Борис Ельцин как глава Москвы и его скандальная речь

Карьера первого прези­дента России Бориса Ельцина нача­лась в Сверд­лов­ске — почти 10 лет он был первым секре­та­рём Сверд­лов­ского обкома КПСС, то есть факти­че­ски руко­во­ди­те­лем обла­сти. В Сверд­лов­ске ему удалось решить много проблем: улуч­шить снаб­же­ние города продук­тами пита­ния, отме­нить талоны на молоко, уско­рить стро­и­тель­ство новых птице­фаб­рик и ферм. Однако этого было недо­ста­точно для амби­ци­оз­ного поли­тика. Заслуги не оста­лись неза­ме­чен­ными, и в 1985 году 54-летнего Ельцина пере­во­дят в Москву. Каким же обра­зом провин­ци­аль­ный партий­ный деятель за несколько лет превра­тился в поли­тика обще­рос­сий­ского масштаба?


Первая должность Ельцина в Москве

Ельцин, ещё рабо­тая первым секре­та­рём Сверд­лов­ского обкома партии, крити­ко­вал послед­ние годы прав­ле­ния Бреж­нева (когда того, правда, уже не было на свете). Нельзя сказать, что Борис Нико­ла­е­вич был очень смелым и совсем не волно­вался: первые выступ­ле­ния он читал по бумажке, нередко споты­кался и часто пил воду. Но этого хватило, чтобы прослыть членом партии «нового поко­ле­ния» и привлечь внима­ние Горба­чёва.

В апреле 1985 года Ельцин полу­чил первый пост в Москве — возгла­вил отдел стро­и­тель­ства ЦК КПСС. Уже в июне того же года его изби­рают первым секре­та­рём Москов­ского город­ского коми­тета (МГК) КПСС. Формально высшим долж­ност­ным лицом в горо­дах счита­лись пред­се­да­тели испол­ни­тель­ных коми­те­тов город­ского совета народ­ных депу­та­тов, но факти­че­ски горо­дом управ­лял первый секре­тарь город­ского коми­тета партии. Одним словом, Ельцин на корот­кий период стал главой столицы и сосре­до­то­чил в своих руках масштаб­ные полно­мо­чия. Впро­чем, и ответ­ствен­ность за реше­ния была значи­тель­ной.

Секре­тари всегда нахо­ди­лись на виду, а их ответ­ствен­ность распро­стра­ня­лась на все сферы жизни города. Задач же было немало:

  • выпол­не­ние планов всеми хозяй­ствен­ными струк­ту­рами города;
  • состо­я­ние здра­во­охра­не­ния, обра­зо­ва­ния, торговли, комму­наль­ного хозяй­ства, науки и прочих отрас­лей;
  • контроль за орга­нами право­по­рядка;
  • назна­че­ние и осво­бож­де­ние от долж­но­стей чинов­ни­ков и руко­во­ди­те­лей в партии и неко­то­рых ведом­ствах.

Первые секре­тари отве­чали за состо­я­ние города в целом и за любые проис­ше­ствия. Эту долж­ность можно срав­нить с совре­мен­ной долж­но­стью мэра.


Ельцин в роли московского «мэра»

Борис Нико­ла­е­вич попал в столицу без своей команды, поэтому вынуж­ден был соби­рать её на месте. Кадро­вый вопрос он решал жёстко: уволил многих работ­ни­ков партий­ного аппа­рата столицы и первых секре­та­рей райко­мов. Он пытался обно­вить управ­лен­че­ский аппа­рат и полу­чить в подчи­не­ние надёж­ных людей. На каждом засе­да­нии Ельцин осво­бож­дал от долж­но­сти в сред­нем по пять чинов­ни­ков разного ранга, вклю­чая руко­во­ди­те­лей сило­вых ведомств. Число секре­та­рей в москов­ском горкоме он сокра­тил с семи до шести. Однако сфор­ми­ро­вать свою команду не полу­чи­лось, всего через год с неболь­шим окажется, что поддержки в столице у Ельцина нет.

А у него были масштаб­ные планы по преоб­ра­зо­ва­нию столицы. Ельцин считал, что промыш­лен­ность нужно пере­не­сти за черту города, а внутри созда­вать потре­би­тель­скую и куль­тур­ную среду. Он даёт распо­ря­же­ние разра­бо­тать новый Гене­раль­ный план и вводит запрет на снос исто­ри­че­ских зданий.

