Домашнее насилие, Айвазовский и жандармский подполковник Кноп

В декабрь­ском номере журнала «Родина» вышла статья о семей­ной жизни отече­ствен­ного мари­ни­ста Ивана Айва­зов­ского, где исполь­зо­ва­лись выдержки из доку­мен­тов, броса­ю­щих чёрную злобо­дневно-сексист­скую тень на извест­ного худож­ника. Учиты­вая объём публи­ка­ции, её авто­рам удалось расска­зать далеко не всё. В допол­не­ние к журналь­ной статье исто­рики Анна Лаврё­нова и Алек­сей Зубов пред­ло­жили редак­ции VATNIKSTAN обра­титься к ориги­на­лам доку­мен­тов.

При их чтении не стоит упус­кать важный аспект: инфор­ма­ция в них исхо­дила от жены худож­ника, англи­чанки Юлии Гревс, и её «защит­ника», жандарм­ского подпол­ков­ника Карла Кнопа. Они осмыс­ляли данный конфликт в контек­сте не гендер­ного проти­во­сто­я­ния, как любят делать нынче, а скорее, циви­ли­за­ци­он­ного. В доку­мен­тах то и дело проскаль­зы­вают нотки, позво­ля­ю­щие гово­рить о том, что причи­нами ссор Юлия Гревс отча­сти видела куль­тур­ные разли­чия с мужем. Она писала об Айва­зов­ском, что «была принуж­дена жить в продол­же­ние двена­дцати лет в кругу много­чис­лен­ного его семей­ства, пропи­тан­ного воспи­та­нием и нравами восточ­ными — во всём проти­во­по­лож­ными полу­чен­ному мной воспи­та­нию».

Безусловно, бэкгра­унд жандарм­ского началь­ника, думав­шего длин­ными сенти­мен­таль­ными немец­кими фразами, выгля­дя­щими на русском языке не всегда нату­рально, сыграл свою роль в разви­тии данного сюжета. Но и то, что никто из родствен­ни­ков Айва­зов­ского не только не пытался поддер­жать женщину, но и напро­тив, усугуб­лял её стра­да­ния — симп­то­ма­тично.

VATNIKSTAN публи­кует несколько отдель­ных доку­мен­тов из дела III отде­ле­ния без сокра­ще­ний. Это далеко не все мате­ри­алы дела, но выбран­ные доку­менты помо­гут посмот­реть на оценку семей­ной драмы Айва­зов­ских со стороны разных лиц.


Донесение начальника жандармского управления г. Одессы подполковника К.Г. Кнопа Шефу жандармов генерал-адъютанту графу П.А. Шувалову от 23 марта 1870 г.

Началь­ник жандарм­ского управ­ле­ния гор. Одессы. 23 марта 1870 г.

Около 3-х лет я знаком с семей­ством худож­ника Айва­зов­ского, и более года зани­маю квар­тиру в том же доме, где и они. За это время я имел полную возмож­ность убедиться в примерно друже­ских отно­ше­ниях, суще­ству­ю­щих между сёст­рами (детьми Айва­зов­ских. — Ред.), и в неогра­ни­чен­ном дове­рии, уваже­нии и любви, кото­рые их связы­вают с мате­рью. Эти семей­ные отно­ше­ния могут быть названы пример­ными, и встре­ча­ются более в англий­ских и немец­ких, нежели в русских семей­ствах. Но я, в тече­ние этого времени, мог убедиться и в спра­вед­ли­во­сти молвы о том, насколько это семей­ство пере­стра­дало и стра­дает до насто­я­щего времени от грубого произ­вола своего главы, несмотря на то, что он боль­шей частью за эти три года, кото­рые они провели в Одессе, жил в Феодо­сии и на Кавказе. Я имею возмож­ность удосто­ве­риться в той пере­мене, кото­рую произ­во­дил каждый его приезд на настро­е­ние его семьи, в том страхе, кото­рый нахо­дил на них при одном ожида­нии его, и насколько этот страх вредно влиял даже на их здоро­вье.

Одна­жды, год тому назад, три дня после приезда сюда её мужа, госпожа Айва­зов­ская, кото­рая, как я знал, сильно зане­могла несколько дней до этого приезда, прислала за мной мень­шую свою дочь, девочку лет двена­дцати, кото­рая прибе­жала ко мне в боль­шом волне­нии. Я застал госпожу Айва­зов­скую в постели, в видимо силь­ном болез­нен­ном расстрой­стве: сжимая мои руки и дрожа всем телом, она умоляла меня идти к гене­рал-губер­на­тору и огра­дить её от наси­лий мужа, кото­рый её убьёт.

Дело III отде­ле­ния о жесто­ком обра­ще­нии Айва­зов­ского с женой

Ввиду болез­нен­ного её расстрой­ства и допус­кая, что её страх проис­хо­дит от нерв­ного расстрой­ства, кото­рое могла побу­дить её к преуве­ли­чен­ной просьбе, о кото­рой она впослед­ствии пожа­леет, я обещал испол­нить её жела­ние, но на время воздер­жался. Вско­ро­сти после этого, Айва­зов­ский уехал и всё — как мне каза­лось — успо­ко­и­лось; но я, тем не менее, узнал впослед­ствии, что эта бедная женщина от одного ожида­ния приезда её мужа, обра­ща­ю­ще­гося с нею с неимо­вер­ною грубо­стью и жесто­ко­стью, несмотря на совер­шенно разо­рён­ное уже её здоро­вье, — три дня нахо­ди­лась в беспа­мят­стве и никого не узна­вала, а когда она пришла в себя, то была встре­чена мужем с руга­тель­ными угро­зами и обви­не­ни­ями, что болезнь её притвор­ная.; в то же время, когда я был у неё по её пригла­ше­нию, — Айва­зов­ский не был дома. Прину­див стар­ших своих доче­рей — несмотря на их слёзы и отча­я­ние при виде стра­да­ний обожа­е­мой ими матери и жесто­кого с нею обра­ще­ния отца — отпра­виться с ним в мага­зин для покупки платьев в пода­рок им и матери.

