«Наше политическое восприятие такое же, что и у крестьян столетней давности»

Доцент кафедры исто­рии России XIX века – начала XX века истфака МГУ и доктор исто­ри­че­ских наук Фёдор Гайда входит в число глав­ных иссле­до­ва­те­лей пробле­ма­тики 1917 года. Фёдор Алек­сан­дро­вич — автор множе­ства науч­ных публи­ка­ций разных форма­тов. Его моно­гра­фия «Власть и обще­ствен­ность в России: диалог о пути поли­ти­че­ского разви­тия (1910 – 1917)» во многом объяс­няет, почему же произо­шла Русская рево­лю­ция. Исто­рик высту­пил в каче­стве науч­ного консуль­танта выставки «Код рево­лю­ции» в Музее совре­мен­ной исто­рии России, а также консуль­ти­ро­вал ряд проек­тов, посвя­щён­ных столе­тию рево­лю­ции. В интер­вью Фёдор Алек­сан­дро­вич расска­зал о том, почему рево­лю­ция произо­шла именно в феврале 1917 года, психо­типе боль­ше­ви­ков, насколько сильно мы похожи на крестьян столет­ней давно­сти, а также поре­ко­мен­до­вал худо­же­ствен­ные произ­ве­де­ния и источ­ники рево­лю­ци­он­ной тема­тики.

Изна­чально публи­ка­ция была подго­тов­лена для интер­нет-проекта 1917daily.ru, функ­ци­о­ни­ру­ю­щего в 2017 году.


— 2017 год — год столе­тия Русской рево­лю­ции. Со стороны обще­ства, судя по коли­че­ству и попу­ляр­но­сти проек­тов про 1917 год, суще­ствует запрос на осмыс­ле­ние рево­лю­ции. Вместе с тем, офици­аль­ные власти как будто целе­на­прав­ленно игно­ри­руют юбилей. С чем это связано? И как вы в целом оцени­ва­ете, как госу­дар­ство себя ведёт по отно­ше­нию к юбилей­ной дате?

 Реак­ция со стороны обще­ства не удиви­тельна совер­шенно. Мы живём в то время, когда рево­лю­ции проис­хо­дят везде и повсюду, каждый день и час. Рево­лю­ции самые разные – поли­ти­че­ские, эконо­ми­че­ские, инфор­ма­ци­он­ные и какие угодно другие. Сам по себе инте­рес чело­века к фено­мену рево­лю­ции абсо­лютно не удиви­те­лен. Для нас рево­лю­ция – это норма. Чело­век суще­ствует в рево­лю­ци­он­ной ситу­а­ции.

Для власти эта тема не слиш­ком прият­ная, потому что совре­мен­ная россий­ская власть суще­ствует под лозун­гом стабиль­но­сти, она в целом осмыс­ли­вает себя консер­ва­тивно. Пред­по­ла­га­ется, что консер­ва­тизм, ныне обычно назы­ва­е­мый патри­о­тиз­мом, — это доми­ни­ру­ю­щая идео­ло­гия. Проблема для власти в этом юбилее заклю­ча­ется в том, что мы гово­рим о рево­лю­ции, кото­рая нача­лась как поли­ти­че­ская, а пере­шла в соци­аль­ную. 1917 год – это прежде всего соци­аль­ная рево­лю­ция. Свер­же­ние монар­хии – безусловно, важный момент, но сам по себе этот момент нераз­рывно связан с после­ду­ю­щей реали­за­цией соци­а­ли­сти­че­ских прин­ци­пов. Соот­вет­ственно, если мы гово­рим о совре­мен­ной России, мы имеем дело с обще­ством, где суще­ствует колос­саль­ный разрыв между бога­тыми и бедными. Несмотря на опре­де­лён­ные подвижки в соци­аль­ной поли­тике, кото­рые проис­хо­дят с 2015 года, появ­ле­ние «нацпро­ек­тов», так назы­ва­е­мый соци­аль­ный пово­рот, несмотря на неко­то­рое умень­ше­ние числа бедных, несмотря на неко­то­рое повы­ше­ние жизнен­ного стан­дарта в срав­не­нии с 1990 годами, Россия входит в топ стран, в кото­рых суще­ствует колос­саль­ный разрыв между бога­тыми и бедными. Говоря о том 17 годе, россий­ская власть неиз­бежно будет подни­мать тему соци­аль­ного равен­ства или хотя бы мини­ми­за­ции соци­аль­ных разры­вов. Эта тема для неё очень неудобна. Эта тема неиз­бежно будет прово­ци­ро­вать вопрос о боль­шой прива­ти­за­ции 1990-х годов. Прива­ти­за­ци­он­ные процессы и сейчас проис­хо­дят. Власть и сейчас не отка­зы­ва­ется от продол­же­ния прива­ти­за­ции. Власть гово­рит о либе­раль­ной эконо­мике, то есть о том, что закон­чи­лось в 1917 году.

— Наша власть могла бы вести свою родо­слов­ную от Февраля.

 Власт­ные круги имеют пред­став­ле­ние о том, что такое Февраль­ская рево­лю­ция и что такое Времен­ное прави­тель­ство. Они пони­мают, что связы­вать себя с этой тради­цией озна­чает распи­саться в собствен­ном поли­ти­че­ском бесси­лии. Такая попытка дела­лась. В начале 1990-х тогдаш­няя россий­ская власть апел­ли­ро­вала к заве­там Февраля. Даже неко­то­рое время Центро­банк имел двугла­вого орла без корон в каче­стве герба. Ходили рубли с орлами без корон. Только два года назад стали гербы на моне­тах менять на клас­си­че­ских импер­ских орлов. Но мы же видим резуль­таты и прин­ципы поли­тики Времен­ного прави­тель­ства. Времен­ное прави­тель­ство, по сути, шло на ликви­да­цию сило­вого аппа­рата госу­дар­ство, шло на безбреж­ную широ­кую амни­стию, когда выхо­дили уголов­ники из тюрем. Это прави­тель­ство было не способно бороться с теми силами, кото­рые разры­вали страну. Един­ствен­ное, что смогло Времен­ное прави­тель­ство – побе­дить Корни­лова, то есть того чело­века, кото­рый пытался летом 1917 года провоз­гла­сить движе­ние к порядку. Неважно, что бы у него полу­чи­лось. Он был опре­де­лён­ным знаме­нем. И совре­мен­ная россий­ская власть, апел­ли­руя к таким прин­ци­пам, долго бы не протя­нула. Вести подоб­ную родо­слов­ную ей совер­шенно невы­годно.

Слева рубль с орлами без корон, справа — совре­мен­ный рубль

— Как вы дума­ете, насколько сильно люди столет­ней давно­сти отли­ча­лись от нас в плане психо­ло­гии, уровня знаний? Легко ли нам понять чело­века, жившего во время рево­лю­ции. С одной стороны, можно прочи­тать множе­ство днев­ни­ков того времени, кото­рые будто бы напи­саны совре­мен­ным языком. С другой стороны, милли­оны наших сооте­че­ствен­ни­ков не знали грамоты. Похожи они на нас или нет?