Борис Ельцин высту­пает на встрече глав дипло­ма­ти­че­ских пред­ста­ви­тельств. 6 октября 1987 года

В 1986 году, после 39-летнего пере­рыва, возрож­дают тради­цию Дня города. Празд­но­ва­ние 1986 года было довольно скром­ным — прошло всего несколько продук­то­вых ярма­рок. 1987 год отме­тили более торже­ственно — демон­стра­цией с выступ­ле­нием Ельцина на Мавзо­лее, пара­дом ретро­ав­то­мо­би­лей и карна­валь­ных плат­форм, тема­ти­че­скими баржами на Москве-реке («Москва — город пяти морей», «Москва — куль­тур­ный центр»), концер­тами и фести­ва­лями.

Столич­ная жизнь действи­тельно оживи­лась. Акти­ви­зи­ро­ва­лись поставки продук­тов из обла­стей и респуб­лик: на 1987 год Ельцин запро­сил у Укра­ины миллион молоч­ных поро­сят для Москвы. Часто лично участ­во­вал в провер­ках скла­дов и мага­зи­нов.

Отдель­ного упоми­на­ния стоит «борьба с приви­ле­ги­ями». Пове­де­ние Ельцина сильно отли­ча­лось от манеры вести себя у других высо­ко­по­став­лен­ных членов партии. Он демон­стра­тивно «был с наро­дом»: по городу пере­дви­гался на обще­ствен­ном транс­порте, на приём к тера­певту ходил в район­ную поли­кли­нику, поку­пал продукты в тех же мага­зи­нах, что и обыч­ные граж­дане.

Евге­ний Кисе­лёв вспо­ми­нал:

«…Вскоре одна моя коллега — дама весьма солид­ная и отнюдь не склон­ная верить слухам — ворва­лась утром в редак­цию чрез­вы­чайно возбуж­дён­ная со словами: „Я только что видела Ельцина в трол­лей­бусе!“. Из её сбив­чи­вого рассказа выяс­ни­лось, что она случайно знала Ельцина в лицо, более того, слышала, что живёт он в доме непо­да­леку от Бело­рус­ского вокзала. „Еду я на 20-м трол­лей­бусе по улице Горь­кого (так тогда ещё назы­ва­лась Твер­ская), — продол­жала она, — и на первой оста­новке после Бело­рус­ского входит высо­кий такой, солид­ный мужчина, седо­ва­тый, я сразу поду­мала: „Как он на Ельцина похож!“ Смотрю на него, смотрю и думаю: „А ведь это Ельцин и есть“. Когда я собра­лась выхо­дить, не удер­жа­лась, подо­шла к нему, благо стоял он на задней площадке возле двери, и шёпо­том спра­ши­ваю: „Простите, пожа­луй­ста, а вы тут у нас случайно не Ельци­ным рабо­та­ете?“. Он смот­рит на меня хитро и тоном заго­вор­щика, тоже шёпо­том, отве­чает: „Но об этом никому ни слова„».

Сейчас такое пове­де­ние чинов­ни­ков воспри­ни­ма­ется как попу­лизм, но для моск­ви­чей в 80-е это было в новинку. Партий­ная элита всегда отде­ляла себя от «обыч­ных граж­дан», пере­дви­га­лась на личных авто­мо­би­лях и заку­па­лась в особых мага­зи­нах. Ельцин само­сто­я­тельно, без полит­тех­но­ло­гов, приду­мав­ший, как сбли­зиться с людьми, быстро стал народ­ным героем.

Из его интер­вью:

— А вот сего­дня вы ехали на работу в гости­ницу «Москва» на трол­лей­бусе…
— Ну, бывает, конечно… Но в трол­лей­бусе я не один, я там с наро­дом, не страшно.

Критики, правда, утвер­ждали, что в авто­бусы Ельцин пере­са­жи­вался из личного авто­мо­биля за одну-две оста­новки до места назна­че­ния, а в поли­кли­нике побы­вал всего дважды. В любом случае он резко отли­чался от коллег по партии. Актив­ный, лёгкий на подъём, рабо­то­спо­соб­ный. Носил тёмный костюм свобод­ного кроя. Его прямо­ли­ней­ность, а нередко даже агрес­сив­ность, пугали партий­ную элиту и в итоге поме­шали его продви­же­нию по карьер­ной лест­нице. Уже тогда, впро­чем, распро­стра­ня­лись слухи о его болез­нен­ном пристра­стии к алко­голю и неустой­чи­вой психике. Позже, после знаме­ни­той речи, Ельцина раскри­ти­куют за пока­зуш­ный стиль руко­вод­ства в Москве.