Бывая вхожим в дом этого семей­ства, кото­рое вызы­вало моё к нему сочув­ствие и распо­ло­же­ние, — мирным, в отсут­ствии своего главы и примерно скром­ным обра­зом жизни и любо­вью, кото­рая так дружно их связы­вает между собою, — я заслу­жил, как оказы­ва­ется, — и их дове­рие, выра­зив­ше­еся тем, что они реша­лись, при случае и несмотря на неве­ро­ят­ную боязнь, с кото­рою они отно­сятся к мужу и отцу, кото­рого привыкли считать всемо­гу­щим, — выска­зы­вать мне с откро­вен­но­стью, неко­то­рые подроб­но­сти о прошед­шей их жизни и тех истинно варвар­ских поступ­ках, кото­рые они от него пере­но­сили. Даже дочери — взрос­лые девицы — при всей свой­ствен­ной им скром­но­сти, с отча­я­нием и с ожесто­че­нием выска­зы­ва­лись о тех наси­лиях, кото­рые пере­но­сила стра­да­ю­щая тяжкой болез­нью их мать, и о тех знаках, кото­рые она впослед­ствии таких наси­лий, носила на теле и на лице. Ей нередко случа­лось полу­чать от мужа щелчки в нос, от кото­рых тёмные пятна расхо­ди­лись по всему лицу или встре­чать лицом брошен­ные в неё подсвеч­ники и тому подоб­ное. Дети иногда прятали мать свою в шкафу, чтобы огра­дить её от беше­ных наси­лий мужа.

Фраг­мент картины неиз­вест­ного худож­ника «Семей­ный порт­рет», на кото­рой изоб­ра­жена семей­ная чета Айва­зов­ских

Госпожа Айва­зов­ская несколько раз пыта­лась узнать от меня, как огра­дить себя от наси­лий мужа, кото­рый не пере­стаёт требо­вать возвра­ще­ния семей­ства в Феодо­сию, несмотря на то, что, по мнению врачей, госпожа Айва­зов­ская не может пред­при­нять путе­ше­ствия без опасе­ния для жизни. В прошлое лето она была вынуж­дена, по требо­ва­нию мужа, отпу­стить к нему в Феодо­сию трёх из своих доче­рей, и он согла­сился на их возвра­ще­ние после трёх меся­цев, тогда только, когда болез­нен­ное состо­я­ние стар­шей дочери, кото­рая благо­даря этим несчаст­ным семей­ным отно­ше­ниям стра­дает серд­це­би­е­нием и имеет уже все признаки чахотки лёгких, услож­ни­лось при влия­нии непри­ят­но­стей, пере­но­си­мых в Крыму от отца, ещё прили­вами крови к лёгким и крово­хар­ка­нием.

На вопрос госпожи Айва­зов­ской я не мог не пояс­нить ей, что наши законы, предо­став­ляя мужу власть над женою и детьми, никак не дозво­ляют ему насиль­ствен­ные с ними поступки; но вместе с тем я старался по возмож­но­сти держать себя далеко от всякого вмеша­тель­ства в семей­ные их дела.

Тем не менее, вось­мого сего марта госпожа Айва­зов­ская пере­дала мне проше­ние на имя Госу­даря Импе­ра­тора, прося меня, пись­менно и словесно, поверг­нуть тако­вое к стопам Его Вели­че­ства, через посред­ство Вашего Сиятель­ства, или же оказать ей другим путём, по моему усмот­ре­нию, содей­ствие к ограж­де­нию её и детей от тиран­ства её мужа, кото­рое совер­шенно расстро­ило её здоро­вье, а также здоро­вье её детей.

Не считая себя в праве отка­зать госпоже Айва­зов­ской в её хода­тай­стве, тем более, что я не имею сомне­ния отно­си­тельно осно­ва­тель­но­сти её жалобы, я счёл своим долгом до пред­став­ле­ния Вашему Сиятель­ству её просьбы, сделать част­ным обра­зом совер­шенно неглас­ное дозна­ние по содер­жа­нию её проше­ния.

Первым долгом я счёл спро­сить по сове­сти двух стар­ших доче­рей Айва­зов­ских, кото­рым одной двадцать, а другой девят­на­дцать лет, о причи­нах раздора между их роди­те­лями, и пред­ста­вить им всю важность послед­ствий пред­при­ни­ма­е­мой их мате­рью край­ней меры. Они обе реши­тельно мне отве­тили, что продол­жать ту жизнь, кото­рую они вели в Крыму с отцом реши­тельно невоз­можно; что они не в силах более видеть те униже­ния, те неспра­вед­ли­во­сти, те наси­лия и ту жесто­кость, с кото­рыми отец их посто­янно обра­щался с мате­рью, окон­ча­тельно разо­ряя её здоро­вье и что они готовы даже терпеть нужду и своим трудом добы­вать пропи­та­ние себе и матери, чтобы огра­дить её и дать ей столь необ­хо­ди­мое для неё спокой­ствие.

Ввиду этого заяв­ле­ния доче­рей, я обра­тился к нахо­див­ше­муся временно здесь доктору Эргардту, поль­зо­вав­шему госпожу Айва­зов­скую в продол­же­нии восьми лет в Крыму, и на кото­рого она ссыла­ется как на свиде­теля, а также к доктору Грохов­скому, кото­рый состоит их домаш­ним врачом со времени их приезда в Одессу.