 И отли­ча­емся и не отли­ча­емся. Мы, конечно, очень далеко ушли в техно­ло­ги­че­ском плане. Без техно­ло­гий мы бы уже не могли суще­ство­вать. Мы живём в эпоху непре­рыв­ной техно­ло­ги­че­ской рево­лю­ции. Мы привыкли к тому, что каждый год техни­че­ское окру­же­ние меня­ется. Если не меня­ется, то для нас эта ситу­а­ция неком­фортна. В гума­ни­тар­ном плане мы скорее дегра­ди­ро­вали, мы стали гораздо проще и арха­ич­нее. Мы не улав­ли­ваем тех тонко­стей, кото­рые были важны для интел­лек­ту­аль­ной элиты того времени, когда смот­рим поле­мику, кото­рая шла в тогдаш­них журна­лах. Очень часто мы смот­рим на это буквально, как смот­рели на это крестьяне того времени, кото­рые не пони­мали, о чём спорили «баре». Мы не можем подняться на уровень той интел­лек­ту­аль­ной гума­ни­тар­ной куль­туры, но мы – неиз­беж­ный её продукт. Мы поль­зу­емся теми плодами, что сотво­рили они, но просто мы просто разу­чи­лись улав­ли­вать какие-то оттенки. В этом отно­ше­нии можно сказать, что мы их дети, но их дегра­ди­ру­ю­щие дети. Мы сыно­вья и внуки бога­того поме­щика, кото­рые посте­пенно распро­дали имение, проиг­рали в карты и отдали под залог, но при этом пыта­емся суще­ство­вать с остат­ков этого имения.

— А если сопо­став­лять нас с крестья­нами. 

 Можно срав­ни­вать. Конечно, мы суще­ствуем в обсто­я­тель­ствах всеоб­щей грамот­но­сти. Мы знаем, что две трети россиян столет­ней давно­сти были негра­мотны. Разу­ме­ется, мы их превос­хо­дим. Но наше созна­ние доста­точно арха­ично. Оно такое же арха­ич­ное, что и созна­ние тогдаш­них крестьян. Однако крестьяне были заняты ежеднев­ным тяжё­лым трудом, по край­ней мере в летний период времени. Созна­ние крестья­нина было моби­ли­за­ци­он­ным. Его жизнь была постро­ена на тяжё­лом труде, в отли­чие от нас. В целом, у нас моби­ли­за­ци­он­ное созна­ние оста­лось. Мы способны долго запря­гать и быстро ехать. Ведь у боль­шин­ства из нас предки — крестьяне. Россия в ходе Первой миро­вой, Рево­лю­ции и Граж­дан­ской войны поте­ряла 10 милли­о­нов чело­век (вклю­чая эмигри­ро­вав­ших). Это были люди город­ской куль­туры. Помимо поме­щи­ков, буржу­а­зии и офице­ров, боль­шая часть рабо­чего класса пере­стала суще­ство­вать. Страна к 1920 годам была прак­ти­че­ски пого­ловно крестьян­ской. Слож­ность нашего мышле­ния, в срав­не­нии с крестья­нами, берётся лишь от того, что мы формально более обра­зо­ваны и техно­ло­ги­че­ски более продви­нуты. А что каса­ется наших поли­ти­че­ских пред­став­ле­ний, то они неда­леко от крестьян­ского виде­ния ушли. У нас поли­ти­че­ское воспри­я­тие чёрно-белое, примерно такое же, как у крестьян. Оно прими­тив­ное, постро­ен­ное на одном-двух логи­че­ских ходах. Наши совре­мен­ники, вклю­чая интел­ли­ген­цию, продол­жают думать одно­сложно о поли­тике. Всё в поли­тике делится на всё хоро­шее против всего плохого. Таковы наши обыден­ные пред­став­ле­ния.

Доре­во­лю­ци­он­ная крестьян­ская семья

— Рево­лю­ция была ожида­е­мой? Или же Февраль был стече­нием разных обсто­я­тельств? Зако­но­мерно, что рево­лю­ция произо­шла именно в феврале 1917 года, а не 1916 году, напри­мер?

 Рево­лю­цию ждали очень долго. Можно сказать, что целые поко­ле­ния жили в ожида­нии рево­лю­ции. Понятно, что пона­чалу это был неболь­шой круг людей, но он всё время расши­рялся. По мере разви­тия обра­зо­ва­ния всё больше людей претен­до­вало на само­сто­я­тель­ную роль в поли­тике и на само­сто­я­тель­ное мышле­ние и имело вкус к обсуж­де­нию поли­ти­че­ских вопро­сов. Обсто­я­тель­ства были таковы, что в целом, власть доста­точно ревниво отно­си­лась к поли­ти­че­ской сфере и стара­лась не допус­кать обще­ство к поли­тике. Обще­ство это не устра­и­вало.

Очень часто чело­век, кото­рый гово­рил о том, что скоро случится рево­лю­ция, претен­до­вал на обла­да­ние какими-то интел­лек­ту­аль­ными способ­но­стями. Модно было быть против­ни­ком само­дер­жа­вия и модно было гово­рить о том, что скоро произой­дёт рево­лю­ция. Все посто­янно ждали. Причём чем хуже было настро­е­ние у чело­века, тем больше он ждал рево­лю­цию. Когда настро­е­ние улуч­ша­лось, ему уже хоте­лось не рево­лю­ции и консти­ту­ции, а севрю­жины с хреном. Действи­тельно в 1905 году рево­лю­ция всё-таки произо­шла. Сразу стало ясно, что в этом плане Россия несильно отли­ча­ется от евро­пей­ских госу­дарств.

То, что рево­лю­цию долго ждут, не озна­чает, что она неиз­бежна. Очень часто так бывает, что рево­лю­цию долго ждали, а когда нако­нец она произо­шла, все неве­ро­ятно удиви­лись. Все долго ожида­е­мые вещи собы­тия проис­хо­дят неожи­данно.

