Ритуальное «изуверство»: кровавый навет на старообрядцев и сектантов

В настоящее время широко известны исторические сюжеты о так называемом кровавом навете на евреев, история которого тянется начиная с XII века, со знаменитого Норвичского дела. По определению современного исследователя религиозных меньшинств Российской империи Александра Панченко, «кровавый навет, известный также под именем легенды о ритуальном убийстве, представляет собой фольклорный сюжет, согласно которому евреи ежегодно приносят в жертву христианского ребёнка и используют его кровь в своих ритуалах». Эти сюжеты хорошо известны на материалах Западной Европы и закономерно встраиваются в общий ряд проявлений антисемитизма, известных науке. Антисемитизм (в том числе в форме кровавого навета) в модерную эпоху существовал и в России, и спустя почти 20 лет после юдофобского «дела Дрейфуса», проходившего во Франции и всколыхнувшего всю Европу, в нашей стране состоялся свой громкий «еврейский» процесс, как раз по обвинению в ритуальном убийстве — «дело Бейлиса» 1913 года.

Тем не менее, малоизвестен тот факт, что в России Нового времени в ритуальных убийствах могли подозревать далеко не только одних евреев. В 1890-х годах состоялся вызвавший широкий общественный резонанс процесс по обвинению крестьян-удмуртов села Старый Мултан в убийстве русского крестьянина с религиозно-ритуальными целями. Дело два раза пересматривали, и в итоге обвинение развалилось. Впоследствии выяснилось, что убийство было подстроено местными русскими крестьянами и не имело никакой ритуальной подоплёки.

Стоит отметить, что в случае с евреями и удмуртами в формировании отношения к этим религиозным меньшинствам большую роль играло не только представление об их инокофессиональности, но и ощущение их как иноплеменников, как другого народа. Иными словами, евреи и удмурты как меньшинства для русских, титульной нации, были «вдвойне» чужими. Тем интереснее для нас тот факт, что кровавый навет в империи мог распространяться также на старообрядцев и сектантов, которых в России не воспринимали как «чужих» с этнической точки зрения. Но исповедания ими «неправильной» веры и использования альтернативных форм религиозных практик оказывалось вполне достаточно для того, чтобы обвинить религиозных диссидентов в самых чудовищных формах «изуверства».

Кровавый навет порождался как элитарным слоем, так и низовой культурой. В случае с представлениями низовых страт интересным выглядит следующий факт: русские религиозные меньшинства не просто зачастую становились героями негативных слухов, как и евреи (по признаку чужеродности, из-за которой и возникали наветы), а порой даже были прямо уподобляемы последним в обывательском сознании. Как отмечают историки Ольга Белова и Владимир Петрухин, народная молва в восточнославянской культуре зачастую отождествляла (что видно по этнографическим материалам XIX века) некоторые аспекты культуры старообрядцев с теми, которые приписывались в народной культуре евреям. Таким образом, эти аспекты выступали для православных обывателей признаками «жидовства»:

«…чтобы прослыть в глазах конфессионального или этнического большинства „евреем“, совсем не обязательно принимать иудаизм. Признаки, на основе которых формируется фольклорный образ „жидовствующего“, зачастую никак не связаны с еврейской традицией и одинаково применимы ко всем „маргиналам“ культурного или конфессионального сообщества. Они маркируют ярко видимые отличия от „своей“ традиции, и всё, что не „своё“, получает таким образом „этнически-конфессиональную“ окраску».
(Белова О. В., Петрухин В. Я. «Еврейский миф» в славянской культуре. М., Иерусалим, 2008. С. 182–190)

Согласно Беловой, Петрухину и Панченко, культура религиозных диссидентов модерной России осознавалась православным большинством в рамках традиционного противопоставления «свой — чужой». Интересно, что слухи о самых разных «чужих», на основе которых во многом и конструировались наветы, зачастую имели тематическое и структурное сходство (набор тем здесь, как правило, типовой и достаточно ограниченный), что свидетельствует о наличии определённой бессознательной методологии, использовавшейся в народе при формировании и ретрансляции образов «чужих». По наблюдению Панченко, в европейской истории, включая российскую, паттерны стигматизации религиозных меньшинств и связанные с ней сюжеты/мотивы/образы отличались и отличаются «пугающим однообразием».

