Ритуальное «изуверство»: кровавый навет на старообрядцев и сектантов

В насто­я­щее время широко известны исто­ри­че­ские сюжеты о так назы­ва­е­мом крова­вом навете на евреев, исто­рия кото­рого тянется начи­ная с XII века, со знаме­ни­того Норвич­ского дела. По опре­де­ле­нию совре­мен­ного иссле­до­ва­теля рели­ги­оз­ных мень­шинств Россий­ской импе­рии Алек­сандра Панченко, «крова­вый навет, извест­ный также под именем легенды о риту­аль­ном убий­стве, пред­став­ляет собой фольк­лор­ный сюжет, согласно кото­рому евреи ежегодно прино­сят в жертву христи­ан­ского ребёнка и исполь­зуют его кровь в своих риту­а­лах». Эти сюжеты хорошо известны на мате­ри­а­лах Запад­ной Европы и зако­но­мерно встра­и­ва­ются в общий ряд прояв­ле­ний анти­се­ми­тизма, извест­ных науке. Анти­се­ми­тизм (в том числе в форме крова­вого навета) в модер­ную эпоху суще­ство­вал и в России, и спустя почти 20 лет после юдофоб­ского «дела Дрей­фуса», прохо­див­шего во Фран­ции и вско­лых­нув­шего всю Европу, в нашей стране состо­ялся свой гром­кий «еврей­ский» процесс, как раз по обви­не­нию в риту­аль­ном убий­стве — «дело Бейлиса» 1913 года.

Тем не менее, мало­из­ве­стен тот факт, что в России Нового времени в риту­аль­ных убий­ствах могли подо­зре­вать далеко не только одних евреев. В 1890-х годах состо­ялся вызвав­ший широ­кий обще­ствен­ный резо­нанс процесс по обви­не­нию крестьян-удмур­тов села Старый Мултан в убий­стве русского крестья­нина с рели­ги­озно-риту­аль­ными целями. Дело два раза пере­смат­ри­вали, и в итоге обви­не­ние разва­ли­лось. Впослед­ствии выяс­ни­лось, что убий­ство было подстро­ено мест­ными русскими крестья­нами и не имело ника­кой риту­аль­ной подо­плёки.

Стоит отме­тить, что в случае с евре­ями и удмур­тами в форми­ро­ва­нии отно­ше­ния к этим рели­ги­оз­ным мень­шин­ствам боль­шую роль играло не только пред­став­ле­ние об их иноко­фес­си­о­наль­но­сти, но и ощуще­ние их как инопле­мен­ни­ков, как другого народа. Иными словами, евреи и удмурты как мень­шин­ства для русских, титуль­ной нации, были «вдвойне» чужими. Тем инте­рес­нее для нас тот факт, что крова­вый навет в импе­рии мог распро­стра­няться также на старо­об­ряд­цев и сектан­тов, кото­рых в России не воспри­ни­мали как «чужих» с этни­че­ской точки зрения. Но испо­ве­да­ния ими «непра­виль­ной» веры и исполь­зо­ва­ния альтер­на­тив­ных форм рели­ги­оз­ных прак­тик оказы­ва­лось вполне доста­точно для того, чтобы обви­нить рели­ги­оз­ных дисси­ден­тов в самых чудо­вищ­ных формах «изувер­ства».

Крова­вый навет порож­дался как элитар­ным слоем, так и низо­вой куль­ту­рой. В случае с пред­став­ле­ни­ями низо­вых страт инте­рес­ным выгля­дит следу­ю­щий факт: русские рели­ги­оз­ные мень­шин­ства не просто зача­стую стано­ви­лись геро­ями нега­тив­ных слухов, как и евреи (по признаку чуже­род­но­сти, из-за кото­рой и возни­кали наветы), а порой даже были прямо уподоб­ля­емы послед­ним в обыва­тель­ском созна­нии. Как отме­чают исто­рики Ольга Белова и Влади­мир Петру­хин, народ­ная молва в восточ­но­сла­вян­ской куль­туре зача­стую отож­деств­ляла (что видно по этно­гра­фи­че­ским мате­ри­а­лам XIX века) неко­то­рые аспекты куль­туры старо­об­ряд­цев с теми, кото­рые припи­сы­ва­лись в народ­ной куль­туре евреям. Таким обра­зом, эти аспекты высту­пали для право­слав­ных обыва­те­лей призна­ками «жидов­ства»:

«…чтобы прослыть в глазах конфес­си­о­наль­ного или этни­че­ского боль­шин­ства „евреем“, совсем не обяза­тельно прини­мать иуда­изм. Признаки, на основе кото­рых форми­ру­ется фольк­лор­ный образ „жидов­ству­ю­щего“, зача­стую никак не связаны с еврей­ской тради­цией и одина­ково приме­нимы ко всем „марги­на­лам“ куль­тур­ного или конфес­си­о­наль­ного сооб­ще­ства. Они марки­руют ярко види­мые отли­чия от „своей“ тради­ции, и всё, что не „своё“, полу­чает таким обра­зом „этни­че­ски-конфес­си­о­наль­ную“ окраску».
(Белова О. В., Петру­хин В. Я. «Еврей­ский миф» в славян­ской куль­туре. М., Иеру­са­лим, 2008. С. 182–190)

Согласно Бело­вой, Петру­хину и Панченко, куль­тура рели­ги­оз­ных дисси­ден­тов модер­ной России осозна­ва­лась право­слав­ным боль­шин­ством в рамках тради­ци­он­ного проти­во­по­став­ле­ния «свой — чужой». Инте­ресно, что слухи о самых разных «чужих», на основе кото­рых во многом и констру­и­ро­ва­лись наветы, зача­стую имели тема­ти­че­ское и струк­тур­ное сход­ство (набор тем здесь, как правило, типо­вой и доста­точно огра­ни­чен­ный), что свиде­тель­ствует о нали­чии опре­де­лён­ной бессо­зна­тель­ной мето­до­ло­гии, исполь­зо­вав­шейся в народе при форми­ро­ва­нии и ретранс­ля­ции обра­зов «чужих». По наблю­де­нию Панченко, в евро­пей­ской исто­рии, вклю­чая россий­скую, паттерны стиг­ма­ти­за­ции рели­ги­оз­ных мень­шинств и связан­ные с ней сюжеты/мотивы/образы отли­ча­лись и отли­ча­ются «пуга­ю­щим одно­об­ра­зием».

Пустын­ник. Картина Миха­ила Несте­рова. 1888–1889 гг.

Иссле­до­ва­тель особенно отме­чает, что в леген­дах о риту­аль­ном убий­стве сами рели­гия и ритуал «чужой» группы пони­ма­ются именно как соци­аль­ные услов­но­сти, конструк­ции чело­ве­че­ского созна­ния, а не как отра­же­ние реаль­ного духов­ного мира («мира как он есть») или «окно» в него. Эта пози­ция помо­гает обли­чи­те­лям рассмат­ри­вать соот­вет­ству­ю­щие риту­алы и культы как «неистин­ные», «ложные», в отли­чие от «истин­ных» право­слав­ных взгля­дов, как раз отра­жа­ю­щих, по мнению рели­ги­оз­ного боль­шин­ства, действи­тель­ное и объек­тив­ное поло­же­ние вещей (в том числе каса­тельно поту­сто­рон­него мира).

Алек­сандр Панченко выде­ляет три типа легенд о риту­аль­ном убий­стве: «анти­сек­тант­ский», «анти­иудей­ский» и «анти­я­зы­че­ский» (учёный указы­вает на то, что все эти мотивы были харак­терны как для России, так и для Европы в разные исто­ри­че­ские эпохи). Он отме­чает, что эти типы могут разли­чаться по сюжет­ным част­но­стям, а также по выпол­ня­е­мым функ­циям. Нас в данном случае инте­ре­сует именно «анти­сек­тант­ский» тип.

Что инте­ресно, самые ранние анти­сек­тант­ские обви­не­ния подоб­ного рода (то есть наветы) адре­со­ва­лись как раз орто­док­саль­ным христи­а­нам в ранний период исто­рии христи­ан­ской рели­гии. Но сами христи­ане очень быстро научи­лись исполь­зо­вать крова­вый навет против своих рели­ги­оз­ных против­ни­ков и конку­рен­тов (известны наветы против монта­ни­стов, армян­ских павли­киан, бого­милов, ката­ров, валь­ден­сов, фрати­челли). В леген­дах о риту­аль­ном убий­стве постра­дав­шим от убие­ния зача­стую оказы­ва­ется ребё­нок или даже невин­ный младе­нец, что было харак­терно в том числе и для анти­иудей­ских наве­тов. Подоб­ный паттерн был воспро­из­ве­дён и в России: разного рода «расколь­ники» и сектанты часто обви­ня­лись именно в «дето­губ­стве».

