Кровавый Первомай 1993-го. Воспоминания современника

В памяти совет­ских поко­ле­ний Перво­май во второй поло­вине XX века превра­тился в офици­аль­ный весен­ний празд­ник с демон­стра­ци­ями и выход­ными днями. Такой же акцент, но теперь уже с упро­щён­ной, неком­му­ни­сти­че­ской рито­ри­кой, присут­ствует в «Празд­нике весны и труда» и сего­дня. Но в начале 1990-х годов, между позд­ним совет­ским и новым россий­ским офици­о­зом, 1-го мая давало возмож­ность гром­кого и действи­тельно массо­вого поли­ти­че­ского выска­зы­ва­ния.

Такой возмож­но­стью восполь­зо­ва­лись оппо­зи­ци­он­ные прези­денту Ельцину силы весной 1993 года. Собы­тия 1 мая в Москве часто назы­вают «крова­вым Перво­маем». Возможно, он действи­тельно стал самым крова­вым за всю исто­рию России. VATNISTAN публи­кует фраг­мент из подроб­ных воспо­ми­на­ний участ­ника демон­стра­ции Миха­ила Ильина «Три дня в мае». Публи­ка­ция допол­нена фото­гра­фи­ями и видео­за­пи­сями из разных источ­ни­ков.


Мы всегда соби­ра­лись здесь 7 ноября и 1 мая, чтобы колон­ной пройти на Крас­ную площадь или на Манеж­ную. Именно здесь я впер­вые вышел вместе со всеми 7 ноября 1991 года, когда каза­лось, что всё уже поте­ряно, и никто из нас не знал, чем закон­чится этот марш. В тот день нас было 40 тысяч, тех, кто решил выйти на улицу не смотря ни на что, чтобы пока­зать, что есть ещё те, кто не смирился.

И никто не встал у нас на пути…

В 1992 мы тоже дважды шли отсюда, и ни разу не было ника­ких инци­ден­тов. Три машины ГАИ впереди, неболь­шие патрули по бокам — и всё. И ни разу — ни одного битого стекла, ни оцара­пан­ного носа.

Но сего­дня!.. Поли­цей­ские силы числен­но­стью до 15 тысяч пере­крыли проход к центру города и в обе стороны по Садо­вому кольцу. Их плот­ные шеренги, усилен­ные барри­ка­дами из тяже­лых грузо­ви­ков, укры­лись щитами и ощети­ни­лись дубин­ками. На Крым­ском мосту ряды щитов и касок свер­кали на солнце, напо­ми­ная леги­оны Красса, ожида­ю­щие воинов Спар­така. Открыт был лишь узкий проход на площадку перед Централь­ным домом худож­ни­ков, против входа в Парк куль­туры. Но площадка эта была оцеп­лена рядами ОМОНа с овчар­ками…

Что это?.. Разве сего­дня не госу­дар­ствен­ный празд­ник? Разве мы не уведо­мили власти зара­нее, как того требует закон? Почему здесь собаки? Мы что, уже преступ­ники?

Потом мы узнали, что нам в послед­ний момент «разре­шили» пройти маршем к Дому худож­ни­ков. Но ведь это — издёвка! 300 метров марш­рута — это меньше, чем наша колонна! И что там — митин­го­вать в кольце поли­ции и собак? Мы что — уже в зоне? Да ведь люди будут в ярости, малей­шая прово­ка­ция — и будет страш­ней­шее побо­ище и давка. Зали­тый кровью Крым­ский мост и плыву­щие по реке трупы…

Нас около 25 тысяч. Люди, кото­рых ежедневно унижают и оскорб­ляют, крича через холуй­ские СМИ: совки, быдло, фаши­сты! Люди, кото­рых лишили Родины, обобрали и ежедневно плюют им в лицо… Они терпят день за днём, стис­нув зубы. И вот — их день, их празд­ник. Они пришли с детьми и с цветами. И в этот святой для них день 1 мая им снова плюнули в лицо. Есть предел униже­ния, кото­рый чело­век может стер­петь. Потом следует взрыв.

