Последние дни террориста Каляева

4 февраля 1905 года возле Николь­ской башни москов­ского Кремля взры­вом бомбы был убит вели­кий князь Сергей Алек­сан­дро­вич. Бомбу бросал участ­ник Боевой орга­ни­за­ции эсеров Иван Каляев. Этот сюжет доста­точно изве­стен по разным источ­ни­кам. Внима­ние публики и иссле­до­ва­те­лей также привле­кает драма­тизм лично­сти Каля­ева — чело­века с поэти­че­скими и рели­ги­оз­ными наклон­но­стями, вместе с этим ушед­шего с голо­вой в террор.

Как правило, вспо­ми­нают, что после ареста к Каля­еву прихо­дила вдова убитого князя, вели­кая княгиня Елиза­вета Фёдо­ровна, пыта­ясь убедить его раска­яться. Но Каляев не хотел просить поми­ло­ва­ния — его приго­во­рили к смерт­ной казни, кото­рую следо­вало осуще­ствить в Шлис­сель­бург­ской крепо­сти. Там за послед­ними днями Каля­ева наблю­дал жандарм­ский ротмистр Влади­мир Парфё­нов. Его воспо­ми­на­ния о крепост­ной службе в Шлис­сель­бурге были недавно опуб­ли­ко­ваны, и VATNIKSTAN пред­ла­гает прочи­тать отры­вок из них. Парфё­нов в дета­лях — прак­ти­че­ски доку­мен­тально — расска­зал, как осуж­дён­ного преступ­ника содер­жали, каким был его настрой и как была прове­дена казнь.


…В первых числах, кажется, мая месяца 1905 года комен­дант Яковлев полу­чил теле­грамму о том, что в крепость Шлис­сель­бург приве­зут Каля­ева для совер­ше­ния над ним смерт­ной казни. Ввиду того, что в старой тюрьме были уже заклю­чён­ные, и потом, так как скры­ва­ние привоза новых от заклю­чён­ных было очень затруд­ни­тельно, было решено Каля­ева до казни поме­стить в комнатку при манеже пешей команды, это было удобно тем, что манеж нахо­дился всего в несколь­ких шагах от крепост­ных вход­ных ворот. Эшафот было решено поста­вить тоже за мане­жем около крепост­ной бани, так как это место было неви­димо из Новой тюрьмы.

Иван Каляев

Точно не помню, но, кажется, 9 мая в 5 ч. утра к крепо­сти подо­шли два паро­хода, один пожар­ный, а другой Петро­град­ской речной поли­ции. Паро­ходы бросили якоря против крепо­сти и на крепост­ных кате­рах с них взяли: с одного Каля­ева, сопро­вож­дав­шего его жандарм­ского офицера, това­рища проку­рора Петро­град­ской Судеб­ной палаты, секре­таря палаты и конво­и­ров Каля­ева, петро­град­ских жандарм­ских унтер-офице­ров. С другого — палача Филип­пова и конво­и­ро­вав­ших его жандар­мов.

Каляев, неболь­шого роста моло­дой чело­век, блон­дин, с неболь­шими русыми усами и краси­выми голу­быми дерз­кими глазами, был одет в чёрную куртку, чёрные брюки и такого же цвета обык­но­вен­ный русский картуз. Держался он очень бодро и, хотя имел изну­рён­ный вид, но прошёл в крепость реши­тель­ной поход­кой. Его провели в указан­ную выше комнату, где уже стояла кровать с матра­сом, подуш­кой, стол и два стула. Его спро­сили, не хочет ли он чаю и после утвер­ди­тель­ного ответа подали ему, как подают в трак­ти­рах два чайника: с чаем и кипят­ком, прибор для чая и фран­цуз­скую булку. К дверям поста­вили часо­вого. Палача, как и прежде, поса­дили в арестант­ское поме­ще­ние пешей команды и тоже поста­вили часо­вого.

Петро­град­ские жандармы расска­зали мне, что Филип­пов — преступ­ник-катор­жа­нин, по проис­хож­де­нию кубан­ский казак, за грабёж, при кото­ром он заре­зал семью из семи чело­век, в том числе и мало­лет­них детей, присуж­дён к каторж­ным рабо­там на 20 лет, но согла­сился испол­нять обязан­но­сти палача, за что он полу­чал за каждого пове­шен­ного по 100 рублей, срок каторги ему посте­пенно умень­шали и, хотя он всё-таки нахо­дился в тюрьме, но режим в отно­ше­нии его был значи­тельно ослаб­лен. Для совер­ше­ния казней его разво­зили по всей России. Теперь его привезли к нам из Одессы.