Пись­мом на моё имя от 14-го сего марта Эргардт свиде­тель­ствует, что Айва­зов­ская пере­несла самые страш­ные женские болезни, от кото­рых стра­дает до насто­я­щего времени, что при всяком улуч­ше­нии её болезни она возоб­нов­ля­лась через грубые и насиль­ствен­ные с нею поступки её мужа, кото­рым он, Эргардт, в каче­стве домаш­него врача, часто был свиде­те­лем; что он одна­жды впра­вил руку Айва­зов­ской, кото­рую ей вывих­нул её муж, что сестра (?) его, Эргардта, высво­бо­дила её из рук мужа, кото­рый схва­тил её за горло и стал душить, и что следы этого наси­лия были долго видны на шее; так равно он неод­но­кратно видел на её теле значи­тель­ные синие пятна, свиде­тель­ству­ю­щие о полу­чен­ной конту­зии. Стар­шая дочь от посто­ян­ного нрав­ствен­ного влия­ния подоб­ных поступ­ков её отца подверг­лась опас­ной болезни лёгких и сердца, требу­ю­щей преиму­ще­ственно совер­шен­ного спокой­ствия. Другие дочери слабого сложе­ния, так как те же нрав­ствен­ные причины препят­ство­вали правиль­ному их физи­че­скому разви­тию.

Со своей стороны, Грохов­ский пись­мом на моё имя от того же числа, не каса­ясь в подроб­но­сти нрав­ствен­ных причин, столь вредно повли­яв­ших на здоро­вье госпожи Айва­зов­ской и её доче­рей, хотя — как он гово­рит — они бы могли окон­ча­тельно уяснить дело, выска­зы­вает одина­ко­вый с Эргард­том взгляд на самые болезни, присо­во­куп­ляя, что он не мог не заме­тить, что полу­ча­е­мые от Айва­зов­ского письма — содер­жа­ние кото­рых ему неиз­вестно — имели на его семей­ство столь пагуб­ное влия­ние, что вызы­вали каждый раз нерв­ные расстрой­ства, нередко дохо­див­шие до конвуль­сив­ных явле­ний в конеч­но­стях и острых болей в разных обла­стях тела, и что после подоб­ного нерв­ного расстрой­ства госпожи Айва­зов­ской ему прихо­ди­лось бороться с после­ду­ю­щими крово­хар­ка­ни­ями и с насту­пив­шей в разных местах поте­рей чувстви­тель­но­сти. После каждого приезда Айва­зов­ского в Одессу ухуд­ше­ние здоро­вья его супруги прояв­ля­лось в громад­ных и угро­жа­ю­щих самой жизнью разме­рах.

О тако­вых моих действиях, так равно и самые проше­ния госпожи Айва­зов­ской и упомя­ну­тые выше письма Эргардта и Грохов­ского, я имел честь доло­жить госпо­дину Ново­рос­сий­скому и Бесса­раб­скому гене­рал-губер­на­тору. После подроб­ного по этому пред­мету разго­вора с Эргард­том, Его Высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство изво­лил вполне одоб­рить мои действия и упол­но­мо­чить меня пере­дать Вашему Сиятель­ству, что он пришёл к тому убеж­де­нию, что Айва­зов­ский во всех своих действиях руко­вод­ство­вался созна­тель­ным жела­нием изба­виться от боль­ной жены, чтобы удовле­тво­рить сладо­страст­ной и грубой своей натуре, вторым, с моло­дою особою, браком, и что необ­хо­димо хода­тай­ство­вать пред Его Вели­че­ством об ограж­де­нии госпожи Айва­зов­ской и её доче­рей чрез особое Высо­чай­шее пове­ле­ние от насиль­ствен­ного произ­вола их мужа и отца и обес­пе­че­нии их суще­ство­ва­ния частью значи­тель­ного его состо­я­ния.

Насколько г-жа Айва­зов­ская была во всех отно­ше­ниях подверг­нута тяжким оскорб­ле­ниям и муче­ниям даже со стороны родствен­ни­ков её мужа, чуждых всякого евро­пей­ского воспи­та­ния, явствует из одного того случая, что во время тяжкой и опас­ной её болезни, мать её мужа вместе с ним вошла в её комнату и, в присут­ствии детей и доктора, обра­ти­лась к боль­ной, кричав­шей от невы­но­си­мой боли, со словами: «Чего ты ревёшь? Доктор сказал, что ты через два часа сдох­нешь».

Сооб­ра­жа­ясь со всем выше­из­ло­жен­ным, а также с жела­нием г-жи Айва­зов­ской, буде возможно, не огла­шать сокро­вен­ные тайны семей­ных отно­ше­ний, желая по возмож­но­сти огра­дить само­лю­бие её мужа и побе­речь доброго имени отца её детей, хотя он совер­шенно прене­бре­гает много­крат­ными её прось­бами и сове­тами, — я посо­ве­то­вал ей, не давая хода её проше­нию, напи­сать ещё один раз мужу, кото­рый нахо­дится в Петер­бурге, и потре­бо­вать от него поло­жи­тель­ного удосто­ве­ре­ния о предо­став­ле­нии ей и детям необ­хо­ди­мого для них спокой­ствия и ограж­де­ния от повто­ре­ния произ­воль­ных и насиль­ствен­ных его поступ­ков; что, если он не согла­сится оста­вить её с детьми в Одессе и не только не будет высы­лать им — как он ей о том с угро­зами пишет — нужные для содер­жа­ния сред­ства, но не решится дать ей обяза­тель­ство, обес­пе­чи­ва­ю­щее мате­ри­аль­ное её с детьми суще­ство­ва­ние, — то она будет вынуж­дена поста­вить себя под закон­ную защиту.

На письмо это непо­сред­ствен­ного ответа не после­до­вало, но Айва­зов­ский отве­тил пись­мом к доче­рям, в кото­ром пишет, что он их обожает, что готов всё для них сделать, что пусть мать их делает глупо­сти, кото­рые смешны, но чтобы они ехали в Феодо­сию и ожидали бы там его приезда, кото­рый после­дует к 25 апреля, а что мать их может остаться в Одессе, где, веро­ятно, нашла себе источ­ник для суще­ство­ва­ния. Вслед­ствие этого письма г-жа Айва­зов­ская 19-го сего марта послала к мужу депешу, в кото­рой гово­рит, что будет ожидать поло­жи­тель­ного ответа его десять дней, а затем примет те меры, о кото­рых писала. Ответ на эту депешу до сего дня не после­до­вал, и Айва­зов­ский, как видно, не наме­рен сделать необ­хо­ди­мую уступку, рассчи­ты­вая на бесси­лие его жены, терпев­шей подоб­ную жизнь 22 года, огра­дить свои права.