Пустынник. Картина Михаила Нестерова. 1888–1889 гг.

Исследователь особенно отмечает, что в легендах о ритуальном убийстве сами религия и ритуал «чужой» группы понимаются именно как социальные условности, конструкции человеческого сознания, а не как отражение реального духовного мира («мира как он есть») или «окно» в него. Эта позиция помогает обличителям рассматривать соответствующие ритуалы и культы как «неистинные», «ложные», в отличие от «истинных» православных взглядов, как раз отражающих, по мнению религиозного большинства, действительное и объективное положение вещей (в том числе касательно потустороннего мира).

Александр Панченко выделяет три типа легенд о ритуальном убийстве: «антисектантский», «антииудейский» и «антиязыческий» (учёный указывает на то, что все эти мотивы были характерны как для России, так и для Европы в разные исторические эпохи). Он отмечает, что эти типы могут различаться по сюжетным частностям, а также по выполняемым функциям. Нас в данном случае интересует именно «антисектантский» тип.

Что интересно, самые ранние антисектантские обвинения подобного рода (то есть наветы) адресовались как раз ортодоксальным христианам в ранний период истории христианской религии. Но сами христиане очень быстро научились использовать кровавый навет против своих религиозных противников и конкурентов (известны наветы против монтанистов, армянских павликиан, богомилов, катаров, вальденсов, фратичелли). В легендах о ритуальном убийстве пострадавшим от убиения зачастую оказывается ребёнок или даже невинный младенец, что было характерно в том числе и для антииудейских наветов. Подобный паттерн был воспроизведён и в России: разного рода «раскольники» и сектанты часто обвинялись именно в «детогубстве».

На российской почве антисектантский кровавый навет впервые возникает в XVII веке, причём первоначально в качестве полемического обвинения против внешних, европейских «еретиков». Однако после возникновения Раскола легенда о ритуальных убийствах довольно быстро начинает распространяться и на внутренних диссидентов-старообрядцев. Как отмечает Панченко, значительную роль в распространении подобных представлений сыграл знаменитый трактат «Розыск о раскольнической брынской вере» Димитрия Ростовского, в котором кровавый навет оброс большим количеством неподтверждённых слухов, собранных и записанных лично митрополитом Димитрием.

«Розыск о раскольнической брынской вере»

Идея ритуального убийства не является оригинальной находкой самого Димитрия. Судя по всему, он позаимствовал этот описательный паттерн из истории о «расколоучителе»-чародее вологодских лесов, отражённой в «антираскольническом» послании митрополита Сибирского и Тобольского Игнатия. Послание вышло в свет в 1692 году и, по-видимому, это был первый из известных нашей науке случаев возведения кровавого навета на старообрядцев/сектантов в России. Согласно сюжету навета, вологодские старообрядцы, используя магическое снадобье из младенческого сердца, якобы были способны порабощать разум попробовавших его людей, вплоть до появления у последних готовности стать «самоизвольными мучениками» за Раскол.

По мнению Панченко, именно пересказ сюжета Игнатия Димитрием Ростовским сыграл большую роль в формировании кровавого навета на русских религиозных диссидентов:

«Послания Игнатия, имевшие хождение в рукописной форме и известные достаточно узкому кругу читателей, не оказали бы, по всей видимости, серьёзного влияния на отношение к старообрядцам в России первой половины XVIII века, не воспользуйся ими один из самых известных церковных и литературных деятелей той эпохи — митрополит Димитрий Ростовский».

В частности, последующая публикация трактата Димитрия в 1745 году (именно тогда «Розыск…» впервые был опубликован полностью), согласно выводам исследователя, сыграла значительную роль в выдвижении обвинения в кровавых жертвоприношениях против хлыстов во время следственных процессов 1745–1756 годов.

Отечественный кровавый навет против религиозных диссидентов отличался заметной оригинальностью по сравнению с сюжетами антиеврейских наветов. Как отмечает Панченко, в нашей стране существовали свои собственные легенды о ритуальном убийстве.

«В России они появились ещё в конце XVII в. применительно к старообрядцам и сектантам-мистикам. Судя по всему, генезис кровавых наветов этого рода не был связан с легендой о ритуальном убийстве у евреев: рассказы об оргиях по окончании богослужений, жертвоприношении младенцев и использовании их крови или пепла их тел вместо причастия восходят к антиеретической полемике европейского Средневековья, а также, в конечном счете, к обвинениям, выдвигавшимся против христиан в первые века нашей эры».