По приводе на место, Филип­пов, вместо пред­ло­жен­ного чая, попро­сил сразу водки. Яковлев распо­ря­дился выдать ему бутылку водки, но при этом объявить, что до своего отъезда он больше не полу­чит. Таким распо­ря­же­нием Филип­пов, как видно, остался не особенно дово­лен и гово­рил, что в других местах ему давали водки, сколько он захо­чет.

Каляев, видно, от пере­езда устал, потому что после чая прилёг на кровать и заснул. В 12 часов дня после тради­ци­он­ного крас­ного звона крепост­ной собор­ной коло­кольни Каля­еву принесли обед, такой же, как и осталь­ным заклю­чён­ным, т.е. по меню, состав­лен­ному заклю­чён­ными новой тюрьмы.

Убий­ство вели­кого князя Сергея Алек­сан­дро­вича

Каляев ел очень мало, а когда я вошёл к нему и спро­сил, не нужно ли ему чего-нибудь, то он попро­сил новую газету, чернил, перо, листок почто­вой бумаги и конверт. Ему было подано — послед­ний номер газеты «Новое Время» и всё, что он просил для письма. Около часу дня дежур­ный по крепо­сти доло­жил Яковлеву, что некий госпо­дин, прие­хав­ший на лодке из города Шлис­сель­бурга, просит разре­шить ему войти в крепость и пови­дать комен­данта.

Яковлев послал дежур­ного узнать фами­лию этого госпо­дина. Оказа­лось, что это прие­хал из Петро­града защит­ник Каля­ева Жданов, кото­рый хотел с ним видеться. Яковлев Жданова в крепость не пустил, как тот ни упра­ши­вал его и ни дока­зы­вал закон­ность своей просьбы, т.е. пред­смерт­ного свида­ния со своим подза­щит­ным. Каляев, как видно, поджи­дал Жданова и, должно быть, с ним ещё в Петро­граде угово­рился, так как он спра­ши­вал Яковлева о том, что не приез­жал ли к нему его защит­ник. Яковлев на это отве­тил Каля­еву, что никто не приез­жал.

Около двух часов дня Яковлеву подали теле­грамму. Какого она была содер­жа­ния, точно я не знал, но Яковлев после полу­че­ния её пошел в комнату к Каля­еву и гово­рил с ним около часу. Вышел Яковлев от Каля­ева очень возбуж­дён­ный и на мой вопрос «Что такое случи­лось?» отве­тил: «Полу­чил теле­грамму о том, чтобы прозон­ди­ро­вать почву, не подаст ли Каляев проше­ния на Высо­чай­шее имя о поми­ло­ва­нии. Каляев кате­го­ри­че­ски отка­зался подать такое проше­ние».

Через неко­то­рое время на имя Яковлева снова пришла теле­грамма и Яковлев сказал мне, что это теле­грамма Вели­кой Княгини Елиза­веты Феодо­ровны, кото­рая наста­и­вает, чтобы мы угово­рили Каля­ева подать проше­ние о поми­ло­ва­нии, причём она руча­ется, что поми­ло­ва­ние будет дано.

Яковлев не захо­тел сам идти второй раз к Каля­еву и послал меня.

Когда я пришёл к Каля­еву, он сидел за столом, обхва­тив голову обеими руками. Я объяс­нил ему, что пришёл по прика­за­нию своего началь­ника и откро­венно объяс­нил свою миссию, т.е. что Вели­кая Княгиня Елиза­вета Феодо­ровна хлопо­тала об его поми­ло­ва­нии и достигла поло­жи­тель­ных резуль­та­тов, но для этого ему нужно подать проше­ние о поми­ло­ва­нии. Каляев мне на это отве­тил, что он уже отка­зался один раз от подачи проше­ния и теперь снова кате­го­ри­че­ски отка­зы­ва­ется.