Но мы пришли на празд­ник, а не драться с ними.

— Това­рищи! — гово­рит Анпи­лов (Виктор Анпи­лов, лидер «Трудо­вой России», был одним из орга­ни­за­то­ров демон­стра­ции. — Ред.). — Их слиш­ком много, чтобы идти на прорыв. Не будем портить себе празд­ник. Пойдём на Ленин­ские горы, на смот­ро­вую площадку, там никто не скажет, что мы кому-то поме­шали, и вид там прекрас­ный.

Виктор Анпи­лов

Это обидно — уходить. Но мы знаем, на что они способны. В 1992 они уже изби­вали людей на Твер­ской 23 февраля и 22 июня на проспекте Мира и в Остан­кино, где неко­то­рые после этого пропали без вести…

Люди повер­ну­лись спиной к поли­цей­ским шерен­гам и двину­лись по Ленин­скому проспекту, движе­ние по кото­рому было пере­крыто, в сторону Калуж­ской заставы. И здесь я увидел то, чего не бывало раньше. В нашей колонне за первыми двумя шерен­гами люди всегда ходили без всякого строя. Но сего­дня, унижен­ные и оскорб­лен­ные, они сами, без команд, стали выстра­и­ваться цепями. И уже не празд­нич­ная толпа, а боевая колонна двину­лась по проспекту. Под марш защит­ни­ков Москвы 1941 года…

Это надо испы­тать на себе. Я впер­вые видел эту девочку в кожа­ной куртке слева от меня и старика-вете­рана справа, и этих женщин в цепи перед нашей, но я знал, что мы — Това­рищи, мы — одно целое.

Репро­дук­тор на грузо­вике в голове колонны заиг­рал что-то празд­нич­ное, майское, и дети сидели на плечах отцов, как одна­жды сидел я сам на Крас­ной площади. Мы ещё не знали, что сего­дня — день «Варша­вянки»…

Мы ещё не знали, что, когда колонна ушла с Октябрь­ской площади, ОМОН хотел погнаться за нами на грузо­ви­ках, но 300 наших това­ри­щей пере­крыли своими телами мосто­вую за нашей спиной, не пропу­стив кара­те­лей, как те ни топтали их сапо­гами. Тогда машины рвану­лись в обход, по Шабо­ловке.

Когда мы прошли поло­вину пути до площади Гага­рина, из дина­мика раздался тревож­ный голос:

— Това­рищи! Впереди пере­го­ра­жи­вают улицу! Шире шаг, попро­буем проско­чить!

Но слиш­ком много детей и пожи­лых в колонне, мы не можем быст­рее, нам не суждено проско­чить…

— Впереди барри­када! — разда­лось из дина­мика через несколько минут.

— Женщины и дети, отой­дите в тыл! Мужчины — вперёд!

— Идите, сынки! — тихо гово­рит пожи­лая женщина рядом со мной и я выхожу вперёд — туда, куда один за другим устрем­ля­ются те, кто считает себя мужчи­ной.

Терпеть не могу драки. Мне не по себе, когда на моих глазах кого-то бьют. Но не шагнуть вперёд — как?! В этот миг на меня смот­рели не только те, кто был рядом, в колонне. Очень многие взгля­нули на меня в этот миг. <…> Отец моего брата и сестры, погиб­ший в 1942 под Кали­ни­ном, когда подни­мал в атаку бата­льон, комис­са­ром кото­рого был. И многие, многие другие — те, кого я знал, те, о ком я только слышал или читал, и те, кого я создал сам в моих книгах. Как я мог под этими взгля­дами не шагнуть вперёд — туда, где перед барри­ка­дой из трёх рядов тяжё­лых грузо­ви­ков замерла прикры­тая щитами и касками поли­цей­ская цепь? Посту­пить иначе озна­чало — предать. Всех и себя самого.

Первая в моей жизни барри­када, кото­рую надо взять. И над ней — транс­па­рант: «С ПРАЗДНИКОМ, ДОРОГИЕ РОССИЯНЕ!»