Скандальная речь: «Я неудобен и понимаю это»

Более всего москов­ский период работы Ельцина запом­нился речью, кото­рую он произ­нёс на засе­да­нии Пленума ЦК КПСС. Борис Нико­ла­е­вич всегда критично отзы­вался о работе коллег, публично обви­нял их в консер­ва­тив­но­сти, неэнер­гич­но­сти и неэф­фек­тив­ной работе. Куль­ми­на­цией этого стала скан­даль­ная речь 21 октября 1987 года.

Борис Ельцин высту­пает на ХIХ Всесо­юз­ной конфе­рен­ции КПСС

Веро­ятно, глав­ная причина, почему Ельцин вдруг решил напря­мую резко крити­ко­вать руко­вод­ство партии — личная обида на то, что его избра­ние членом Полит­бюро затя­ну­лось на два года. Ухуд­шала поло­же­ние острая критика, с кото­рой ему регу­лярно прихо­ди­лось стал­ки­ваться. Собы­тия разви­ва­лись так…

В этот день в Москве было аномально туманно. Пленум собрался по формаль­ному поводу: обсу­дить празд­но­ва­ние 70-летия Октябрь­ской рево­лю­ции. Ничего приме­ча­тель­ного не ожида­лось, пока вдруг ближе к концу засе­да­ния Ельцин не поднял руку и не попро­сил высту­пить. Позже он расска­зы­вал, что не гото­вил ника­кой речи специ­ально, а все тезисы, кото­рые хотел озву­чить, запи­сал на малень­ком листочке бумаги.

Ельцин начал с того, что «полно­стью поддер­жи­вает» доклад гене­раль­ного секре­таря — так было принято — но считает, что работу партии нужно пере­стра­и­вать. Он заявил: «Надо на этот раз подойти, может быть, более осто­рожно к срокам провоз­гла­ше­ния и реаль­ных итогов пере­стройки в следу­ю­щие два года». Призыв «всё время прини­мать поменьше доку­мен­тов и при этом прини­мать их посто­янно больше», по его словам, вызы­вал на местах «какое-то неве­рие в эти поста­нов­ле­ния». Он отме­тил, что партий­ная власть сосре­до­то­чена в руках одного чело­века, а потому он ограж­дён от всякой критики. Ельцин гово­рил, что сложив­ша­яся обста­новка приве­дёт к новому культу лично­сти, потому что многие слиш­ком хвалят, «славо­сло­вят» гене­раль­ного секре­таря.

Ельцин пожа­ло­вался, что к нему отно­сятся пред­взято: «В послед­нее время у меня не ладятся отно­ше­ния с Лига­чё­вым. Ко мне приди­ра­ются и необъ­ек­тивно оцени­вают мою работу». В завер­ше­нии речи он попро­сил осво­бо­дить его от долж­но­сти канди­дата в члены Полит­бюро и поста секре­таря (правда, со второго поста на момент выступ­ле­ния его уже сняли нака­нуне).

Инте­ресно, что Ельцин так остро выска­зы­вался не впер­вые: за месяц до выступ­ле­ния на Пленуме он напи­сал письмо Горба­чёву, где обозна­чил все эти тезисы и попро­сил снять себя с поста первого секре­таря Москов­ского отде­ле­ния и исклю­чить из канди­да­тов в члены Полит­бюро. Но Горба­чёв не отве­тил на письмо, потому что, по его словам, в этот период был на отдыхе в Крыму.

После высту­пили ещё 12 чело­век. Все крити­ко­вали Ельцина. Моск­вичи назы­вали его стиль работы «пока­зуш­ным», другие пожа­ло­ва­лись, что к нему на приём невоз­можно попасть, а пред­ста­ви­тели Укра­ины ругали первого секре­таря за требо­ва­ния много­кратно увели­чить поставки мяса. Ельцин не встре­тил сочув­ствия и пони­ма­ния среди коллег по партии. Они расце­нили речь, как преда­тель­ский удар в спину нака­нуне 70-летия рево­лю­ции и как наме­ре­ние внести раскол между москов­ским и централь­ным аппа­ра­том КПСС.


Реакция партии и общества

На следу­ю­щий день газета «Правда» вышла с сухим отчё­том о засе­да­нии, в кото­ром ни слова не было о выступ­ле­нии Ельцина. Ему это не понра­ви­лось и, по одной из версий, через самиз­дат, с помо­щью сподвиж­ни­ков, он распро­стра­нил копию своей речи в Москве. Офици­аль­ной инфор­ма­ции не было. Молчали даже прогрес­сив­ные «Огонёк» и «Москов­ские ново­сти». Вторые только спустя месяц после выступ­ле­ния напе­ча­тали колонку Гаври­ила Попова, где автор довольно абстрактно рассуж­дал о поли­ти­че­ской борьбе.