На россий­ской почве анти­сек­тант­ский крова­вый навет впер­вые возни­кает в XVII веке, причём перво­на­чально в каче­стве поле­ми­че­ского обви­не­ния против внеш­них, евро­пей­ских «ерети­ков». Однако после возник­но­ве­ния Раскола легенда о риту­аль­ных убий­ствах довольно быстро начи­нает распро­стра­няться и на внут­рен­них дисси­ден­тов-старо­об­ряд­цев. Как отме­чает Панченко, значи­тель­ную роль в распро­стра­не­нии подоб­ных пред­став­ле­ний сыграл знаме­ни­тый трак­тат «Розыск о расколь­ни­че­ской брын­ской вере» Димит­рия Ростов­ского, в кото­ром крова­вый навет оброс боль­шим коли­че­ством непод­твер­ждён­ных слухов, собран­ных и запи­сан­ных лично митро­по­ли­том Димит­рием.

«Розыск о расколь­ни­че­ской брын­ской вере»

Идея риту­аль­ного убий­ства не явля­ется ориги­наль­ной наход­кой самого Димит­рия. Судя по всему, он поза­им­ство­вал этот описа­тель­ный паттерн из исто­рии о «расколоучителе»-чародее воло­год­ских лесов, отра­жён­ной в «анти­рас­коль­ни­че­ском» посла­нии митро­по­лита Сибир­ского и Тоболь­ского Игна­тия. Посла­ние вышло в свет в 1692 году и, по-види­мому, это был первый из извест­ных нашей науке случаев возве­де­ния крова­вого навета на старообрядцев/сектантов в России. Согласно сюжету навета, воло­год­ские старо­об­рядцы, исполь­зуя маги­че­ское снадо­бье из младен­че­ского сердца, якобы были способны пора­бо­щать разум попро­бо­вав­ших его людей, вплоть до появ­ле­ния у послед­них готов­но­сти стать «само­из­воль­ными муче­ни­ками» за Раскол.

По мнению Панченко, именно пере­сказ сюжета Игна­тия Димит­рием Ростов­ским сыграл боль­шую роль в форми­ро­ва­нии крова­вого навета на русских рели­ги­оз­ных дисси­ден­тов:

«Посла­ния Игна­тия, имев­шие хожде­ние в руко­пис­ной форме и извест­ные доста­точно узкому кругу чита­те­лей, не оказали бы, по всей види­мо­сти, серьёз­ного влия­ния на отно­ше­ние к старо­об­ряд­цам в России первой поло­вины XVIII века, не восполь­зуйся ими один из самых извест­ных церков­ных и лите­ра­тур­ных деяте­лей той эпохи — митро­по­лит Димит­рий Ростов­ский».

В част­но­сти, после­ду­ю­щая публи­ка­ция трак­тата Димит­рия в 1745 году (именно тогда «Розыск…» впер­вые был опуб­ли­ко­ван полно­стью), согласно выво­дам иссле­до­ва­теля, сыграла значи­тель­ную роль в выдви­же­нии обви­не­ния в крова­вых жерт­во­при­но­ше­ниях против хлыстов во время след­ствен­ных процес­сов 1745–1756 годов.

Отече­ствен­ный крова­вый навет против рели­ги­оз­ных дисси­ден­тов отли­чался замет­ной ориги­наль­но­стью по срав­не­нию с сюже­тами антие­в­рей­ских наве­тов. Как отме­чает Панченко, в нашей стране суще­ство­вали свои собствен­ные легенды о риту­аль­ном убий­стве.

«В России они появи­лись ещё в конце XVII в. приме­ни­тельно к старо­об­ряд­цам и сектан­там-мисти­кам. Судя по всему, гене­зис крова­вых наве­тов этого рода не был связан с леген­дой о риту­аль­ном убий­стве у евреев: рассказы об оргиях по окон­ча­нии бого­слу­же­ний, жерт­во­при­но­ше­нии младен­цев и исполь­зо­ва­нии их крови или пепла их тел вместо прича­стия восхо­дят к анти­ере­ти­че­ской поле­мике евро­пей­ского Сред­не­ве­ко­вья, а также, в конеч­ном счете, к обви­не­ниям, выдви­гав­шимся против христиан в первые века нашей эры».