В таком поло­же­нии нахо­дится это дело, кото­рому я содей­ство­вал согласно с воззре­ни­ями гене­рал-адъютанта Коцебу. Если Айва­зов­ский до 29-го марта прибу­дет в Одессу или изве­стит о скором его приезде, то Его Высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство Павел Евста­фье­вич наме­рен нрав­ствен­ным своим влия­нием побу­дить его к необ­хо­ди­мой уступке и к тому, чтобы он дарствен­ной запи­сью, пере­дал бы жене одно из своих имений, кото­рое могло бы вполне обес­пе­чить безбед­ное её с семей­ством суще­ство­ва­ние, и пись­мен­ное обяза­тель­ство, что он предо­став­ляет жене и детям свобод­ную, по усмот­ре­нию матери, жизнь. Это тем более необ­хо­димо, потому что Айва­зов­ский и в Крыму неод­но­кратно выго­нял из дома своё семей­ство и угро­жал пере­дать всё своё значи­тель­ное состо­я­ние своим родствен­ни­кам, и писал им в Одессу, что если они не приедут в Крым, то он их с 1-го апреля знать не будет и лишит их наслед­ства.

Если же Айва­зов­ский не прибу­дет в Одессу и не даст поло­жи­тель­ного ответа, или же, паче чаяния, не согла­сится на пред­ло­же­ния Его Высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ства, то я, в таком случае, буду иметь честь 30-го числа пред­ста­вить на благо­усмот­ре­ние Вашего Сиятель­ства проше­ние г-жи Айва­зов­ской на имя Госу­даря Импе­ра­тора, а также письма ко мне двух выше­по­име­но­ван­ных врачей.

Вашему Сиятель­ству о выше­из­ло­жен­ном я счёл своим долгом доне­сти, допол­ни­тельно присо­во­куп­ляя, что насто­я­щую записку я читал гене­рал-губер­на­тору.

Подпол­ков­ник Кноп.

Госу­дар­ствен­ный архив Россий­ской Феде­ра­ции (далее — ГА РФ). Ф. 109. Оп. 100 (2 эксп., 1870 г.). Д. 187. Л. 3–11.


Прошение Юлии Яковлевны Айвазовской (Гревс) на Высочайшее имя

Всеми­ло­сти­вей­ший госу­дарь авгу­стей­ший монарх!

Моло­дой, не знаю­щей жизнь и людей, я вышла замуж за худож­ника, Ивана Констан­ти­но­вича Айва­зов­ского, с кото­рым была знакома весьма корот­кое время. Ревни­вый и власто­лю­би­вый его харак­тер приучил меня к покор­но­сти и боязни мужа. Вскоре он повез меня в Феодо­сию, где я была принуж­дена жить в продол­же­ние двена­дцати лет в кругу много­чис­лен­ного его семей­ства, пропи­тан­ного воспи­та­нием и нравами восточ­ными — во всём проти­во­по­лож­ными полу­чен­ному мной воспи­та­нию, и я подпала под совер­шен­ную от них зави­си­мость. Под влия­нием всех возмож­ных с их стороны интриг с целью посе­лить раздор между мужем и мной и удалить его от меня и детей для свое­ко­рыст­ных целей.

Лист из дела III отде­ле­ния

Харак­тер моего мужа и прикры­тая лишь только наруж­ным лоском, из опасе­ния света, необуз­дан­ная его натура, всё более и более прояв­ля­лись в самом грубом и произ­воль­ном со мной обра­ще­нии. Дурное на него влия­ние его семьи ещё значи­тельно усили­лось по приезде из-за границы его брата отца Гаври­ила, воспи­тан­ника иезу­и­тов.

Неспра­вед­ли­во­сти и жесто­кость моего мужа ко мне, грубость и запаль­чи­вость внушили как мне, так и детям нашим, непре­одо­ли­мое к нему чувство боязни и страха до того, что мы вздра­ги­вали, когда слышали прибли­жа­ю­щи­еся его шаги.

Посто­ян­ные эти волне­ния и душев­ные огор­че­ния, невы­но­си­мые нрав­ствен­ные стра­да­ния и угне­те­ния мало-помалу подто­чили мое здоро­вье и нако­нец вызвали, при других ещё причи­нах, тяжкую болезнь, кото­рая продол­жа­лась три года, и послед­ствия кото­рой до насто­я­щего времени кажутся неиз­ле­чи­мыми.

О пере­не­сен­ных мной физи­че­ских стра­да­ниях может свиде­тель­ство­вать одно уже то обсто­я­тель­ство, что для успо­ко­е­ния невы­но­си­мых болей я употре­била под руко­вод­ством медика двадцать восемь фунтов хлоро­форма.

Болезнь моя, не вызы­вая состра­да­ния, лишь только усилила озлоб­ле­ние и необуз­дан­ность моего мужа до варвар­ства, и я нередко подвер­га­лась наси­лиям, следы кото­рых были видны на всём теле и даже на лице.

Одна­жды муж мой бросил меня оземь в присут­ствии нашего управ­ля­ю­щего; дети мои меня подняли, но от паде­ния и нрав­ствен­ного потря­се­ния кровь пошла у меня горлом. Другой раз он вывих­нул мне руку, о чём может свиде­тель­ство­вать впра­вив­ший её поль­зо­вав­ший меня врач Эргардт и таври­че­ский вице-губер­на­тор Солн­цев, посе­тив­ший меня вслед затем.

С угро­зой меня заре­зать, он бросился на меня, боль­ную женщину, с брит­вой, я успела с силой, кото­рую дает иногда отча­я­нье, вырвать ее из его рук и выбро­сить в откры­тое окно.