Почему проис­хо­дят неожи­данно? Даже в 1905 году само­дер­жа­вие, пусть и оказав­ше­еся в кризисе, явля­лось глав­ным поли­ти­че­ским инсти­ту­том России. На само­дер­жа­вии Россия и держа­лась. Против­ники само­дер­жа­вия не так были сильны, как им бы хоте­лось. Они были сильны тем, что сама власть оказа­лась в тупике. По боль­шому счёту то же самое и произо­шло к 1917 году. Давайте посмот­рим, кто сыграл реша­ю­щую роль в дни Февраль­ской рево­лю­ции – Госу­дар­ствен­ная дума и обще­ствен­ные орга­ни­за­ции, кото­рые суще­ство­вали на казён­ные авансы (Земгор, военно-промыш­лен­ные коми­теты). Рево­лю­ция делась госу­дар­ствен­ным орга­ном и аффи­ли­ро­ван­ными с госу­дар­ством квази­об­ще­ствен­ными струк­ту­рами. Конечно, не забы­ваем про петро­град­ских рабо­чих и солдат петро­град­ского гарни­зона. Но куда идёт петро­град­ский гарни­зон, когда подни­мает восста­ние? К Госу­дар­ствен­ной Думе. Госу­дар­ствен­ная Дума была един­ствен­ным учре­жде­нием, кото­рое было способно обес­пе­чить, грубо выра­жа­ясь, «поли­ти­че­скую крышу» рево­лю­ци­он­ным массам. Можно было бы себе пред­ста­вить, что они бы скинули эту Госу­дар­ствен­ную Думу вместе с царём. Но они же этого не сделали. Они вверяют себя Госу­дар­ствен­ной Думе. Петро­град­ский совет рабо­чих и солдат­ских депу­та­тов тоже возни­кает в стенах Госу­дар­ствен­ной Думы. Совет создают депу­таты-соци­а­ли­сты из Госу­дар­ствен­ной Думы и примкнув­шие к ним город­ские интел­ли­генты. Только потом там появ­ля­ются рабо­чие и солдаты. Только потом начи­на­ется разви­ваться рево­лю­ци­он­ный меха­низм. Но изна­чально рево­лю­ция проис­хо­дит в силу слабо­сти, децен­тра­ли­за­ции, демо­ра­ли­за­ции самой власти и тех струк­тур, кото­рые черпают свои ресурсы из казны. Госу­дар­ствен­ная Дума, по сути, прихо­дит на смену импе­ра­тор­скому прави­тель­ству. Другое дело, что Времен­ное прави­тель­ство, создан­ное на базе Госу­дар­ствен­ной Думы, не сможет совла­дать с рево­лю­ци­он­ной ситу­а­цией в силу того, что у него не будет соот­вет­ству­ю­щих меха­низ­мов контро­ли­ро­вать эту ситу­а­цию.

Рево­лю­ция была невоз­можна в 1914 году нака­нуне Первой миро­вой войны. Совет­ские исто­рики любили гово­рить о рево­лю­ци­он­ной ситу­а­ции лета 1914 года. Были мощные заба­стовки рабо­чих, но к ним уже все привыкли.

Инте­рес­ный факт про заба­стовки лета 1914 года. Рабо­чие басто­вали, даже выдви­га­лись в центр Петер­бурга, но актив­ные демон­стра­ции были во время визита Пуан­каре в Петер­бург — поли­ция не вмеши­ва­лась, как только Пуан­каре уезжает, заба­стовки закан­чи­ва­ются В Москве и по России ситу­а­ция была спокой­ной. Армия спокойна, крестьян­ских и студен­че­ских волне­ний нет. Сама по себе заба­стовка петер­бург­ских рабо­чих рево­лю­цию не поро­дит. Нужен целый ряд факто­ров. Не будь войны, эти заба­стовки всё равно закон­чи­лись ничем. В 1915 году для рево­лю­ции было больше осно­ва­ний. Власть оказа­лась в серьёз­ных кризис­ных обсто­я­тель­ствах. Власть сперва шла на уступки и непо­нятно до какой степени она шла бы. В 1916 году рево­лю­ция, конечно, была невоз­можна.

В 1917 году уникаль­ные обсто­я­тель­ства скла­ды­ва­ются, кото­рые способ­ствуют победе рево­лю­ции. Царь нахо­дится в Ставке – но даже если был бы не Ставке, мало что изме­ни­лось бы. Нико­лай II к началу 1917 года мало инте­ре­со­вался теку­щими поли­ти­че­скими вопро­сами. Импе­ра­трица в феврале погло­щена семей­ными делами – дети болеют корью. Премьер-министр Голи­цын, чело­век, полу­чив­ший долж­ность за личную предан­ность фами­лии, не спосо­бен реаги­ро­вать на какие-то поли­ти­че­ские вызовы. Министр внут­рен­них дел Прото­по­пов, кото­рый в силу своей долж­но­сти обязан отве­чать за подав­ле­ние рево­лю­ции, был назна­чен осенью 1916 года из среды оппо­зи­ции из Прогрес­сив­ного блока, бывший зампред Думы. Он не имел ника­кого адми­ни­стра­тив­ного опыта. Это первый и послед­ний министр внут­рен­них дел в Россий­ской импе­рии без адми­ни­стра­тив­ного опыта. Будучи выход­цем из оппо­зи­ции, Прото­по­пов был уверен, что оппо­зи­ция не способна совер­шить рево­лю­цию, потому что оппо­зи­ци­о­неры только могут гово­рить. Но ведь рево­лю­ция рожда­ется со слов. Прото­по­пова к тому же в начале февраля лишают доступа к делам в Петро­граде – создают петро­град­ский воен­ный округ, кото­рый возглав­ляет гене­рал Хаба­лов. Хаба­лов тоже нико­гда не стал­ки­вался с обще­ствен­ными выступ­ле­ни­ями. Глав­ная сила, кото­рая должна подав­лять рево­лю­цию, — это Петро­град­ский гарни­зон. Но именно он стал глав­ным рево­лю­ци­он­ным рыча­гом. 150 тысяч солдат Петро­град­ского гарни­зона суще­ство­вали в плохих усло­виях. Они нахо­ди­лись в сквер­ных отно­ше­ниях с поли­цией. Согласно совре­мен­ным иссле­до­ва­ниям, у солдат и ново­яв­лен­ных офице­ров из числа интел­ли­ген­ции, прошед­ших уско­рен­ные курсы, были конфликты с поли­цией. Проис­хо­дили конфликты так: офицер идёт по городу, а полиц­мей­стер ему честь не отдаёт. Мол, кто ты такой, вчераш­ний студент. А офицер за шашку хвата­ется. Из этой крими­но­ген­ной кризис­ной депрес­сив­ной ситу­а­ции выхо­дит Февраль­ская рево­лю­ция. Невоз­можно пред­ста­вить себе Февраль­скую рево­лю­цию и без речи Милю­кова «Глупость или измена». Дума пере­стала бояться кого бы то ни было. Если мы почи­таем стено­граммы выступ­ле­ний в Думе, то мы сильно удивимся тому, какие речи произ­но­си­лись. Пред­се­да­тель­ству­ю­щий в Думе уже не оста­нав­ли­вал того же депу­тата Керен­ского, кото­рый открыто гово­рил о том, что нужна рево­лю­ция.

Все эти обсто­я­тель­ства должны сложиться, чтобы после целого ряда призы­вов со стороны Думы, после того, как власть оказа­лась в глазах людей дискре­ди­ти­ро­вана, произо­шла бы рево­лю­ция.