Тем не менее, Панченко считает, что на гене­зис сюже­тов россий­ского «анти­сек­тант­ского» вари­анта крова­вого навета мог повли­ять издан­ный в Речи Поспо­ли­той и широко извест­ный в России конца XVII века знаме­ни­тый антие­в­рей­ский трак­тат Иоан­ни­кия Голя­тов­ского «Мессия прав­ди­вый», в кото­ром значи­тель­ное место уделя­ется «свиде­тель­ствам» о риту­аль­ных убий­ствах детей-христиан, совер­ша­е­мых иуде­ями:

«Это тем более веро­ятно, что описан­ные Иоан­ни­кием первый и второй способы исполь­зо­ва­ния христи­ан­ской крови отча­сти соот­вет­ствуют тому приме­не­нию „брашна“ и „пития“ с части­цами младен­че­ского сердца, о кото­ром писал митро­по­лит Игна­тий».

Но даже если сам Голя­тов­ский и не оказал ника­кого влия­ния на русский анти­сек­тант­ский дискурс, всё же иссле­до­ва­тель пола­гает, что обе версии крова­вого навета — и «анти­иудей­ская», и «анти­сек­тант­ская» — изна­чально пришли в нашу страну из евро­пей­ской куль­туры, то есть не были сфор­ми­ро­ваны на россий­ской почве полно­стью само­сто­я­тельно.

Спор о вере. Картина Дмит­рия Жукова. 1867 год

Инте­ресно, что вместе с крова­вым наве­том при констру­и­ро­ва­нии стигмы вокруг сектан­тов и старо­об­ряд­цев устой­чиво повто­рялся мотив блуда (вплоть до оргий), якобы широко распро­стра­нён­ного в их рели­ги­оз­ных общи­нах. В част­но­сти, на прошед­ших в России в сере­дине XVIII века анти­сек­тант­ских процес­сах хлыстов обви­няли в том, что они устра­и­вали оргии и потом убивали прижи­тых детей, после чего исполь­зо­вали их плоть и кровь в обря­до­вых целях. Несмотря на то, что в итоге обви­не­ния были пере­смот­рены, «…легенда о „сваль­ном грехе“ и риту­аль­ных убий­ствах, якобы прак­ти­ку­е­мых в „секте хлыстов“, довольно быстро стала общим местом и в этно­гра­фи­че­ской, и в худо­же­ствен­ной лите­ра­туре». Тем не менее, хотя в секто­вед­че­ских изда­ниях импер­ского времени и встре­ча­лись утвер­жде­ния о риту­аль­ных убий­ствах ново­рож­ден­ных и исполь­зо­ва­нии их крови в каче­стве прича­стия, якобы прак­ти­ку­е­мых в неко­то­рых общи­нах («кораб­лях») хлыстов, строго юриди­че­ского подтвер­жде­ния эта инфор­ма­ция так ни разу и не полу­чила.

Жерт­вами «крова­вого навета» стано­ви­лись не только хлысты, но и старо­об­рядцы. В XVIII веке, прак­ти­че­ски одно­вре­менно с хлыстами, они тоже стали попа­дать под жернова госу­дар­ствен­ной судебно-след­ствен­ной машины. Исто­рик Алек­сандр Апана­сё­нок приво­дит примеры двух харак­тер­ных уголов­ных дел, заве­дён­ных на «расколь­ни­ков» в то время (что харак­терно, дела возбуж­да­лись на осно­ва­нии доно­сов).

В 1745 году в Алатыр­ском уезде «девку Алёну» обви­нили в убий­стве «прижи­того ею младенца», после чего мест­ные старо­об­рядцы якобы употре­били тело ново­рож­дён­ного в каче­стве прича­стия. Дока­за­тель­ства вины Алёны так и не были найдены, а глав­ный свиде­тель (священ­ник Иван Петров) вскоре скрылся из-под стражи и пропал. Так как обви­не­нию даже не удалось найти других свиде­те­лей, в 1756 году дело было нако­нец закрыто.