В припадке бешен­ства он другой раз схва­тил меня за горло, и я была осво­бож­дена из его рук сест­рой доктора Эргардта, кото­рая в то время нахо­ди­лась у нас в доме, но долго я носила на шее знаки от этого наси­лия. Этот послед­ний посту­пок мужа моего выну­дил меня послать за феодо­сий­ским полиц­мей­сте­ром Пасын­ко­вым, кото­рый при спросе о том должен будет подтвер­дить, как это, так и многое другое, хотя он потвор­ствует во всём моему мужу.

О болезни моей и о пере­не­сен­ных мной от мужа много­кратно побоев и наси­лий может свиде­тель­ство­вать доктор Эргардт, нередко, как домаш­ний врач, бывший тому свиде­те­лем, а также и домаш­няя прислуга.

Во все время тяжкой моей болезни и даже в тот день, когда я, по совету врача, приоб­ща­лась Св. Таин­ствам, муж мой продол­жал прини­мать гостей к обеду, принуж­дая детей на них присут­ство­вать, тогда как неисто­вые — как мне гово­рят — мои крики, хотя я была по боль­шей части в беспа­мят­стве, дохо­дили до столо­вой и разди­рали сердца детей и смущали гостей.

Пред­чув­ствуя свою кончину, я умоляла мужа уведо­мить о том мою мать, кото­рая нахо­ди­лась в Одессе, и вызвать её в Феодо­сию для послед­него со мной проща­ния, но он мне и в этом утеше­нии реши­тельно отка­зал и строго запре­тил всем испол­нить мою просьбу.

Когда же мать моя прибыла, по полу­че­нии от сторон­них лиц уведом­ле­ния о моей отча­ян­ной болезни, то муж мой, вско­ро­сти рассер­див­шись на неё, выгнал её поздно вече­ром из дома и выну­дил искать покро­ви­тель­ства и приют у её сооте­че­ствен­ника англий­ского консула Клипер­тона, у кото­рого она встре­тила столько сочув­ствия, что оста­ва­лась у него несколько недель, чтобы иметь ежедневно сведе­ния о ходе моей болезни чрез поль­зо­вав­шего меня врача, но видеться мы уже не смели. В сущно­сти, он удалил мою мать из дома, потому что зани­ма­е­мая ей комната была ему нужна для своих видов. Вообще я посто­янно была вынуж­дена терпеть около себя прислугу, присут­ствие кото­рой в моем доме было унизи­тельно для моего само­лю­бия.

Вот та жизнь, кото­рую я терпела двадцать два года, терпела, потому что един­ствен­ным осво­бож­де­нием мне пред­став­ля­лась смерть, а также опаса­ясь осуществ­ле­ния угроз моего мужа, что он меня отпра­вит к моим родным, а оста­вит у себя моих детей, един­ствен­ное моё утеше­ние, мою радость, мою жизнь.

Физи­че­ские и нрав­ствен­ные стра­да­ния окон­ча­тельно отняли у меня всякую силу воли, всякую само­сто­я­тель­ность, и от страха я поко­ря­лась горь­кой и, как мне каза­лось, неиз­беж­ной моей судьбе!

Три года тому назад, по счаст­ли­вому стече­нию обсто­я­тель­ства, нам удалось прие­хать в Одессу на зиму и, хотя муж мой чувство­вал и пони­мал, что мест­ные усло­вия нала­гали на него узду обще­ствен­ного мнения, кото­рой он не знал в Феодо­сии в кругу своих родных и других притвор­ству­ю­щих ему лицах, — я тем не менее и тут должна была пере­но­сить его буйства, кото­рые должны быть памятны прислуге гости­ницы «Фран­ции», в кото­рой мы жили, и носить на лице следы его грубых оскорб­ле­ний.

С тех пор мне удалось оста­ваться в Одессе, так как продол­жа­ю­ще­еся до сего времени болез­нен­ное моё состо­я­ние лишило меня возмож­но­сти пред­при­нять путе­ше­ствие, и муж мой возвра­тился без нас в Феодо­сию.

Тут впер­вые мы вкусили блажен­ство спокой­ной бого­угод­ной семей­ной жизни, нару­ша­е­мой лишь только крат­ко­вре­мен­ными приез­дами и пере­пол­нен­ными угро­зами и упре­ками пись­мами моего мужа; но тут и я стала созна­вать свои чело­ве­че­ские права угне­тён­ными рабством, и все свои священ­ные обязан­но­сти отно­си­тельно моих детей, их счастья и нрав­ствен­ного спокой­ства, — я узнала свои права как мать.

Бесче­ло­веч­ные поступки моего мужа со мной, его неспра­вед­ли­во­сти, ежеднев­ные грубые оскорб­ле­ния, его посто­ян­ное жела­ние оторвать от меня сердца моих детей, стара­ясь даже в их глазах зама­рать мою честь, и мелоч­ные на каждом шагу мщения за их привя­зан­ность ко мне — все эти нрав­ствен­ные стра­да­ния и потря­се­ния, пере­не­сен­ные моими детьми с самого нежного возраста, посто­ян­ное влия­ние страха и боязни — расстро­ило настолько и их здоро­вье, что я была бы винов­ной перед Богом, если б не приняла самые край­ние меры для ограж­де­ния их от столь гибель­ных влия­ний.

Стар­шая моя дочь уже много лет стра­дает силь­ным биением сердца, к кото­рому в послед­ние годы присо­еди­ни­лось стра­да­ние лёгких. Её здоро­вье требует прежде всего совер­шен­ного душев­ного спокой­ствия. Но возможно ли оно при той семей­ной обста­новке, в кото­рой она выросла, и кото­рой муж не пере­стает угро­жать нам нас вновь подверг­нуть, настой­чиво требуя нашего безуслов­ного и вполне покор­ного возвра­ще­ния в Крым, угро­жая, в против­ном случае, прекра­тить с апреля месяца высылку нужных нам для суще­ство­ва­ния средств и тем, что он нас более знать не будет, а всё своё состо­я­ние пере­даст своим родствен­ни­кам.