Тем не менее, Панченко считает, что на генезис сюжетов российского «антисектантского» варианта кровавого навета мог повлиять изданный в Речи Посполитой и широко известный в России конца XVII века знаменитый антиеврейский трактат Иоанникия Голятовского «Мессия правдивый», в котором значительное место уделяется «свидетельствам» о ритуальных убийствах детей-христиан, совершаемых иудеями:

«Это тем более вероятно, что описанные Иоанникием первый и второй способы использования христианской крови отчасти соответствуют тому применению „брашна“ и „пития“ с частицами младенческого сердца, о котором писал митрополит Игнатий».

Но даже если сам Голятовский и не оказал никакого влияния на русский антисектантский дискурс, всё же исследователь полагает, что обе версии кровавого навета — и «антииудейская», и «антисектантская» — изначально пришли в нашу страну из европейской культуры, то есть не были сформированы на российской почве полностью самостоятельно.

Спор о вере. Картина Дмитрия Жукова. 1867 год

Интересно, что вместе с кровавым наветом при конструировании стигмы вокруг сектантов и старообрядцев устойчиво повторялся мотив блуда (вплоть до оргий), якобы широко распространённого в их религиозных общинах. В частности, на прошедших в России в середине XVIII века антисектантских процессах хлыстов обвиняли в том, что они устраивали оргии и потом убивали прижитых детей, после чего использовали их плоть и кровь в обрядовых целях. Несмотря на то, что в итоге обвинения были пересмотрены, «…легенда о „свальном грехе“ и ритуальных убийствах, якобы практикуемых в „секте хлыстов“, довольно быстро стала общим местом и в этнографической, и в художественной литературе». Тем не менее, хотя в сектоведческих изданиях имперского времени и встречались утверждения о ритуальных убийствах новорожденных и использовании их крови в качестве причастия, якобы практикуемых в некоторых общинах («кораблях») хлыстов, строго юридического подтверждения эта информация так ни разу и не получила.

Жертвами «кровавого навета» становились не только хлысты, но и старообрядцы. В XVIII веке, практически одновременно с хлыстами, они тоже стали попадать под жернова государственной судебно-следственной машины. Историк Александр Апанасёнок приводит примеры двух характерных уголовных дел, заведённых на «раскольников» в то время (что характерно, дела возбуждались на основании доносов).

В 1745 году в Алатырском уезде «девку Алёну» обвинили в убийстве «прижитого ею младенца», после чего местные старообрядцы якобы употребили тело новорождённого в качестве причастия. Доказательства вины Алёны так и не были найдены, а главный свидетель (священник Иван Петров) вскоре скрылся из-под стражи и пропал. Так как обвинению даже не удалось найти других свидетелей, в 1756 году дело было наконец закрыто.

В 1749 году в Кирилловских лесах (территория Шацкого и Алатырского уездов) были обнаружены беглые беспоповцы. Вскоре в округе стали распространяться слухи о том, что местные «раскольники» обыкновенно заканчивали свои молитвенные собрания сексуальными оргиями («свальный грех»), а рождавшихся в результате детей они якобы, не крестя, отдавали своим духовным наставникам для убийства и «испущения из них крови», которая впоследствии должна была использоваться в обряде евхаристии. В 1749–1750 годах по делу прошли аресты. Подозреваемых содержали под стражей в общей сложности около 14 лет, к ним (по обычаю того времени) применялись пытки, но, тем не менее, вина старообрядцев так и не была доказана. Когда дело закрыли, в живых остались только двое от первоначального количества арестованных.

Старообрядцы. Фотография 1911 года

Исследователи отмечают, что главная причина появления кровавого навета заключается в отчуждении некоего социального меньшинства, в восприятии его «чужим», а не своим. При этом для создания образа «чужого» используются очень типичные и при этом достаточно «скандальные» и леденящие кровь подробности. «Чужой» должен казаться настоящим «врагом», должен быть беспринципным, аморальным, опасным для общества. Здесь и кроются корни упорных, настойчивых попыток приписать «чужим» практики каннибализма и инфантицида (детоубийства).