— Поли­ти­че­скими бене­фи­ци­а­рами первого этапа рево­лю­ции февраля-апреля были либе­ралы. Первый состав Времен­ного прави­тель­ства – это либе­ралы плюс Керен­ский. Но уже с апреля они начи­нают поки­дать свои посты. Это зако­но­мер­ный процесс?

 Это зако­но­мерно. У исто­ков самих собы­тий стояли либе­ралы. Либе­ралы не могли не быть лиде­рами на началь­ном пери­оде рево­лю­ции. Больше некому было быть лиде­рами. Соци­а­ли­сти­че­ские партии были разгром­лены. Соци­а­ли­сти­че­ские лидеры – либо в Швей­ца­рии, либо в Сибири. Как правило, в Петро­граде были только мало­из­вест­ные соци­а­ли­сты. На этом безры­бье и появи­лись депу­таты Чхеидзе, Керен­ский, Скобе­лев в каче­стве лиде­ров рево­лю­ции. От боль­ше­ви­ков на тот момент никого не оказа­лось. Боль­ше­вист­ская фрак­ция Госдумы за анти­во­ен­ную пропа­ганду была отправ­лена в ссылку в Сибирь. Неиз­бежно либе­ралы были в этой ситу­а­ции первыми. Но важно отме­тить следу­ю­щие моменты. Умерен­ные либе­ралы доста­точно быстро были оттёрты, за исклю­че­нием Родзянко и Гучкова. Но Родзянко и Гучков имели значе­ние не как пред­ста­ви­тели октяб­рист­ской партии, а в силу своих пози­ций – Родзянко был пред­се­да­те­лем Госу­дар­ствен­ной Думы, Гучков пред­се­да­те­лем централь­ного Военно-промыш­лен­ного коми­тета. Быстро эти люди поте­ря­лись, потому что они слиш­ком были связаны с этим посты­лым цариз­мом.

Первое Времен­ное прави­тель­ство назы­ва­ется ещё «Обще­ствен­ным коми­те­том». 11 мини­стров и назван­ный мини­стром комис­сар по делам Финлян­дии Роди­чев. Из журнала «Нива». № 10 1917 года

Весной 1917 года из либе­ра­лов имела значе­ние только кадет­ская партия. Но кадеты были партией лево­ли­бе­раль­ной. Эта партия имела свои особен­но­сти – в программе каде­тов не была пропи­сана непри­кос­но­вен­ность част­ной собствен­но­сти. Невоз­можно пред­ста­вить либе­ра­лов, у кото­рых этот пункт не будет указан в программе. Кадеты высту­пали за 8-часо­вой рабо­чий день, отчуж­де­ние части поме­щи­чьей земли крестья­нам за умерен­ную цену, но не за непри­кос­но­вен­ность част­ной собствен­но­сти. Кадет­ская партия всегда заяв­ляла, что у неё есть друзья слева, то есть соци­а­ли­сты, и нико­гда не гово­рила про друзей справа. Да, кадеты создали Прогрес­сив­ный блок, объеди­нив­шись с октяб­рист­скими фрак­ци­ями, но это озна­чало, что умерен­ных либе­ра­лов подтя­нули к каде­там. Сразу после рево­лю­ции кадеты провоз­гла­шают себя респуб­ли­кан­цами. Мини­стры Времен­ного прави­тель­ства, боль­шин­ство из кото­рых состав­ляли кадеты, сочи­нили присягу, в кото­рой гово­ри­лось, что они обязу­ются высту­пать против попы­ток восста­нов­ле­ния старого строя. Гово­ри­лось о том, что обще­ствен­ный идеал партии – это соци­а­лизм. На седь­мом съезде каде­тов пред­ла­га­лось вписать этот пункт прямо в программу, но поскольку партия хотела завя­зать более тесные отно­ше­ния с буржу­а­зией, они этого не сделали. Между тем, с буржу­а­зией контакты не скла­ды­ва­лись. Неко­то­рые буржуа финан­си­ро­вали каде­тов (но другие, как мы знаем, давали деньги боль­ше­ви­кам). Но прямо на этом съезде был вклю­чён пункт о трудо­вом земле­поль­зо­ва­нии, то есть, по сути, пере­даче земли крестья­нам. Кадеты были вынуж­дены были признать, что Россия превра­тится в феде­ра­цию. Партия активно шла влево, но это ей не особо помогло. По резуль­та­там выбо­ров в Учре­ди­тель­ное собра­ние они и 20 мест не набрали. И это един­ствен­ная либе­раль­ная партия, кото­рая сколько-нибудь была на плаву. Осталь­ных партий просто не стало.

— Чем был обуслов­лен пово­рот влево россий­ского обще­ства? Все внезапно начали носить крас­ные флаги и банты, рассуж­дать о соци­а­лизме даже на низо­вом уровне. Какие были к этому пред­по­сылки в массо­вом созна­нии?

Это произо­шло не внезапно. Соци­а­ли­сти­че­ские идеи в России в начале XX века были более чем попу­лярны. Причём это не озна­чало какой-то партий­ной ориен­та­ции. Чело­век мог не состо­ять в какой-либо орга­ни­за­ции, но при этом считал, что насту­пит свет­лое буду­щее под назва­нием соци­а­лизм. Именно поэтому кадет­ская партия пыта­лась поддер­жи­вать отно­ше­ния с соци­а­ли­стами. Соци­а­ли­сты очень часто били по протя­ну­той руке каде­тов. Рево­лю­ция преиму­ще­ственно ассо­ци­и­ро­ва­лась с соци­а­лиз­мом и с крас­ным цветом точно. Рево­лю­ци­он­ный флаг – крас­ный, это доми­ни­ру­ю­щий поли­ти­че­ский символ. Если мы посмот­рим на пред­вы­бор­ные плакаты кадет­ской партии 1917 года, мы там увидим крас­ные флаги. Все поли­ти­че­ские силы 1917 года одно­значно высту­пали под крас­ными флагами. Трико­лор в 1917 году исполь­зо­вался доста­точно редко и без охоты.

1 марта 1917 года на Крас­ной площади в Москве. Картина С.И. Дмит­ри­ева

Этот пово­рот влево стал тем более одно­знач­ным, когда не стало монар­хии. Не стало того поли­ти­че­ского инсти­тута, кото­рый являлся глав­ным гаран­том част­ной собствен­но­сти и парла­мен­та­ризма. Все сколько-нибудь разви­тые инсти­туты поли­ти­че­ской и эконо­ми­че­ской жизни не соци­а­ли­сти­че­ской направ­лен­но­сти разру­ши­лись вслед за разру­ше­нием монар­хии. У Семёна Франка есть пока­за­тель­ная цитата: «В народ­ном созна­нии и народ­ной вере была непо­сред­ственно укреп­лена только сама верхов­ная власть — власть царя; всё же осталь­ное — сослов­ные отно­ше­ния, мест­ное само­управ­ле­ние, суд, адми­ни­стра­ция, круп­ная промыш­лен­ность, банки, вся утон­чен­ная куль­тура обра­зо­ван­ных клас­сов, лите­ра­тура и искус­ство, универ­си­теты, консер­ва­то­рии, акаде­мии, всё это в том или ином отно­ше­нии держа­лось лишь косвенно, силою царской власти, и не имело непо­сред­ствен­ных корней в народ­ном созна­нии. … Неуди­ви­тельно, что с круше­нием монар­хии рухнуло сразу и всё осталь­ное». Левый пово­рот был запро­грам­ми­ро­ван после того, как не стало монар­хии.