Эти сволочи рассчи­тали всё — это оказа­лось послед­ней каплей, пере­пол­нив­шей чашу терпе­ния.

Впереди — узна­ва­е­мые Эдуард Лимо­нов и Егор Летов

Сцепив­шись локтями, мы цепями шли на барри­каду, скан­ди­руя:

— По-зор! По-зор! По-зор!

Я был в четвёр­той цепи на правом фланге. Оста­ва­лась ещё надежда, что они рассту­пятся, как 23 апреля, ведь их не так много — всего один ряд…

Но они не рассту­пи­лись. Наша первая цепь ударила в них грудью. Тут же взви­лись дубинки и в первый раз услы­шал я грохот щитов и дуби­нок в руко­паш­ной схватке.

Чёрт возьми, надо снять очки! В карман их!

Ага, их цепь уже прорвана, один из наших уже на барри­каде, машет мне рукой — давай сюда! Взобрав­шись в кузов трей­лера, помо­гаю влезть ещё кому-то. У кузова внизу ещё дерутся. Над бортом взле­тает дубинка. Захват сверху, подо­гнув колени! А теперь — выпря­миться. Тот, внизу, сопро­тив­ля­ется.

— От-дай! — сквозь стис­ну­тые зубы («таможня не даёт „добро“!») — и дубинка в моих руках. Отдаю её соседу и обора­чи­ва­юсь, чтобы взгля­нуть, что там впереди, за барри­ка­дой.

И тут у меня темнеет в глазах. Впереди — ряд за рядом щиты и каски, мост через желез­ную дорогу — сплош­ная барри­када из десят­ков грузо­ви­ков, перед ней и за ней — тысячи касок, а дальше — снова каски и барри­када… Их не меньше диви­зии. Здесь прой­дут только танки… Эти сволочи рассчи­тали всё — дали нам втянуться в бой и теперь людей уже не оста­но­вишь. И это пустое место за барри­ка­дой — 100 метров до первых рядов ОМОНа — чтобы здесь все силы обру­шить на самых актив­ных — наш аван­гард…

Но теперь уже ничего не изме­нить, люди не отсту­пят. Потому что они Люди.

Защит­ни­ков барри­кады оттес­няют, разору­жая, на фланги, и они, уже мирно смешав­шись со штур­му­ю­щими, уныло отсту­пают через проходы у стен домов. Наши гово­рят им сочув­ственно:

— Не серди­тесь, мужики, мы же с вами пони­маем — вас просто подста­вили!

Те печально взды­хают — это простые мили­ци­о­неры, не ОМОН, им самим, видно, всё это попе­рек горла.

— Одол­жил бы каску, — говорю я одному из них. Тот только печально машет рукой.

Пере­ле­зая через грузо­вики, люди накап­ли­ва­ются за барри­ка­дой. В основ­ном это мужчины, но есть и пожи­лые женщины, хоть их и просили не лезть вперёд.

Разда­ётся грохот. ОМОН, стуча дубин­ками о щиты, выдви­га­ется вперёд, закры­вая выход на площадь. Женщины идут ему навстречу, пыта­ясь убедить, что негоже изде­ваться над людьми в их празд­ник. Иду вместе с ними — может, удастся убедить этих медно­го­ло­вых…

С таким же успе­хом можно было взывать к сове­сти фонар­ных стол­бов. На всю жизнь я запом­нил лицо их лейте­нанта — лицо робота и убийцы.

В конце концов я достаю рубль и в серд­цах леплю его им на щит — в оплату трудов по охране воров от народа. И тут проис­хо­дит взрыв.

Видимо, именно в этот миг внед­рен­ные в наши ряды прово­ка­торы МВД (что дока­зано) инсце­ни­ро­вали атаку на ОМОН — солдаты вдруг словно сорва­лись с цепей. Стояв­ших рядом со мной женщин просто смело, а на меня обру­ши­лись четверо. От первого я укло­нился, но они взяли меня в кольцо — тот лейте­нант и ещё трое. С четы­рех сторон обру­ши­лись дубинки и сапоги. К счастью, один из первых ударов — по затылку слева — отклю­чил разом все боле­вые ощуще­ния. Поэтому, когда врезали по селе­зёнке и левой почке, особой боли я не ощутил. Можно было, конечно, попро­бо­вать удрать, но мне и в голову не пришло, что я могу себе позво­лить отсту­пить перед этими подон­ками. И ника­кой это был не геро­изм — просто я не мог посту­пить иначе.