Такие обвинения далеко не оригинальны и не новы, но, как правило, отлично «срабатывают» в обществе, которое их использует. Инфантицид, каннибализм, оргиастические практики всегда пугают среднего обывателя и тем самым обеспечивают его психосоциальную мобилизацию против «врага». Совсем не случайно для создания образа «чужого» используются, по Панченко, «культурные формы, вызывающие повышенное чувство неопределённости и тревоги».

Таким образом, кровавый навет в модерной России существовал, прежде всего, как один из базовых паттернов описания и идентификации «чужого», достаточно замкнутого социального пространства. Можно сказать, что наветы (не только кровавый, но и другие) являются не просто частными стереотипами в отношении какой-то конкретной группы, а более-менее универсальным способом описания враждебного (или хотя бы воспринимающегося таким) социального мира. Именно поэтому кровавый навет в отношении русских сектантов и старообрядцев, имеющий свои особенности, всё же не может рассматриваться в отрыве от других известных форм этого навета.

Совсем не случаен тот факт, что в специальных работах чиновников МВД, написанных в середине XIX века в рамках ведомственного изучения сектантства, проводилась мысль о существовании, наряду с русскими «изуверскими» сектами, не менее социально опасной экстатической секты и внутри иудаизма. Подозрение в «изуверстве» падало на хасидизм. Речь идёт об антисемитской записке 1844 года «Розыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их», автором которой при её издании был указан Владимир Даль, действительно работавший тогда в МВД. Тем не менее, порой его авторство оспаривается, хотя, как указал Панченко, делается это зачастую скорее по психологическим (из чисто русского желания видеть в Дале безупречный моральный авторитет), а не по рациональным причинам.

Обложка брошюры «Розыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их». Первое издание, 1844 год

Стоит отметить, что «Розыскание…» также вносило свою лепту в конструирование кровавого мифа о российских сектантах. Одним из самых жутких эпизодов этого трактата было описание секты «детогубцев», которые якобы «убивали незаконнорождённых детей, сушили и обращали в порошок вынутое из них сердце и употребляли его на чары, для привлечения к себе последователей». По всей видимости, в основу этого сюжета легла история о «раскольнике»-чародее за авторством вышеупомянутого митрополита Игнатия.

Хотя вопрос об авторстве «Розыскания…» может вызывать дискуссии, не подлежит сомнению причастность Даля к конструированию российского мифа о религиозном «изуверстве» сектантов. В частности, как отметил Панченко, «в отношении первого варианта „Исследования о скопческой ереси“ авторство Даля обычно не оспаривается». «Исследование…», судя по всему, появилось на свет практически одновременно с «Розысканием…». В этой работе о скопцах Даль называет в качестве «особо опасных» религиозных диссидентов никогда не существовавшие в действительности «губительные толки» «самосожигателей», «тюкальщиков», «сократильщиков» и «детогубцев», а также упоминает скопцов, причём о последних пишет следующее:

«Скопцы — не люди и никогда не могут быть превращены снова в людей».

Интересно, что российских «изуверов» Даль уподобляет индийским «тогам» (тугам), зловещей секте убийц и служителей культа богини Кали. Упоминания мифических «изуверских» сект «самосожигателей», «тюкальщиков», «сократильщиков» и «детогубцев» можно найти также в «Толковом словаре живого великорусского языка» Даля.

До конца XVIII века Россия не знала мифов о евреях, так как они не жили на её территории, а значит, для русского общественного сознания не существовало необходимости формировать образ еврея как «своего» или «чужого». Но после присоединения восточных территорий Речи Посполитой, где численность евреев была весьма высока, такая необходимость неизбежно возникла. По мнению историка Владимира Хасина, именно известные обществу «крайние формы религиозного опыта», связанные с реальными или мифическими (фантомными, воображаемыми) практиками русских сектантов, помогали конструировать российский вариант «кровавого навета» в отношении евреев.

Другими словами, реальное или воображаемое общественным сознанием наличие «крайних форм» религиозных практик в среде сектантов не могло не наводить на мысль, что аналогичные жуткие и вопиющие крайности возможны и в среде других, не менее подозрительных «чужих» — евреев, чья религиозность также воспринималась русскими времён империи как девиантная. Таким образом, ощущение «чуждости» какого-либо сообщества само по себе провоцирует людей на формирование совершенно невероятных, нелепых, а порой даже уродливых и чудовищных представлений о нём.

Поделиться