— Полу­ча­ется, народ в России – левый, изна­чально подго­тов­лен­ным к соци­а­ли­сти­че­ским ценно­стям? Даже негра­мот­ные крестьяне были готовы принять соци­а­лизм?

 Да, именно потому что они негра­мот­ные крестьяне, попу­ляр­ность соци­а­лизма была ещё больше. Соци­а­лизм в прими­тив­ном пони­ма­нии вполне соот­вет­ствует арха­ич­ным пред­став­ле­ниям русского крестьян­ства. Я тут не вижу ника­кого проти­во­ре­чия. С точки зрения русского крестьян­ства, земля принад­ле­жит тому, кто на ней рабо­тает. В этом нет ничего удиви­тель­ного. Логика такая: если царя нет, то земля принад­ле­жит тому, кто её обра­ба­ты­вает. Тогда реани­ми­ру­ется община, уже весной 1917 года столы­пин­ских крестьян-едино­лич­ни­ков начи­нают заби­рать обратно в общину. Их землю экспро­при­и­руют точно так же, как и землю поме­щи­ков. К 1918 году насту­пило полней­шее крестьян­ское счастье. Другое дело, что крестьян­ское счастье несильно отли­ча­лось от камен­ного века.

— То есть побе­дил такой народ­ный соци­а­лизм.

 Народ­ный соци­а­лизм он именно арха­ич­ный. Побеж­дает арха­ич­ное созна­ние. Циви­ли­за­ция уходит вместе с монар­хией.

— Вместе с тем, это арха­ич­ное созна­ние апел­ли­рует к модному и науко­ём­кому на тот момент поня­тию «соци­а­лизм».

 Тот новый поли­ти­че­ский класс, – боль­ше­вики, — кото­рый прихо­дит к власти, апел­ли­рует к этому поня­тию. Другое дело, как воспри­ни­ма­ется низами, даже низами боль­ше­вист­ской партии, это поня­тие. Пред­став­ле­ния были доста­точно арха­ич­ными. В одном совет­ском фильме был крас­но­ар­меец со «стран­ной» фами­лией Совков, кото­рый стоял в карауле и читал «Капи­тал» Маркса. Он гово­рил, что таблицы и графики пропус­каю, в проле­тар­скую сущность вникаю. Это вопрос воспри­я­тия. 90% насе­ле­ния воспри­ни­мало соци­а­лизм арха­ично, а для 10% идеи соци­а­лизма были пере­до­выми. Это соче­та­ется.

Картина В. Серова. Как пройти к Смоль­ному?

— Почему именно боль­ше­вики пришли к власти? Они были не самыми левыми из поли­ти­че­ских сил. Это роль Влади­мира Ильича или след­ствие того, что партия была доста­точно сектант­ского типа.

 Боль­ше­вики не были самыми левыми. Анар­хи­сты были левее и очень часто левые эсеры были левее. Но боль­ше­вики были самыми орга­ни­зо­ван­ными из левых ради­ка­лов. Действи­тельно, партия была доста­точно сектант­ского типа. Залог победы боль­ше­ви­ков и заклю­чался том, что это была партия – секта. Эсеры, числен­ность кото­рых была в три-четыре раза больше, ничего не смогли сделать против боль­ше­ви­ков. Партия эсеров была выстро­ена по прин­ципу Стеньки Разина. Чело­век, заявив­ший себя эсером, уже был эсером. Боль­ше­вист­ская партия форми­ро­ва­лась по сектант­скому прин­ципу. Суще­ство­вал приём и отсев, были канди­даты в члены партии. По психо­типу эсеры сильно отли­ча­ются от боль­ше­ви­ков. Эсеры все роман­тич­ные и поэтич­ные, боль­ше­вики же были упёр­тыми раци­о­на­ли­стами без излиш­ней сенти­мен­таль­но­сти.

Мало быть орга­ни­зо­ван­ными. Но боль­ше­вики были ещё и левыми. Они не боялись делать такие обеща­ния и идти на такие шаги, на кото­рые другие партии были не способны. К примеру, боль­ше­вики не боялись выхода из войны, в отли­чие от других партий. Понятно, почему другие партии боялись. К началу 1917 года стало очевидно, что в войне рано или поздно побе­дит Антанта, это был вопрос времени. В этой ситу­а­ции идти на сепа­рат­ный мир с Герма­нией виде­лось безу­мием. Рассуж­дали так: «мы пойдём на мир с Герма­нией, через полгода Герма­ния проиг­рает, что потом с нами Антанта сделает? Мы предаём своих союз­ни­ков, кото­рые через полгода побе­дят. Да нас потом расчле­нят. Гаран­ти­ро­вана миро­вая изоля­ция. Всё, прощай. Россия!» Боль­ше­вики абсо­лютно этого не боятся. Боль­ше­вики, в отли­чие от других партий, были ориен­ти­ро­ваны на то, чтобы делать рево­лю­цию в миро­вом масштабе. Им неин­те­ресно, что с Россией будет проис­хо­дить. Им инте­ресна миро­вая рево­лю­цию. В этой связи они спокойно идут на сепа­рат­ный мир с Герма­нией. Для них выход России из войны – это первое звено в миро­вой рево­лю­ции. Они рассчи­ты­вают, что скоро вспых­нет Герма­ния – и там произой­дёт рево­лю­ция. Как только герман­ские проле­та­рии увидят, что русские проле­та­рии решили больше не воевать, они тоже прекра­тят войну. А вслед за ними – англий­ские, фран­цуз­ские проле­та­рии. Боль­ше­вики спокойно пере­дают землю крестья­нам, не дожи­да­ясь Учре­ди­тель­ного собра­ния. Они не боятся этого делать, хоть и подоб­ные действия могут спро­во­ци­ро­вать граж­дан­скую войну в России. Крестьяне могут сами с собой сцепиться, кому конкретно какой надел принад­ле­жит. На Укра­ине поме­щики могут ещё и не отдать землю. Все было понятно, что в Вели­ко­рос­сии это будет доста­точно легко сделать. А на наци­о­наль­ных окра­и­нах гораздо труд­нее. Частно-собствен­ни­че­ские инстинкты на наци­о­наль­ных окра­и­нах были более ярко выра­жены. Част­ная собствен­ность не была священ­ной для русского народа. У русского поме­щика гораздо проще отнять землю, чем даже у мало­рос­сий­ского поме­щика или, скажем, какого-нибудь сред­не­ази­ат­ского бая.