Ввиду всего этого, по здра­вому обсуж­де­нию, поддер­жи­ва­е­мая убеж­де­ни­ями моих взрос­лых детей, и их увере­ний, что они готовы даже своим трудом снис­ки­вать себе пропи­та­ние, чтобы спасти меня от тяжких муче­ний и истя­за­ний, кото­рым они были посто­ян­ными свиде­те­лями, и уповая на помощь Всевыш­него, я нако­нец реши­лась остаться в Одессе и не отпра­вить в Феодо­сию, по требо­ва­нию мужа, моих детей, для окон­ча­тель­ного расстрой­ства их здоро­вья.

Доре­во­лю­ци­он­ная открытка с досто­при­ме­ча­тель­но­стью Крыма

В прошлое лето я была вынуж­дена насто­я­ни­ями мужа отпу­стить с ним в Крым трёх моих доче­рей, четвёр­тая оста­ва­лась при мне и одна, несмотря на её тоже слабое здоро­вье, прово­дила много бессон­ных ночей, ухажи­вая за мной во время повто­ря­ю­щихся часто моих болез­нен­ных припад­ков.

Лишь только по исте­че­нии двух меся­цев муж мой разре­шил детям возвра­титься ко мне, но тогда только, когда болез­нен­ное состо­я­ние стар­шей дочери, благо­даря ежеднев­ным непри­ят­но­стям и упре­кам, проли­тым в тихие ночи горь­ким слезам, услож­ни­лось прили­вами крови к легким, впослед­ствии кото­рых она в продол­же­ние целой зимы была лишена возмож­но­сти выхо­дить из комнаты, и состо­я­ние её здоро­вья приняло несо­мненно опас­ный харак­тер. Но муж мой оста­ётся безжа­лост­ным к своим жерт­вам, слепым к послед­ствиям его образа действий.

Что исправ­ле­ние здоро­вья моего и стар­шей дочери немыс­лимо под влия­нием посто­ян­ного тревол­не­ния, в кото­ром муж мой неумо­лимо продол­жает содер­жать нас, я не только вполне сознаю сама, но и слышала неод­но­кратно от доктора Грахов­ского, поль­зу­ю­щего нас со времени нашего приезда в Одессу.

Убеж­ден­ная по сове­сти, перед Богом, что я свято испол­нила свой супру­же­ский долг, что я пере­но­сила от мужа сверх своих сил, и не желая срамить отца моих детей судеб­ным пресле­до­ва­нием и обна­ру­же­нием сокро­вен­ных семей­ных тайн — я припа­даю к стопам Вашего Вели­че­ства, моля о спра­вед­ли­во­сти и ограж­де­нии моего мате­рин­ского досто­ин­ства, моих чело­ве­че­ских прав, даро­ван­ных щедро­тами Вашими каждой вышед­шей из крепост­ной зави­си­мо­сти крестьянке.

Я молю для себя и детей моих одного только спокой­ствия и ограж­де­ния от грубого произ­вола!

Вашего импе­ра­тор­ского вели­че­ства верно­под­дан­ная Юлия Яковлева Айва­зов­ская, рождён­ная Гревс.

Одесса, 8 марта 1870 г.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 100 (2 эксп., 1870 г.). Д. 187. Л. 31–36 об.


Копия письма начальника жандармского управления г. Одессы подполковника К.Г. Кнопа И.К. Айвазовскому

Копия письма Кнопа Айва­зов­скому.

Мило­сти­вый госу­дарь Иван Констан­ти­но­вич!

По пору­че­нию Вашего Превос­хо­ди­тель­ства я узнал от Вашей дочери о Вашем жела­нии видеться со мной.

Поль­зу­ясь этим случаем, чтобы выра­зить Вам и с моей стороны подоб­ное жела­ние, в надежде, что если б Вы, зная, что Ваша супруга пере­дала мне формаль­ное на имя Госу­даря импе­ра­тора проше­ние для пред­став­ле­ние чрез посред­ство графа П.А. Шува­лова, — сделали бы мне честь обра­титься ко мне по этому делу, то избегли бы, быть может, много волне­ний, напрас­ную огласку Вашей семей­ной тайны и убеди­лись бы в искрен­нем моём жела­нии послу­жить только посред­ни­ком к миро­лю­би­вому между Вашей супру­гой и Вами согла­сию.

Не считая себя вправе вмеши­ваться в семей­ные дела и прини­мать по ним какие-либо на себя реше­ния, я однако обязан, по долгу службы, дово­дить до Престола Царского глас страж­ду­щих и безза­щит­ных. Вот почему я не был вправе отка­заться от приня­тия проше­ния Вашей супруги, обра­тив­шейся ко мне за защи­той уже год тому назад, когда во время Вашего приезда сюда она в продол­же­нии трёх дней нахо­ди­лась в беспа­мят­стве и Вы тем не менее хотели отнять у неё един­ствен­ное её утеше­ние, её детей, чтобы взять их с собой на Кавказ.

Приняв в насто­я­щее время проше­ние Вашей супруги, я успел испро­сить её согла­сие на то, чтобы не дать ему даль­ней­шего хода, не сделав ещё одной окон­ча­тель­ной попытки скло­нить Вас на добро­воль­ное согла­сие обес­пе­чить мате­ри­аль­ное суще­ство­ва­ние и нрав­ствен­ное спокой­ствие Вашего семей­ства, кото­рое Вы посто­янно нару­шали пись­мен­ными угро­зами, что если семей­ство не возвра­тится безусловно в Крым — где оно столько лет так много пере­стра­дало — то Вы его знать не хотите и с апреля месяца прекра­тите всякую выдачу ему средств к жизни.