Но, вопреки всему, о скан­даль­ной речи вскоре заго­во­рила вся Москва.

Распро­стра­не­ние через пере­пе­ча­тан­ные вруч­ную копии привело к тому, что текст речи посто­янно обрас­тал новыми дета­лями: более ради­каль­ными оцен­ками и прямой крити­кой руко­вод­ства партии. Отсут­ствие офици­аль­ной стено­граммы привело к тому, что в речь первого секре­таря вкла­ды­вали то, что обсуж­дали на кухнях, и то, что давно хотели услы­шать на офици­аль­ном уровне. В неко­то­рых версиях Ельцин пред­ста­вал отча­ян­ным борцом против «дикта­туры партии». В действи­тель­но­сти он гово­рил весьма акку­ратно (это хорошо слышно на ауди­о­за­писи), но самиз­да­тов­ские версии напол­ни­лись вымыш­лен­ными эмоци­о­наль­ными оцен­ками и дерз­кими коммен­та­ри­ями: «Не надо, това­рищ Лига­чёв, на меня кричать и поучать меня не надо. Нет, я не маль­чишка» или «Я вынуж­ден просить Полит­бюро изба­вить меня от мелоч­ной опеки Раисы Макси­мовны, от её почти ежеднев­ных звон­ков и наго­няев».

Можете и сами срав­нить два разных вари­анта речи, кото­рые распро­стра­ня­лись по рукам в то время:

Выступ­ле­ние вызвало в обще­стве самые разные реак­ции. Исто­рик Алек­сандр Шубин вспо­ми­нал:

«В оппо­зи­ци­он­ной среде разго­ре­лись бурные дискус­сии о том, можно ли поддер­жи­вать высо­кого аппа­рат­чика в борьбе с руко­вод­ством партии. Я считал, что этого делать нельзя: поддер­жи­вать опаль­ного боярина было не в наших прин­ци­пах, кроме того, было неиз­вестно, что он сказал. Но я считал нужным поддер­жать укреп­ле­ние граж­дан­ского обще­ства и демо­кра­ти­че­ских норм, потре­бо­вать опуб­ли­ко­вать стено­грамму пленума».

Журна­лист Борис Минаев отме­чал:

«Ельцин был для меня частью Полит­бюро, партий­ной элиты. Мы знали, что он пыта­ется нала­дить торговлю, решить хоть какие-то проблемы. Но всё равно это был шок, многие деся­ти­ле­тия до него ника­ких откры­тых выступ­ле­ний против линии партии на плену­мах и съез­дах не было».

Были и те, кто поддер­жи­вал Ельцина. Редак­тор инфор­ма­ци­он­ного агент­ства «Пано­рама», Григо­рий Бело­нуч­кин вспо­ми­нал:

«Есть он — правиль­ный, чест­ный, а есть нечест­ные комму­ни­сты… Из одних офици­аль­ных источ­ни­ков было ясно, что Ельцина пресле­дуют за критику. Появи­лось жела­ние засту­питься за Ельцина. Но я никак не мог этого сделать — разве что в письме домой напи­сал, что этот пленум вызы­вает груст­ные ассо­ци­а­ции с 1927 годом, когда Троц­кого и Зино­вьева захло­пы­вали и в конце концов исклю­чили из партии».

Андрей Исаев (в 1980-е участ­ник несколь­ких социал-демо­кра­ти­че­ских и анар­хист­ских нефор­маль­ных объеди­не­ний, один из авто­ров совре­мен­ного Трудо­вого кодекса) считал, что Ельцина нужно поддер­жать, чтобы раско­лоть «моно­лит КПСС». В Москве и Сверд­лов­ске прошло несколько пике­тов в поддержку Ельцина. Реак­ция была и за рубе­жом. Газета «The New York Times» 29 октября 1987 года напи­сала:

«Госпо­дин Ельцин, бывший страст­ным сторон­ни­ком горба­чёв­ских попы­ток преоб­ра­зить совет­ское обще­ство, шоки­ро­вал Централь­ный коми­тет, заявив, что Горба­чёв выстра­и­вает культ лично­сти, кото­рый грозит подо­рвать его же собствен­ные программы. <…> Ельцин, по сведе­ниям, крити­ко­вал и второго чело­века в партии, Егора Лига­чёва, заявив, что у него не хватает сочув­ствия. В после­до­вав­шей за этим горя­чей дискус­сии Лига­чёв обви­нил Ельцина в том, что тот плохой управ­ле­нец, и заявил, что преду­пре­ждал о том, что глава москов­ского горкома не соот­вет­ствует своей долж­но­сти. Заме­ча­ния госпо­дина Лига­чёва выгля­дели пощё­чи­ной и госпо­дину Ельцину, и госпо­дину Горба­чёву».