Боль­шин­ство партий считало, что можно пере­да­вать землю только через меха­низм Учре­ди­тель­ного собра­ния. Боль­ше­вики же гово­рили крестья­нам: «вы делите землю, так делите её дальше». Вот мы вам всё отдаём. Эсеры боялись. Хоть целый ряд пред­ста­ви­те­лей эсеров пред­ла­гал опуб­ли­ко­вать закон о пере­даче земли крестья­нам, не дожи­да­ясь Учре­ди­тель­ного собра­ния. Но боялись.

— Какую роль играл наци­о­наль­ный вопрос во время рево­лю­ции?

 Наци­о­наль­ные амби­ции были у мень­шинств, особенно у мест­ной интел­ли­ген­ции. Для русских наци­о­наль­ный вопрос не играл особой роли – гораздо более важны были вопросы земли и мира. Для наци­о­наль­ных мень­шинств встал вопрос о терри­то­ри­аль­ной авто­но­мии или даже выхода из состава России. Если взять Укра­ину, то до 1917 года вопрос о том, что у Укра­ины может быть авто­но­мия в составе России, думали сто чело­век во всей импе­рии. Это не сила. Верхом жела­ния мест­ной интел­ли­ген­ции было объяс­нить основ­ной массе насе­ле­ния Укра­ины, что они укра­инцы. Это была мечта. Когда в 1917 году шла агита­ция укра­ин­ских наци­о­на­ли­стов среди мало­рос­сий­ского насе­ле­ния, и они гово­рили: «Братцы, да вы же укра­инцы!». Им отве­чали: «Да какие мы укра­инцы, что мы украли?». Глав­ная проблема заклю­ча­лась в том, что наци­о­на­ли­сти­че­ские интел­лек­ту­аль­ные силы ставили вопрос о терри­то­ри­аль­ной авто­но­мии, но не было понятно, где же границы этих авто­но­мий. Начи­на­ются пере­се­че­ния инте­реса одних и других. Основ­ное насе­ле­ние Тифлиса – армяне или же где прове­сти границу между Арме­нией и Азер­бай­джа­ном. В резуль­тате нача­лась резня.

Укра­ин­ские мани­фе­станты в Киеве. Из журнала «Искры». № 21 1917 год

— Исто­рики выде­ляют так назы­ва­е­мый «медо­вый месяц рево­лю­ции». Эйфо­рия в обще­стве – это зако­но­мер­ное след­ствие рево­лю­ци­он­ного всплеска? Были ли в России какие-то особен­но­сти?

 Я не думаю, что это какое-то особен­ное россий­ское явле­ние. Некая теат­раль­ность харак­терна для начала боль­шой рево­лю­ции. Сама идея рево­лю­ции пред­по­ла­гает начало жизни с чистого листа. Это своего рода торже­ство – сначала нужно прице­пить к одежде крас­ный бант, а затем надеть френч или краси­вую тужурку. К тому же весе­литься всегда легче чем рабо­тать. Весной 1917 года были попу­лярны митинги-концерты. Скажем, если это проис­хо­дило на заводе, то это вклю­ча­лось в рабо­чий день. Рабо­чие, кото­рые до этого труди­лись по 12 часов, пере­шли на вось­ми­ча­со­вой рабо­чий день, а к теперь ещё в рабо­чее время вклю­ча­лись митинги-концерты. В каком-то смысле это рели­ги­оз­ное действо. Оно позво­ляет пере­жить царство небес­ное, кото­рое опусти­лось на землю и больше никуда не уйдёт. Но затем стано­вится нечего есть и возни­кает совер­шенно иная реаль­ность.

— 1917 – это ещё был годом посто­ян­ных выбо­ров: выби­рали депу­та­тов от солдат, от крестьян, прохо­дили выборы в город­ские думы и, нако­нец, выборы в Учре­ди­тель­ное собра­ние. Но при этом не сфор­ми­ро­ва­лась в демо­кра­ти­че­ская тради­ция, по край­ней мере, в запад­ной трак­товке данного поня­тия. Как вы дума­ете, почему? Или же появи­лась какая-то особая выбор­ная форма?

 В какой-то степени можно гово­рить о нашей специ­фи­че­ской тради­ции. В России уже деся­ти­ле­ти­ями кто-то за что-то голо­со­вал. Были земские выборы, были выборы в Госу­дар­ствен­ную Думу – но это были цензо­вые выборы. Было нера­вен­ство голо­сов – и основ­ная масса насе­ле­ния была либо совсем непри­частна, либо её затра­ги­вали элек­то­раль­ные процессы очень косвенно. В связи с рево­лю­цией в России вдруг провоз­гла­ша­ются всеоб­щие равные выборы. Полу­чили право голо­со­вать женщины. При этом две трети насе­ле­ния, то есть изби­ра­те­лей, были негра­мотны. С одной стороны, это создаёт пред­став­ле­ние о каких-то неве­ро­ят­ных свобо­дах. А с другой стороны, эти свободы оказа­лись даро­выми. Они не воспри­ни­ма­лись как ценно­сти. Основ­ной крестьян­ская масса, кото­рой ещё нужно было объяс­нить, зачем эти выборы нужны, голо­со­вала исклю­чи­тельно за то, чтобы за ними была закреп­лена земля, кото­рую они уже поде­лили и полу­чили по декрету о земле. Нужно было закре­пить с помо­щью обще­на­ци­о­наль­ного призна­ния. Но есть это наци­о­наль­ное призна­ние – хорошо, нет его – какая разница. Вот чем объяс­ня­ется пора­зи­тель­ное спокой­ствие в централь­ной России после разгона Учре­ди­тель­ного собра­ния. Да, поду­ма­ешь. Что случи­лось с того, что его не будет. Земля и так у крестьян. Мирные пере­го­воры с немцами нача­лись. Основ­ная логика была такой: всё что надо полу­чить, мы и так себе возь­мём, свобода насту­пила, зачем для этого голо­со­вать.

Запад­ная тради­ция другая. Там права изби­ра­тель­ные заво­ё­вы­ва­ются, они воспри­ни­ма­ются как важная статус­ная состав­ля­ю­щая. Круг изби­ра­те­лей на Западе посте­пенно расши­ря­ется за счёт много­лет­ней борьбы. Поэтому право голоса ценно. В России право голоса в значи­тель­ной степени упало с неба.