Убедив­шись затем чрез весьма тщатель­ное, но совер­шенно неглас­ное дозна­ние, в спра­вед­ли­во­сти жалоб Вашей супруги; собрав факты, удосто­ве­ря­ю­щие жесто­кое Ваше с нею обра­ще­ние, превы­ша­ю­щее данную Вам зако­нами уголов­ными, а в особен­но­сти нрав­ствен­ными и церков­ными, власть над Вашей семьёй; убедив­шись также в том, что обра­ще­ние Ваше послу­жило пово­дом к расстрой­ству здоро­вья Вашей супруги и стар­шей Вашей дочери, болез­нен­ное состо­я­ние кото­рой во время послед­него её прожи­ва­тель­ства у Вас в Крыму в прошлое лето, услож­ни­лось крово­хар­ка­ни­ями и приняло, по мнению врачей, опас­ный харак­тер, и что непри­ят­но­сти, кото­рым Вы подвер­гали Ваше семей­ство в Ваши приезды в Одессу, настолько вредно влияли на их здоро­вье, что даже подвер­гали опас­но­сти жизнь Вашей супруги, как это было в упоми­на­е­мый мною выше Ваш приезд, — я тем не менее не изме­нил своей надежде сохра­нить тайну Вашего семей­ного раздора — достиг­нуть миро­лю­би­вого согла­ше­ния и поэтому воздер­жался, до насто­я­щего дня, от пред­став­ле­ния проше­ния Вашей супруги, как бы следо­вало, по принад­леж­но­сти.

Вы, со своей стороны, в разго­воре с гене­рал-адъютан­том Коцебу, обви­нили Вашу супругу в поступ­ках, мара­ю­щих честь и доброе имя матери Ваших детей. Но подоб­ное обви­не­ние, не подкреп­лён­ное фактами, — лишь только голо­сло­вие, и я считаю долгом сказать Вам, что собран­ными сведе­ни­ями оно может быть опро­верг­нуто меди­цин­скими удосто­ве­ре­ни­ями многих меди­ков, знаю­щих болезнь Вашей супруги и попа­лив­шие её причины.

Искрен­нее моё жела­ние не дать Вашему делу огласки, не допу­стить его до край­но­сти, побу­дило меня, совер­шенно конфи­ден­ци­ально и словесно доло­жить о нём г. гене­рал-губер­на­тору для того, во-первых, чтобы прове­рить мой взгляд на это дело и устра­нить даже в моих глазах всякую тень с моей стороны пристра­стия и, во-вторых, огра­дить себя от ответ­ствен­но­сти, приня­той мной на себя тем, что я не дал до сих пор закон­ный ход посту­пив­шему ко мне для пере­дачи проше­нию. Но этим жела­нием достиг­нуть прими­ре­ния и тем, что я рассчи­ты­вал на Вашу спра­вед­ли­вость и готов­ность озабо­титься о действи­тель­ном благо­ден­ствии Вашего семей­ства — что при взгляде на прошлое и на слиш­ком осяза­тель­ные факты, дока­зы­ва­ю­щие причины болезни Вашей супруги и стар­шей дочери, Вы согла­си­тесь добро­вольно предо­ста­вить Вашему семей­ству полные гаран­тии лучшего буду­щего и в особен­но­сти нрав­ствен­ного спокой­ствия, в кото­ром они видимо нужда­ются для сохра­не­ния остат­ков расстро­ен­ного здоро­вья, — я принял на себя боль­шую нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность, кото­рая ставить меня в необ­хо­ди­мость убедиться в том, что это спокой­ствие, кото­рого ищет Ваше семей­ство, будет действи­тельно вполне обес­пе­чено, — или же пред­ста­вить на благо­усмот­ре­ние г. Шефа жандар­мов посту­пив­шее ко мне проше­ние и все собран­ные мною данные, подтвер­жда­ю­щие всё в нём изло­жен­ное.

Когда Вы вспом­ните тяжкую и мучи­тель­ную болезнь Вашей супруги, те нрав­ствен­ные муче­ния, кото­рые она пере­но­сила, те грубые и жесто­кие оскорб­ле­ния, кото­рым Вы её подвер­гали и следы кото­рых были видены многими на её теле, — то я убеж­дён, что более гуман­ные и спра­вед­ли­вые чувства побо­рят в Вас чувства оскорб­лён­ного само­лю­бия, и что Вы, по влече­нию Вашего сердца, без всякого посто­рон­него давле­ния, сжали­тесь над стра­да­ни­ями Вашей семьи, вызы­ва­ю­щими непод­дель­ное состра­да­ние посто­рон­них лиц, видя­щих примерно нрав­ствен­ную, мирную и бого­угод­ную семей­ную их жизнь. Пусть заго­во­рит Ваше сердце и чувство спра­вед­ли­во­сти заме­нит угрозы, упрёки и требо­ва­ния — ласко­вым словом и снис­хо­ди­тель­ным терпе­нием к слабо­стям других, и нет сомне­ния, что Вы возвра­тите сердца Ваших детей, кото­рые отторгли от Вас не интриги Вашей супруги, а неспра­вед­ли­вое и жесто­кое Ваше с люби­мой и уважа­е­мой ими мате­рью обра­ще­ние. Вы успе­ете заме­нить страх и боязнь, заглу­шав­шие в них всякое другое чувство — любо­вью и дове­рием.

Время изле­чи­вает самые тяже­лые раны, и нет сомне­ния, что с помо­щью Божей со време­нем сгла­дятся впечат­ле­ния прошлого, если Вы искренно того поже­ла­ете. От Вас зави­сит реши­тель­ной и добро­воль­ной, необ­хо­ди­мой в насто­я­щее время жерт­вой, — на старость лет окру­жить себя любя­щим и предан­ным семей­ством. Любовь и дове­рие приоб­ре­та­ются одною только любо­вью и дове­рием, но отнюдь не закон­ными правами, угро­зами и принуж­де­нием.