В 1749 году в Кирил­лов­ских лесах (терри­то­рия Шацкого и Алатыр­ского уездов) были обна­ру­жены беглые беспо­повцы. Вскоре в округе стали распро­стра­няться слухи о том, что мест­ные «расколь­ники» обык­но­венно закан­чи­вали свои молит­вен­ные собра­ния сексу­аль­ными орги­ями («сваль­ный грех»), а рождав­шихся в резуль­тате детей они якобы, не крестя, отда­вали своим духов­ным настав­ни­кам для убий­ства и «испу­ще­ния из них крови», кото­рая впослед­ствии должна была исполь­зо­ваться в обряде евха­ри­стии. В 1749–1750 годах по делу прошли аресты. Подо­зре­ва­е­мых содер­жали под стра­жей в общей слож­но­сти около 14 лет, к ним (по обычаю того времени) приме­ня­лись пытки, но, тем не менее, вина старо­об­ряд­цев так и не была дока­зана. Когда дело закрыли, в живых оста­лись только двое от перво­на­чаль­ного коли­че­ства аресто­ван­ных.

Старо­об­рядцы. Фото­гра­фия 1911 года

Иссле­до­ва­тели отме­чают, что глав­ная причина появ­ле­ния крова­вого навета заклю­ча­ется в отчуж­де­нии неко­его соци­аль­ного мень­шин­ства, в воспри­я­тии его «чужим», а не своим. При этом для созда­ния образа «чужого» исполь­зу­ются очень типич­ные и при этом доста­точно «скан­даль­ные» и леде­ня­щие кровь подроб­но­сти. «Чужой» должен казаться насто­я­щим «врагом», должен быть бесприн­цип­ным, амораль­ным, опас­ным для обще­ства. Здесь и кроются корни упор­ных, настой­чи­вых попы­ток припи­сать «чужим» прак­тики канни­ба­лизма и инфан­ти­цида (дето­убий­ства).

Такие обви­не­ния далеко не ориги­нальны и не новы, но, как правило, отлично «сраба­ты­вают» в обще­стве, кото­рое их исполь­зует. Инфан­ти­цид, канни­ба­лизм, орги­а­сти­че­ские прак­тики всегда пугают сред­него обыва­теля и тем самым обес­пе­чи­вают его психо­со­ци­аль­ную моби­ли­за­цию против «врага». Совсем не случайно для созда­ния образа «чужого» исполь­зу­ются, по Панченко, «куль­тур­ные формы, вызы­ва­ю­щие повы­шен­ное чувство неопре­де­лён­но­сти и тревоги».

Таким обра­зом, крова­вый навет в модер­ной России суще­ство­вал, прежде всего, как один из базо­вых паттер­нов описа­ния и иден­ти­фи­ка­ции «чужого», доста­точно замкну­того соци­аль­ного простран­ства. Можно сказать, что наветы (не только крова­вый, но и другие) явля­ются не просто част­ными стерео­ти­пами в отно­ше­нии какой-то конкрет­ной группы, а более-менее универ­саль­ным спосо­бом описа­ния враж­деб­ного (или хотя бы воспри­ни­ма­ю­ще­гося таким) соци­аль­ного мира. Именно поэтому крова­вый навет в отно­ше­нии русских сектан­тов и старо­об­ряд­цев, имею­щий свои особен­но­сти, всё же не может рассмат­ри­ваться в отрыве от других извест­ных форм этого навета.

Совсем не случаен тот факт, что в специ­аль­ных рабо­тах чинов­ни­ков МВД, напи­сан­ных в сере­дине XIX века в рамках ведом­ствен­ного изуче­ния сектант­ства, прово­ди­лась мысль о суще­ство­ва­нии, наряду с русскими «изувер­скими» сектами, не менее соци­ально опас­ной экста­ти­че­ской секты и внутри иуда­изма. Подо­зре­ние в «изувер­стве» падало на хаси­дизм. Речь идёт об анти­се­мит­ской записке 1844 года «Розыс­ка­ние о убие­нии евре­ями христи­ан­ских младен­цев и употреб­ле­нии крови их», авто­ром кото­рой при её изда­нии был указан Влади­мир Даль, действи­тельно рабо­тав­ший тогда в МВД. Тем не менее, порой его автор­ство оспа­ри­ва­ется, хотя, как указал Панченко, дела­ется это зача­стую скорее по психо­ло­ги­че­ским (из чисто русского жела­ния видеть в Дале безупреч­ный мораль­ный авто­ри­тет), а не по раци­о­наль­ным причи­нам.