Выборы в Госу­дар­ствен­ную Думу и выборы в Учре­ди­тель­ное собра­ние произо­шли при жизни одного поко­ле­ния. А потом в совет­ское время возни­кает доста­точно инте­рес­ная тради­ция. Выборы-то оста­лись, но они стали своего рода ширмой. Прин­цип их заклю­чался в следу­ю­щем: совет­ские выборы – это спосо­бов леги­ти­ми­за­ции власти, кото­рая уже суще­ствует. Её нельзя с помо­щью выбо­ров убрать, она будет неиз­бежно, но власть заяв­ляет, что она нужда­ется в выбор­ной поддержке. Вот вам безаль­тер­на­тив­ный список неру­ши­мого блока комму­ни­стов и беспар­тий­ных, пожа­луй­ста, за него прого­ло­суйте. Это в какой-то степени напо­ми­нает золо­той век импе­ра­тор­ского Рима. Импе­ра­тор Август, кото­рому Сенат дал право реко­мен­до­вать людей на те или иные долж­но­сти. Он реко­мен­дует – Сенат голо­сует. Партия совет­скому народу реко­мен­дует – совет­ский народ голо­сует. Народ дове­ряет партии и готов её поддер­жать. Это важный меха­низм. Это не только театр, это в какой-то степени празд­ник всеоб­щего дове­рия.

Голо­со­ва­ние на волост­ном сходе

— А Учре­ди­тель­ное собра­ние как поли­ти­че­ский инсти­тут кого-либо, кроме город­ской интел­ли­ген­ции, полу­ча­ется не инте­ре­со­вало?

 Дело в том, что рабо­чие и крестьяне были не сами по себе. Рабо­чие и крестьяне были связаны между собой. Понятно, что кто-то от деревни оторвался, но даже не поло­вина рабо­чих. Пред­вы­бор­ная гонка дохо­дила даже до деревни. Партий­ные агита­торы приез­жали пропа­ган­ди­ро­вать в деревни и даже пыта­лись жите­лей дере­вень вписать в состав своей партию. Одни и те же крестьяне могли вписаться вначале к каде­там, а потом эсерам в зави­си­мо­сти от того, какой агита­тор прие­хал. Но деревня не слиш­ком бодро голо­со­вала. Если бы выборы прошли не в ноябре, а в весной или в июне, то выборы прошли гораздо более радостно. В ноябре народ не чувство­вал острой акту­аль­но­сти выбо­ров. Крестьяне спокойно отнес­лись к голо­со­ва­нию.

Инте­ресно отме­тить, что Учре­ди­тель­ное собра­ние откры­лось, когда в Петро­град прие­хало только около 50% депу­та­тов. Иными словами, там должно было быть около 800 чело­век. Открыться должно было Учре­ди­тель­ное собра­ние после того, как съеха­лась бы поло­вина депу­та­тов. 5 января оно откры­лось, когда было порядка 400 депу­та­тов. Сотня по разным причи­нам не была избрана. А где были 300 депу­та­тов, кото­рые были избраны но не прие­хали – неиз­вестно. Были огром­ные проблемы с транс­пор­том, со связью. Нужно прово­дить иссле­до­ва­ние по этому поводу. Я навскидку не могу сказать, где они были. В резуль­тате полу­ча­ется, что по списку 800 депу­та­тов, прие­хало 400, а после того, как ушли боль­ше­вики и левые эсеры, то оста­лось немно­гим более 200 депу­та­тов, то есть процен­тов 30. И 30% от всего состава – это что, кворум? Какие реше­ния они хотели прини­мать в таком коли­че­стве непо­нятно. Как известно, Учре­ди­тель­ное собра­ние провоз­гла­сило Россию Феде­ра­тив­ной респуб­ли­кой, они пере­дали землю крестья­нам и не признало боль­ше­вист­ское прави­тель­ство. Но какова леги­тим­ность этих реше­ний, если это прини­ма­ется в лучшем случае третью депу­та­тов.

— Спрошу про церковь. Посте­пенно шло расцер­ко­в­ле­ние народа. Почему Церковь теряла авто­ри­тет как обще­ствен­ная струк­тура? Насколько сильна была рели­ги­оз­ность народа, если он поддер­жал боль­ше­ви­ков, кото­рые декла­ри­ро­вали, что они атеи­сты?

 В первую очередь, офици­аль­ная Церковь была часть госу­дар­ствен­ного меха­низма. Синод, по сути, явля­ется мини­стер­ством в системе россий­ского прави­тель­ства. Синод возглав­ля­ется импе­ра­то­ром, кото­рые назна­чает обер-проку­рора. Обер-проку­рор – это скорее секре­тарь и ответ­ствен­ное лицо перед импе­ра­то­ром в составе Синода. Паде­ние монар­хии и актив­ная дискре­ди­та­ция монар­хии неми­ну­емо отзы­ва­ется на авто­ри­тете Церкви.

Важно отме­тить: церков­ность и рели­ги­оз­ность не тожде­ственны. Рели­ги­оз­ный чело­век в начале XX века мог суще­ство­вать вне церкви или же соблю­дать формаль­ные правила. Скажем, чинов­ники обязаны были ежегодно прича­щаться. В начале XX века Церковь многими людьми воспри­ни­ма­лась как некая форма­лист­ская струк­тура, кото­рая верой и прав­дой служит поли­ти­че­скому режиму. К этому надо приба­вить, что суще­ство­вали различ­ные старо­об­ряд­че­ские толки. Причём очень часто чело­век рели­ги­оз­ный воспри­ни­мался как тайный старо­об­ря­дец. Была рели­ги­оз­ная альтер­на­тива в рамках самого право­сла­вия. А людей, соблю­дав­ших посты, подо­зре­вали в том, что они тайные като­лики. Церковь и рели­гия к началу XX века уже были разными вещами. В феврале 1917 года Церковь серьёз­ной само­сто­я­тель­ной роли сыграть не могла. Она была частью того госу­дар­ствен­ного меха­низма, кото­рый пал. Если мы посмот­рим на логику пове­де­ния еписко­пата и Синода после февраль­ской рево­лю­ции, то это логика такова: если у нас не стало царя, то давайте сохра­ним хоть какую-то власть. Вот откуда стрем­ле­ние Церкви активно поддер­жать Времен­ное прави­тель­ство. Чтобы хоть что-то поддер­жать. А если мы не поддер­жим Времен­ное прави­тель­ство, то что будет? Нас просто уничто­жат как контр­ре­во­лю­ци­о­не­ров. Кого Времен­ное прави­тель­ство воспри­ни­мало как потен­ци­аль­ные угрозы рево­лю­ции – офице­ров и священ­ни­ков. Тех, у кого рели­ги­оз­ность и церков­ность соеди­ня­лись, мы тоже знаем, это ново­му­че­ники.

— А почему вы изна­чально стали зани­маться пробле­ма­ти­кой 1917 года?