Офици­аль­ная пресса отре­а­ги­рует 12 ноября: речь Ельцина признают ошибоч­ной, а его снятие с долж­но­сти — спра­вед­ли­вым «за круп­ные недо­статки, допу­щен­ные в руко­вод­стве москов­ской город­ской партий­ной орга­ни­за­цией».


Последствия: была ли попытка самоубийства?

На офици­аль­ном уровне все без исклю­че­ния признали слова Ельцина поли­ти­че­ски ошибоч­ными. Горба­чёв же и вовсе считал, что Бори­сом Нико­ла­е­ви­чем двигало не волне­ние за успехи пере­стройки, а личные амби­ции. По его мнению, в Ельцине «гово­рило уязв­лён­ное само­лю­бие». К тому же, по мнению Горба­чёва, тот плохо справ­лялся с ситу­а­цией в столице, не мог лави­ро­вать между инте­ре­сами разных групп и искал повод пока­зать себя в лучшем свете. В 2001 году в интер­вью на радио «Эхо Москвы» Горба­чёв вовсе признался, что жалеет, что «не отпра­вил его, в соот­вет­ствии со сложив­шейся в те времена прак­ти­кой, послом в какую-нибудь далё­кую афри­кан­скую или азиат­скую страну».

Письмо Ельцина Горба­чёву нака­нуне роко­вого пленума

В этот период Ельцин, несмотря на общую демо­кра­тич­ность, оста­ётся частью номен­кла­туры и не пред­став­ляет себя без неё. Поэтому он довольно быстро и сам признаёт свою речь «поли­ти­че­ски ошибоч­ной» и обра­ща­ется к Горба­чёву с прось­бой вернуть ему посты:

«Я остро пере­жи­ваю случив­ше­еся и прошу конфе­рен­цию отме­нить реше­ние пленума по этому вопросу. Если сочтёте возмож­ным отме­нить, тем самым реаби­ли­ти­ру­ете меня в глазах комму­ни­стов. И это не только личное, это будет в духе пере­стройки, это будет демо­кра­тично и, как мне кажется, помо­жет ей, доба­вив уверен­но­сти людям».

Это письмо Горба­чёв полу­чит 3 ноября. Генсек отве­тил теле­фон­ным звон­ком, содер­жа­ние кото­рого оста­ётся допод­линно неиз­вест­ным. Сам Михаил Серге­е­вич гово­рил, что пред­ла­гал пост зампреда Госстроя, а Ельцин — что Горба­чёв наме­кал на пенсию и прямо сказал, что больше не допу­стит его до поли­тики.

9 ноября произо­шло ещё одно зага­доч­ное и неод­но­знач­ное собы­тие: Ельцина нашли окро­вав­лен­ным в комнате отдыха МГК КПСС. Горба­чёв считал, что «Ельцин канце­ляр­скими ножни­цами симу­ли­ро­вал поку­ше­ние на само­убий­ство, по-другому оценить эти его действия было невоз­можно». Сам же Ельцин утвер­ждал, что кто-то ночью на улице совер­шил на него поку­ше­ние, а версия с само­убий­ством проти­во­ре­чит его харак­теру.

Ситу­а­ция, хоть и далась Ельцину тяжело, не сломила его. В январе 1988 года его назна­чат первым заме­сти­те­лем пред­се­да­теля Госстроя СССР — мини­стром СССР. Он продол­жит крити­ко­вать Лига­чёва и летом 1988-го пред­ло­жит выве­сти его из состава Полит­бюро, прямо говоря, что в застое вино­ват не только Бреж­нев, а вся партий­ная верхушка. Для разви­тия карьеры Ельцин выбе­рет новый путь и в марте 1989 года станет народ­ным депу­та­том СССР по Москве. За него прого­ло­со­вал 91,5% изби­ра­те­лей при явке в 90%. Поли­ти­че­ский путь буду­щего первого прези­дента России продол­жился, несмотря на серьёз­ное сопро­тив­ле­ние старых поли­ти­че­ских кругов.


Читайте также наш мате­риал «„Господи, благо­слови Америку!“, или Ельцин в Конгрессе США».

Поделиться