Обложка брошюры «Розыс­ка­ние об убие­нии евре­ями христи­ан­ских младен­цев и употреб­ле­нии крови их». Первое изда­ние, 1844 год

Стоит отме­тить, что «Розыс­ка­ние…» также вносило свою лепту в констру­и­ро­ва­ние крова­вого мифа о россий­ских сектан­тах. Одним из самых жутких эпизо­дов этого трак­тата было описа­ние секты «дето­губ­цев», кото­рые якобы «убивали неза­кон­но­рож­дён­ных детей, сушили и обра­щали в поро­шок выну­тое из них сердце и употреб­ляли его на чары, для привле­че­ния к себе после­до­ва­те­лей». По всей види­мо­сти, в основу этого сюжета легла исто­рия о «раскольнике»-чародее за автор­ством выше­упо­мя­ну­того митро­по­лита Игна­тия.

Хотя вопрос об автор­стве «Розыс­ка­ния…» может вызы­вать дискус­сии, не подле­жит сомне­нию причаст­ность Даля к констру­и­ро­ва­нию россий­ского мифа о рели­ги­оз­ном «изувер­стве» сектан­тов. В част­но­сти, как отме­тил Панченко, «в отно­ше­нии первого вари­анта „Иссле­до­ва­ния о скоп­че­ской ереси“ автор­ство Даля обычно не оспа­ри­ва­ется». «Иссле­до­ва­ние…», судя по всему, появи­лось на свет прак­ти­че­ски одно­вре­менно с «Розыс­ка­нием…». В этой работе о скоп­цах Даль назы­вает в каче­стве «особо опас­ных» рели­ги­оз­ных дисси­ден­тов нико­гда не суще­ство­вав­шие в действи­тель­но­сти «губи­тель­ные толки» «само­со­жи­га­те­лей», «тюкаль­щи­ков», «сокра­тиль­щи­ков» и «дето­губ­цев», а также упоми­нает скоп­цов, причём о послед­них пишет следу­ю­щее:

«Скопцы — не люди и нико­гда не могут быть превра­щены снова в людей».

Инте­ресно, что россий­ских «изуве­ров» Даль уподоб­ляет индий­ским «тогам» (тугам), злове­щей секте убийц и служи­те­лей культа богини Кали. Упоми­на­ния мифи­че­ских «изувер­ских» сект «само­со­жи­га­те­лей», «тюкаль­щи­ков», «сокра­тиль­щи­ков» и «дето­губ­цев» можно найти также в «Толко­вом словаре живого вели­ко­рус­ского языка» Даля.

До конца XVIII века Россия не знала мифов о евреях, так как они не жили на её терри­то­рии, а значит, для русского обще­ствен­ного созна­ния не суще­ство­вало необ­хо­ди­мо­сти форми­ро­вать образ еврея как «своего» или «чужого». Но после присо­еди­не­ния восточ­ных терри­то­рий Речи Поспо­ли­той, где числен­ность евреев была весьма высока, такая необ­хо­ди­мость неиз­бежно возникла. По мнению исто­рика Влади­мира Хасина, именно извест­ные обще­ству «край­ние формы рели­ги­оз­ного опыта», связан­ные с реаль­ными или мифи­че­скими (фантом­ными, вооб­ра­жа­е­мыми) прак­ти­ками русских сектан­тов, помо­гали констру­и­ро­вать россий­ский вари­ант «крова­вого навета» в отно­ше­нии евреев.

Другими словами, реаль­ное или вооб­ра­жа­е­мое обще­ствен­ным созна­нием нали­чие «край­них форм» рели­ги­оз­ных прак­тик в среде сектан­тов не могло не наво­дить на мысль, что анало­гич­ные жуткие и вопи­ю­щие край­но­сти возможны и в среде других, не менее подо­зри­тель­ных «чужих» — евреев, чья рели­ги­оз­ность также воспри­ни­ма­лась русскими времён импе­рии как деви­ант­ная. Таким обра­зом, ощуще­ние «чуждо­сти» какого-либо сооб­ще­ства само по себе прово­ци­рует людей на форми­ро­ва­ние совер­шенно неве­ро­ят­ных, неле­пых, а порой даже урод­ли­вых и чудо­вищ­ных пред­став­ле­ний о нём.

Поделиться