Потом, обра­тив­шись ко мне, сказал: «Вы поймите меня. Всю свою жизнь и душу я посвя­тил служе­нию рево­лю­ци­он­ному делу, мой терро­ри­сти­че­ский акт был резуль­та­том этой работы <…> я уничто­жил Москов­ского гене­рал-губер­на­тора Сергея Рома­нова, но Вы ошиба­е­тесь, если дума­ете, что я хотел уничто­жить его, как члена царству­ю­щего дома, Вы мне пред­ла­га­ете подать проше­ние о поми­ло­ва­нии, т.е. попро­сить проще­ние за соде­ян­ное, т.е. раска­яться. На мой взгляд, этим актом я уничтожу весь смысл моего терро­ри­сти­че­ского выступ­ле­ния и обращу его из идей­ного в обык­но­вен­ное уголов­ное убий­ство, а потому бросим всякий разго­вор о поми­ло­ва­нии. Вы лучше скажите мне откро­венно, когда меня казнят?» Я ему отве­тил, что приго­вор приве­дут в испол­не­ние в 2 ч. ночи. Потом он стал меня расспра­ши­вать о нашем житье в крепо­сти. Под конец разго­вора он мне объяс­нил, что он напи­сал письмо к своей матери и хотел бы, чтобы оно непре­менно попало к ней в руки. Я ему посо­ве­то­вал позвать Яковлева и пере­дать ему это письмо, если же он не дове­ряет Яковлеву, то пере­дать ему письмо в присут­ствии нахо­дя­ще­гося в насто­я­щее время в крепо­сти това­рища проку­рора Петро­град­ской Судеб­ной палаты. Каляев так и сделал, т.е. попро­сил к себе Яковлева и това­рища проку­рора и пере­дал Яковлеву неза­пе­ча­тан­ное письмо.

Отказ от испо­веди перед казнью. Худож­ник Илья Репин. 1885 год

Точного содер­жа­ния этого письма я не помню, но оно было очень коротко и лако­нично. Начи­на­лось словами: «Доро­гая матушка! Я умираю и об этом совсем не жалею. Я совер­шил то, к чему стре­мился, и знал, что меня за это ожидает, но меня больше всего угне­тает мысль, что ты будешь меня жалеть и обо мне плакать. Мне этого очень бы не хоте­лось» и т.д. в этом духе, т.е. во всём письме Каляев старался уверить мать, чтобы она не убива­лась его смер­тью. Яковлев, взяв это письмо, дал чест­ное слово Каля­еву, что оно будет пере­дано его матери.

…Согласно распо­ря­же­ния, казнь должна была быть публич­ной, но так как в крепость публику в 2 ч. ночи нельзя было допу­стить, то Яковлев пустился на уловки и послал пригла­си­тель­ные записки Шлис­сель­бург­скому город­скому голове, мещан­скому старо­сте, кажется, пред­се­да­телю уезд­ной земской управы и неко­то­рым своим знако­мым по карточ­ной игре. Таким обра­зом пред­по­ла­га­лось создать картину публич­но­сти. С одним из паро­хо­дов из Петро­града прие­хал помощ­ник началь­ника Штаба Корпуса жандар­мов барон Медем, не видав­ший нико­гда, по его словам, смерт­ной казни, а потому и поже­лав­ший из любо­пыт­ства и из любви к силь­ным ощуще­ниям полю­бо­ваться этим родом насиль­ствен­ной смерти.

Ровно в 2 часа ночи в комнату к Каля­еву взошел Яковлев, два жандарм­ских унтер-офицера и палач. Каляев не спал и, как видно, не ложился, а сидел за столом. Палач связал Каля­еву сзади руки, и шествие трону­лось из кр[епостной] комнаты к эшафоту в следу­ю­щем порядке: впереди Яковлев, за ним Каляев, потом палач, замы­кали два унтер-офицера.

К этому времени у эшафота собра­лись офицеры управ­ле­ния, доктор, священ­ник, това­рищ проку­рора, секре­тарь суда, Шлис­сель­бург­ский город­ской голова, мещан­ский старо­ста, кажется, двое знако­мых Яковлева и барон Медем, взвод пешей команды и чело­век 10 жандарм­ских унтер-офице­ров. Всем обита­те­лям крепо­сти, т.е. жёнам и семьям офице­ров и унтер-офице­ров было прика­зано из своих квар­тир не выхо­дить.

Подойдя к эшафоту, палач взял под локоть Каля­ева и ввёл его на эшафот. Секре­тарь начал читать сокра­щен­ный приго­вор Суда. Во всё время чтения приго­вора прибли­зи­тельно минут пятна­дцать Каляев стоял на эшафоте совер­шенно спокойно, боль­шей частью опустив голову на грудь, но иногда вски­ды­вая голо­вой и совер­шенно спокойно обво­дил глазами собрав­шихся, причём дольше оста­нав­ли­вался взгля­дом на бароне Медем.