Им удалось сбить меня с ног. Пере­ка­ты­ва­ясь по асфальту, я старался прикрыться от их дуби­нок и сапог. Левая рука, плечо и бок были потом всех цветов радуги.

Нако­нец они броси­лись на кого-то ещё. Вернув­шись к своим рядам, я присел на подокон­ник, вертя голо­вой, в кото­рой гудело, как в чане. Женщины смот­рели на меня с немым ужасом.

Гул поне­многу утих. А чего я, собственно, расселся? Вон наши парни выка­ты­вают из барри­кады само­свал. Встать, стар­ший лейте­нант! Ведь это бой! Вперёд!

Десятки рук вцеп­ля­ются в само­свал и катят его — тара­ном на напи­ра­ю­щих кара­те­лей. Вперёд! Вперёд! И они шара­ха­ются от нас!

Еще один грузо­вик. Вперёд!!! И снова мы их отбра­сы­ваем!

Нако­нец в барри­каде проде­лан проход, колонна начи­нает втяги­ваться в него. И тут на неё обру­ши­ва­ется силь­ней­ший удар. Солдаты разом броса­ются вперёд, круша направо и налево, разби­вая головы самым безза­щит­ным — стари­кам и женщи­нам. Ревя мото­ром, выдви­га­ется водо­мёт и через мою голову в проем барри­кады бьёт струя воды и пены.

Колонна прихо­дит в ярость. В ход идет всё, что попа­да­ется под руку — гаеч­ные ключи и цепи из грузо­ви­ков, лежа­щая в их кузо­вах сталь­ная арма­тура — её уложили туда зара­нее эти мерзавцы, заявив потом, что всё это мы принесли с собой. Как и коробки с подшип­ни­ками — я сам видел их в кузове одной из машин.

Женщины и дети кину­лись во дворы, в Нескуч­ный сад — найти хоть что-нибудь для мужчин. Сучья, камни, кирпичи, взло­ман­ный голыми руками асфальт и обли­цо­воч­ная плитка — после боя проспект был зава­лен ими так, что было объяв­лено, что нам это, мол, подво­зили грузо­ви­ками. Это по ими же пере­кры­тым улицам?!

Фото амери­кан­ского журна­ли­ста Люсьена Перкинса

Плечо ломит всё силь­нее. Отхожу на тротуар, заби­ра­юсь на капот грузо­вика и смотрю…

Четверо подон­ков в касках бьют дубин­ками по голове старика. На лицах их злоба и азарт.

— Что же вы дела­ете, него­дяи! — кричит им стоя­щая на бампере рядом со мной девушка в замше­вой куртке. В ответ её бьют по ногам.

— Сволочи! — плачет девчонка, пыта­ясь оторвать антенну, чтобы драться этим прути­ком.

— Эх, девушка, — говорю я, — разве их этим прой­мёшь. Был бы АКМ…

Но АКМа нет. Гремят дубинки и щиты, летят во все стороны кирпичи и подшип­ники, ревёт водо­мёт, стелется дым от горя­щего грузо­вика, на асфальте — камни, вода, кровь…

Что это? Где мы? Какой нынче год?..

Подо мной поджи­гают грузо­вик. ОМОН уже почти добрался до моих ног. Одной рукой с ними много не наво­ю­ешь. Обогнув машину вдоль стены дома, захожу им в тыл. В подво­ротне ещё десятка полтора таких же выве­ден­ных из строя. Рядом — не менее растер­зан­ный взвод мили­ции, вместе с нами обал­дело наблю­дает продол­жа­ю­ще­еся побо­ище.