 Я начал зани­маться Рево­лю­цией в 1990-е годы. Меня заин­те­ре­со­вала тема­тика ещё в послед­них клас­сах школы. В это время активно публи­ко­ва­лись многие источ­ники и изда­ва­лась лите­ра­тура по теме Рево­лю­ции. Мне каза­лось, что исто­рио­гра­фия и источ­ники не очень хорошо соче­та­ются. Это бурное собы­тие, по этой теме суще­ствует множе­ство источ­ни­ков. Они подку­пают тем, что к ним легкий доступ. Это не акто­вый мате­риал XVI века, их гораздо легче прочи­тать. Это гораздо понят­нее. При этом источ­ники гово­рят одно, а в науч­ной лите­ра­туре было напи­сано другое. Возни­кает диссо­нанс. Первый исто­рио­гра­фи­че­ский тезис, кото­рый мне хоте­лось оспо­рить, был о ом, что Февраль­ская рево­лю­ция явля­лась буржу­азно-демо­кра­ти­че­ской. Затем, уже будучи иссле­до­ва­те­лем, я уходил хроно­ло­ги­че­ски вглубь, но всё равно мой основ­ной инте­рес заклю­чался в том, почему наш 1917 год был именно таким.

Ф.А. Гайда

— Хотел бы, чтобы вы поре­ко­мен­до­вали книги. Могли бы назвать топ-5 худо­же­ствен­ных произ­ве­де­ний про рево­лю­цию.

 Я бы не стал в топ-5 вписы­вать неко­то­рые вещи, кото­рые напра­ши­ва­ются. Скажем, «Хожде­ние по мукам» или «Доктор Живаго». Я поре­ко­мен­дую произ­ве­де­ния, в кото­рых пробле­ма­тика рево­лю­ции рассмат­ри­ва­ется с помо­щью разных худо­же­ствен­ных средств. Список будет состав­лен по мере отда­ле­ния от собы­тий.

Из произ­ве­де­ний, непо­сред­ственно созда­ва­е­мых в 1917 году, я бы поре­ко­мен­до­вал стихо­тво­ре­ния Осипа Мандель­штама. В поэзии Мандель­штама заме­ча­тель­ное соче­та­ние высо­кой куль­туры с сиюми­нут­но­стью. Мандель­штам как акме­ист не боялся сиюми­нут­но­сти и писал то, что думал в данный конкрет­ный момент. Одно­значно бы реко­мен­до­вал поэзию Цвета­е­вой 1917 года. Она проще и эмоци­о­наль­нее, чем у Мандель­штама. В какой-то степени Цвета­ева улав­ли­вала более широ­кие настро­е­ния, нежели Мандель­штам. Никуда нельзя уйти от симво­ли­стов. Поэма «Двена­дцать» Блока должна быть в списке – это уже попытка фило­соф­ского осмыс­ле­ния рево­лю­ции. Следу­ю­щий уровень – это «Тихий Дон». И отходя от лите­ра­туры я бы реко­мен­до­вал кино. Всё-таки глав­ное совет­ское искус­ство – это кино. Безусловно, это «Октябрь» Эйзен­штейна. Это гени­аль­ная мифо­ло­гия рево­лю­ции. Это тот штурм Зимнего дворца, кото­рого на самом деле не было. А ещё реко­мен­до­вал бы фильм Ромма «Ленин в октябре».

— И какие бы вы поре­ко­мен­до­вали источ­ники?

 Я бы очень реко­мен­до­вал прочи­тать газет­ную подшивку за 1917 год. Техни­че­ски это, может быть, сложно. Реко­мен­до­вал бы газеты, где была бы хоро­шая опера­тив­ная служба и разветв­лён­ная корре­спон­дент­ская сеть. Отме­тил бы «Новое время». Это изда­ние до 1917 года имело опре­де­лён­ную идео­ло­ги­че­скую линию, но в 1917 году оно расте­ря­лось и в резуль­тате редак­цию обыва­тель­ски несло «что вижу, то пою». Дина­мику 1917 года без газет невоз­можно пред­ста­вить – посто­ян­ные слухи, смена настро­е­ний выра­жены в пери­о­дике.

Отме­тил бы мему­ары Ариадны Тырко­вой. Тыркову, един­ствен­ную женщину в ЦК кадет­ской партии, назы­вали «един­ствен­ным мужчи­ной в кадет­ском ЦК». Это была умная и реши­тель­ная дама. У неё заме­ча­тель­ные мему­ары, в кото­рых она не боялась крити­ко­вать себя и своих това­ри­щей по партии и призна­вала ошибки. И у неё красиво напи­сано. Она профес­си­о­наль­ный журна­лист. Конечно, днев­ни­ко­вое насле­дие Зина­иды Гиппиус. Это очень инте­рес­ное чтение. И Тыркова, и Гиппиус, женщины, владе­ю­щие пером, описы­вают исто­ри­че­скую конкре­тику гораздо инте­рес­нее, чем мужчины. У мужчин очень часто идут выводы, логи­че­ские связки им важны. А здесь прева­ли­руют эмоции и детали, что собственно, и инте­ресно. Поме­стил бы в топ-5 «Записки о рево­лю­ции» Нико­лая Суха­нова. У него очень много социал-демо­кра­ти­че­ских ярлы­ков, но если принять их к сведе­нию и читать произ­ве­де­ние, в кото­ром описы­ва­ется день за днём, то это очень инте­ресно. У него очень много подроб­но­стей. И ещё бы я поре­ко­мен­до­вал «Исто­рию Граж­дан­ской войны в СССР», кото­рая начи­на­ется с февраль­ских собы­тий. В этом сбор­нике доку­мен­тов есть удиви­тель­ные источ­ники, вкрап­ле­ния устной исто­рии. Есть очень сочные детали. Повест­ву­ется о Ленине и гово­рится, что он прихо­дит на конспи­ра­тив­ную квар­тиру, засы­пает и под голову кладёт вязанку книг. Или же идёт по набе­реж­ной в Петро­граде в парике, думает о рево­лю­ции и ветер срывает парик. Парик падает в лужу, Ленин заново наде­вает парик и не обра­щает внима­ние, что с парика течет вода, ведь все мысли сосре­до­то­чены на рево­лю­ции. За этим, конечно, опре­де­лён­ная стра­те­гия стояла. В 1930-е годы была попытка изоб­ра­зить Ленина как чело­века гени­аль­ного, но немного психо­пата, а рядом с ним стоял Иосиф Висса­ри­о­но­вич, кото­рый проду­мы­вал стра­те­ги­че­ские вещи. Ленин – это живчик, фонта­ни­ру­ю­щий опре­де­лён­ными идеями, а систе­ма­ти­зи­ро­вал их уже Сталин.


Читайте также интер­вью с докто­ром исто­ри­че­ским наук, иссле­до­ва­те­лем колла­бо­ра­ци­о­низма во время Вели­кой Отече­ствен­ной Войны Бори­сом Кова­лё­вым «Когда я смотрю на фото доктора Геббельса, мне кажется, что именно так выгля­дит сатана»

Поделиться