После окон­ча­ния чтения приго­вора священ­ник с высоко подня­тым в руке крестом двинулся было к эшафоту, но Каляев, повер­нув­шись к нему лицом негромко сказал: «Уйди, лице­мер!». Священ­ник оста­но­вился и издали благо­сло­вил крестом Каля­ева.

Взорван­ная карета вели­кого князя Сергея Алек­сан­дро­вича.
Фото­гра­фия из фондов Госу­дар­ствен­ного архива РФ: ГА РФ. Ф 124. Оп. 67. Д. 591а. Л. 2.

После слов Яковлева «Палач, присту­пите к приве­де­нию приго­вора в испол­не­ние», палач надел на Каля­ева саван, такой же, как и описан­ный мною в казни Балма­шёва, потом надел на шею его спущен­ную верё­воч­ную петлю и, обхва­тив Каля­ева руками, поднял его и поста­вил на приго­тов­лен­ную под висе­ли­цей обык­но­вен­ную неболь­шую табу­ретку. Потом, подтя­нувши верёвку от шеи Каля­ева, завер­тел конец её вокруг одного из стол­бов висе­лицы. Ударом ноги он выбил из-под ног Каля­ева табу­ретку. Тело Каля­ева повисло на верёвке, но потом вдруг медленно стало опус­каться и нако­нец упёр­лось ногами в помост эшафота. Палач и один из близ­сто­я­щих унтер-офице­ров броси­лись к концу верёвки, обмо­тан­ной около столба висе­лицы, и потя­нули её, заста­вив тело Каля­ева снова подняться на воздух. Всё это произо­шло из-за небреж­но­сти палача, кото­рый не закре­пил прочно конец верёвки и верти­каль­ного столба висе­лицы, и кото­рая от тяже­сти тела Каля­ева развя­за­лась и пода­лась и если бы свое­вре­менно её не захва­тили бы, то тело Каля­ева упало бы на помост эшафота, и он оказался бы полу­за­ду­шен­ным. Тело Каля­ева спокойно повисло, и даже ноги, виднев­ши­еся из-под савана, не сделали ни одного, даже судо­рож­ного движе­ния. Через минуту палач обхва­тил руками тело пове­шен­ного, дёрнул его вниз, а потом, подойдя к краю эшафота и сняв свою крас­ную фуражку, доло­жил: «Приго­вор приве­дён в испол­не­ние», на это заяв­ле­ние бывший здесь барон Медем подо­шёл к палачу и со словами: «Очень скверно, мерза­вец» и ударил его по щеке. Все присут­ство­вав­шие сделали вид, что ничего не видели, только палач остался очень скон­фу­жен­ным от такого неожи­дан­ного репри­манда.

Тело Каля­ева по насто­я­нию Яковлева прови­село двадцать минут, по проше­ствии кото­рых его спустили на верёвке на помост эшафота, подняли на руки и в том же саване поло­жили в зара­нее приго­тов­лен­ный простой некра­ше­ный гроб. Подо­шёл доктор, выслу­шал сердце и объявил о после­до­вав­шей смерти.

Священ­ник пере­кре­стил лежа­щего в гробу Каля­ева, гроб доверху засы­пали нега­ше­ной изве­стью и сейчас же солдаты взяли его на руки и отнесли к зара­нее уже с вечера выко­пан­ной могиле вне стен крепо­сти на площадке около крепост­ной башни под назва­нием мель­нич­ной.

Гроб был опущен в могилу, сейчас же засы­пан, место утрам­бо­вано, сгла­жено и на это место были набро­саны остатки дров, чтобы сделать неза­мет­ным, что здесь копали могилу. Часа через два увезли из крепо­сти опять же под конвоем петро­град­ских жандар­мов палача, но он перед отъез­дом успел на поря­доч­ную сумму продать куски верёвки, на кото­рой был пове­шен Каляев, люби­те­лям карточ­ной игры, присут­ство­вав­шим при казни, а также и своему обид­чику барону Медем, с кото­рого за аршин веревки слупил поря­доч­ную сумму.


Читайте также другой отры­вок из воспо­ми­на­ний Парфё­нова в нашем мате­ри­але «Быт „госу­да­ре­вых дачни­ков“ в Шлис­сель­бург­ской крепо­сти».

Поделиться