скую звуко­вую экспе­ди­цию». В формате доку­мен­таль­ного фильма она полу­чила назва­ние «Эчпоч­фанк». Её цель — «засэм­пли­ро­вать» этни­че­ские татар­ские инстру­менты, а в более широ­ком смысле — пропу­стить через себя народ­ную татар­скую куль­туру. Именно куль­туру.


MITYA — этно­гра­фи­че­ская звуко­вая экспе­ди­ция «Эчпоч­фанк»

Инте­ресно, что в проекте, следуя по фильму за Митей, зритель чувствует себя примерно так же, как и сам Бурми­ст­ров. То есть татар­ская куль­тура откры­ва­ется как другая планета, оказы­ва­ясь до конца не познан­ной. При этом сам Митя родом из Казани, но судя по видео воспри­ни­мает всё с таким же колум­бов­ским инте­ре­сом, как и зритель.

За неиме­нием лучшей форму­ли­ровки это ставит резкий вопрос: насколько этни­че­ская куль­тура родного для Мити Татар­стана оказы­ва­ется ему родной? «Эчпоч­фанк» — беспре­це­дент­ный проект и заслу­жи­вает награды. Экспе­ди­ция Бурми­ст­рова не имеет анало­гов и, очевидно, поспо­соб­ство­вала инте­ресу к татар­ской куль­туре (и народ­ной куль­туре вообще) больше, чем услов­ные госу­дар­ствен­ные программы. Но, опять же, как проект воспри­ни­мал сам Митя? Всё, что он запи­сал на рекор­дер, стало частью его психо­де­ли­че­ских англо­языч­ных альбо­мов, кото­рые зача­стую любят назы­вать «нашим отве­том Tame Impala». А это уже контекст, выхо­дя­щий далеко за пределы куль­туры Татар­стана. В сущно­сти «Эчпоч­фанк» — это взгляд космо­по­лита, неза­ви­симо от того, рождён ли Митя в той среде, кото­рая корнями врас­тает в татар­ские деревни.

Сего­дня даже на собствен­ную народ­ную куль­туру мы неиз­бежно смот­рим с пози­ции чело­века-интер­на­ци­о­на­ли­ста. Как ни крути, но теперь «One Life Is Not Enough» в куль­тур­ном плане про всех нас — одной иден­тич­но­сти недо­ста­точно.

И хотя наци­о­наль­ная иден­тич­ность в первую очередь стала озна­чать «отправ­ную точку», а уже во вторую — саму куль­туру, эта «вторая очередь» в совре­мен­ном Татар­стане есть. В числе рези­ден­тов Yummy Music одно из наибо­лее инте­рес­ных в плане иден­тич­но­сти имён — акусти­че­ский коллек­тив Juna. Это группа не столько музы­кан­тов в автор­ском смысле, сколько аран­жи­ров­щи­ков: их песни — это стихи татар­ских поэтов, пере­ло­жен­ные на довольно прозрач­ный музы­каль­ный язык.

 

Возможно, Juna неслу­чайно напом­нила мне о Лизе Ханни­ган и местами о Cocteau Twins. Особенно о послед­них, ведь для моего уха татар­ский язык звучит не менее сказочно, чем выду­ман­ный язык Элиза­бет Фрей­зер. Но почему тогда другие казан­ские и татар­ские арти­сты не вызвали такой ассо­ци­а­ции?

Аутен­тич­ность татар­ского языка так убеди­тельно чувству­ется в их песнях потому, что аран­жи­ров­щик в контек­сте транс­ля­ции куль­туры чуть ли не важнее, чем автор: если у многих татар­ских инди-музы­кан­тов родной язык вполне заме­ним на любой другой (особенно на англий­ский, во всём винить инди-рок начинку), то что оста­нется от Juna без их языка? В их случае тексты — это не просто родной для участ­ни­ков группы язык. Их тексты, то есть стихи поэтов, были частью татар­ской куль­туры ещё до того, как обра­зо­ва­лась Juna. Нечто подоб­ное каса­ется и музыки — в ней преоб­ла­дают этни­че­ские инстру­менты, что осво­бож­дает группу от диктата других куль­тур: азиат­кой (NV), англо­сак­сон­ской (Радиф Каша­пов), смеси австра­лий­ской психо­де­лии и инстру­мен­та­рия татар­ских дере­вень (MITYA). Словом, от любого посто­рон­него вмеша­тель­ства и пост­мо­дер­нист­ского коллажа.


Выход за пределы регионального

И хотя примеры вроде Juna есть, их немного. Так или иначе, но даже самое перво­род­ное едине­ние с куль­ту­рой сего­дня вписы­ва­ется в интер­на­ци­о­наль­ный мир, что под опре­де­лён­ным углом зрения хорошо.

В иной системе ценно­стей куль­туры зижди­лись на самих себе: блюз, будучи тоской черно­ко­жих, долгое время не выхо­дил за пределы своего микро­со­ци­ума, споты­ка­ясь о расизм. Но ведь «британ­ское втор­же­ние» 1960-х годов нача­лось именно с того, что, говоря словами Эрика Бёрдена, «англий­ская рабо­чая моло­дёжь опустила руку в амери­кан­ский мусор­ный ящик и выта­щила оттуда… куль­туру». Фолк стре­мился к всеобъ­ем­лю­щей глас­но­сти. Хип-хоп — к тому, чтобы быть услы­шан­ным, и не столько на улицах, сколько на их пере­крёст­ках.

Куль­тура, будучи накоп­лен­ной и сфор­ми­ро­ван­ной, начи­нает искать выход из собствен­ного прокру­стова ложа и откры­вает новые пути разви­тия.
В конце концов, важно не то, где мы живём сего­дня — в куль­туре или в циви­ли­за­ции, — а то, как исполь­зуем ресурсы: делаем ли вирус­ное видео или вручаем микро­фон бабуш­кам в дерев­нях Татар­стана.

Поэтому сего­дня реали­за­ция наци­о­нально-куль­тур­ной идеи — это общий терри­то­ри­аль­ный котёл, а эклек­тика и выход за его пределы. Это тот самый момент, когда народ­ная татар­ская куль­тура встре­чает Таймс-сквер.


Читайте также интер­вью с Арту­ром Чари­то­ном «„Меня нере­ально цепляло, что никто из моих сверст­ни­ков не знает об этой музыке“»

Поделиться