Иван и Юлия Айва­зов­ские с доче­рями

Я был бы счаст­лив, если бы Вы согла­си­лись видеть, как в этом письме, так равно и во всех моих по этому делу действиях не жела­ние втор­гаться в сокро­вен­ные семей­ные дела, но испол­не­ние священ­ного долга службы и искрен­нее жела­ние моим посред­ни­че­ством восста­но­вить то, что было уничто­жено в продол­же­ние многих лет тяже­лого для Вашей семьи стра­да­ния.

Покор­нейше Вас, мило­сти­вый госу­дарь, прошу в непро­дол­жи­тель­ное время почтить меня на это письмо поло­жи­тель­ным отве­том, кото­рый должен будет послу­жить мне руко­вод­ством для даль­ней­шего направ­ле­ния этого дела.

Примите увере­ния в совер­шен­ном моем к Вашему Превос­хо­ди­тель­ству почте­нии и предан­но­сти.

К. Кноп.
Одесса, 5 апреля 1870 г.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 100 (2 эксп., 1870 г.). Д. 187. Л. 44–48 об.


Перевод письма доктора Эргардта начальнику жандармского управления г. Одессы подполковнику Кнопу от 14 марта 1870 г.

Много­ува­жа­е­мый подпол­ков­ник!

Вы требу­ете от меня объяс­не­ние отно­си­тельно болез­нен­ного состо­я­ния г-жи Айва­зов­ской, а в особен­но­сти, отно­си­тельно её жизни и отно­ше­ний с мужем.

Я поль­зо­вал жену профес­сора Айва­зов­ского в продол­же­ние восьми лет. В тече­ние этого времени она поль­зо­ва­лась также у Коха, Грин­вальда, Скан­цони и друг[их] непо­сред­ственно или же посред­ством пись­мен­ных консуль­та­ций. Г-жа Айва­зов­ская за это время пере­несла страш­ней­шие женские болезни со всеми их муче­ни­ями и кото­рые проис­хо­дили от родов и чрез­мер­ных поло­вых напря­же­ний.

Боль­ная пере­но­сила неопи­сы­ва­е­мые стра­да­ния. Но при малей­шем улуч­ше­нии её здоро­вья болезнь возоб­нов­ля­лась чрез нрав­ствен­ные влия­ния, кото­рые она имела терпеть со стороны своего мужа. В таких случаях болезнь каждый раз усили­ва­лась, так как к ней присо­еди­ня­лись ещё все только мысли­мые нерв­ные услож­не­ния. Часто г-жа Айва­зов­ская жало­ва­лась на насиль­ствен­ные поступки с ней её мужа и часто она носила на теле синие пятна, кото­рые всегда удосто­ве­ряли конту­зию. Впослед­ствии таких сцен она часто бывала пара­ли­зо­вана. Одна­жды впослед­ствии грубого обра­ще­ния, кото­рому я нередко, в каче­стве домаш­него врача, бывал свиде­те­лем, она полу­чила вывих сустава руки. Сестра моя одна­жды спасла г-жу Айва­зов­скую из рук её мужа, кото­рый схва­тил её за горло, и следы от этого оста­ва­лись видны много дней. Я слышал, что он в присут­ствии посто­рон­них лиц толкал её иногда так, что она от этого харкала кровью.

Для оправ­да­ния подоб­ных грубо­стей и от злости, что боль­ная женщина не была в состо­я­нии удовле­тво­рить его стра­стям, он разыг­ры­вал роль ревни­вого и не стыдился не только позо­рить в присут­ствии доче­рей честь их матери, но обви­нял даже то меня, то других в том, что мы любов­ники женщины, кото­рая не только тогда, но и до сих пор нахо­дится в болез­нен­ном состо­я­нии, кото­рое само по себе делает невоз­мож­ным всякое плот­ское удовле­тво­ре­ние.

Вопи­ю­щая неспра­вед­ли­вость, кото­рую г-жа Айва­зов­ская пере­но­сила от своего мужа, проис­хо­дила всегда в присут­ствии детей и довольно часто они были все вместе выго­ня­емы из дома.

Всё это привело к тому, что дети боятся отца, дрожат пред ним и живут в посто­ян­ной боязни за свою мать, кото­рую более всего любят и уважают и благо­да­рят за данное им с трудом, несмотря на огор­че­ния, стра­да­ния и свою болезнь, воспи­та­ние.

Подоб­ные с детства влия­ния повре­дили физи­че­скому разви­тию доче­рей, они все слабого сложе­ния, а стар­шая дочь, благо­даря этим несчаст­ным семей­ным отно­ше­ниям, поте­ряла здоро­вье, так как болезнь сердца и легких, нервоз­ного свой­ства, уже значи­тельно разви­лась. В более или менее продол­жи­тель­ном времени, следует ожидать разви­тие чахотки легких.

По моему убеж­де­нию, это семей­ство должно поль­зо­ваться совер­шен­ным спокой­ствием с тем, чтобы неиз­ле­чи­мая болезнь г-жи Айва­зов­ской не была бы вновь возбуж­да­ема для новых стра­да­ний; точно также и дети, чтобы дать сгла­диться впечат­ле­ниям юноше­ства, дабы они могли, при совер­шен­ном спокой­ствии набрать силы для даль­ней­шего телес­ного разви­тия.

Если Вы, много­ува­жа­е­мый г. подпол­ков­ник потре­бо­вали бы описа­ние болезни, то я готов доста­вить Вам тако­вое о всём ходе болезни, даже с рисун­ками, кото­рые тогда же были сняты с натуры, из кото­рых Вам можно будет усмот­реть невы­ра­зи­мые муче­ния, и [Вы] будете удив­лены тому, что эта женщина вообще ещё жива.

Имею честь быть с уваже­нием предан­ный,
Ф. Эргардт.

Пере­во­дил: подпол­ков­ник Кноп.

Его высо­ко­бла­го­ро­дию
Г. подпол­ков­нику Кнопу
Одесса, 14 марта 1870 г.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 100 (2 эксп., 1870 г.). Д. 187. Л. 41–43.

Поделиться