В подво­ротню ведут окро­вав­лен­ных ране­ных. Кажется, я боялся крови. 1000 лет назад. Ране­ные не кричат, только требует каждый, чтобы первому помогли не ему, а другим.

Через двор возвра­ща­юсь в колонну.

Бой продол­жа­ется. Нас теснят, но опро­ки­нуть и погнать — не могут! Колонна всё время контр­ата­ками отбра­сы­вает напи­ра­ю­щий ОМОН.

Им так и не удалось разгро­мить нас и опро­ки­нуть! Собаки? Вот зачем им были собаки — пресле­до­вать бегу­щих! Но никто не побе­жал перед этой своло­чью! Никто! Нас всего лишь оттес­нили на сотню метров.

В конце концов они отошли к своей барри­каде и начали её восста­нав­ли­вать, прида­вив при этом насмерть одного из своих, тут же объяв­лен­ного нашей жерт­вой и муче­ни­ком.

А колонна собра­лась вокруг своего грузо­вика и запела:

Вста­вай, страна огром­ная,
Вста­вай на смерт­ный бой!..

Митинг провели тут же, на поле боя. Никто не чувство­вал себя побеж­дён­ным. Даже ране­ные не стонали от боли. На многих лицах были счаст­ли­вые улыбки. Здесь, сража­ясь, мы впер­вые за много меся­цев были Свобод­ными Людьми!

Потом, уже в метро, на пере­ходе, всё вдруг исчезло и в себя я пришел, лёжа ничком на полу — кто-то щупал мой пульс — жив ли я. Жив. Просто отклю­чился.

Это был наш первый бой. До этого они просто изби­вали нас. А здесь… Инже­неры и рабо­чие, препо­да­ва­тели и ученые, студенты и офицеры, моло­дые и пожи­лые — они с такой яростью шли в бой, с непо­кры­тыми голо­вами — под дубинки и водо­мёты, отни­мая у врага оружие и щиты, выры­вая из рядов врага солдата за солда­том, срывая с них каски и броне­жи­леты, что видав­шие виды иностран­ные репор­теры были потря­сены. Это был не разгон демон­стра­ции — это был Бой! Эти люди пока­зали, что такое Народ.

Пять меся­цев спустя они точно также шагнули под пули…

За этот первый бой власти выста­вили нам счёт: 150 щитов, 110 дуби­нок, 90 касок, 60 броне­жи­ле­тов. Да, трофеи у нас были. Плюс 200 солдат против­ника, кото­рые «полу­чили своё». Впро­чем, им зачли все цара­пины…

Наши потери — 600 только тех, кто обра­тился за помо­щью, не считая трёх убитых, чьи тела МВД увезло и спря­тало, и сотен тех, кто, как я, не обра­тился к врачам. Меня навер­няка засняли при штурме барри­кады — камеры были со всех сторон, даже на балко­нах и крышах — и я отнюдь не рвался в их лапы. Теле­ви­де­ние потом неделю крутило кадры боя, призы­вая доно­сить на всех «боеви­ков», кото­рых опознают. При этом всё было смон­ти­ро­вано так, словно мы пошли в атаку ни с того, ни с сего.


Фраг­мент из ток-шоу «Крас­ный квад­рат» с обсуж­де­нием собы­тий 1 мая 1993 года

Можно ли было избе­жать боя? Да — будь у нас хорошо орга­ни­зо­ван­ная и управ­ля­е­мая колонна, тогда можно было бы обойти их через Нескуч­ный сад и набе­реж­ную. Хотя потом они могли обло­жить нас по всем прави­лам и на Ленин­ских горах. Но вот что было невоз­можно — это поко­риться им и отсту­пить. Если бы мы поко­ри­лись — это была бы послед­няя демон­стра­ция, конец всякого Сопро­тив­ле­ния. Но мы не отсту­пили.

Да, это был первый наш бой. И они не смогли побе­дить нас.


Воспо­ми­на­ния взяты с сайта «Октябрь­ское восста­ние 1993 года».

Читайте также наш мате­риал «Пред­чув­ствие граж­дан­ской войны. Октябрь 1993-го на экране».

Поделиться