Профессор Мигулин и петербургские студенты. История противостояния

Доктор финан­со­вого права, извест­ный ученый — эконо­мист, тяго­те­ю­щий к публи­ци­стике, и оттого ещё более попу­ляр­ный среди своих совре­мен­ни­ков, и, нако­нец, весьма тонкий и удач­ли­вый карье­рист – все эти эпитеты вполне харак­те­ри­зуют личность Петра Петро­вича Мигу­лина. Чело­век пере­до­вых взгля­дов, он весьма скеп­ти­че­ски оцени­вал шансы монар­хии и на первых порах привет­ство­вал пере­мены, прине­сен­ные рево­лю­цией. Однако разрас­та­ю­ща­яся анар­хия управ­ле­ния уже в мае 1917 г. заста­вила ученого с ужасом пред­чув­ство­вать крах всей системы и уста­нов­ле­ние дикта­туры проле­та­ри­ата, по наступ­ле­нии кото­рой он вынуж­ден был бежать за границу. Оста­ток своих дней он провёл в Ницце, преда­ва­ясь болез­нен­ной рефлек­сии на засе­да­ниях кружка «К позна­нию России».

Ирония судьбы заклю­ча­ется в том, что ещё задолго до 1917 г. Мигу­лину уже дово­ди­лось стал­ки­ваться с рево­лю­ци­он­ной стихией, так сказать, в мини­а­тюре. Однако этот приме­ча­тель­ный опыт, свое­об­раз­ный прото­тип пути всей россий­ской интел­ли­ген­ции, кажется, ничему не научил ни его, ни много­чис­лен­ных его коллег, на чью долю выпали подоб­ные испы­та­ния.

В самом начале 1912 г. Мигу­лин реше­нием мини­стра народ­ного просве­ще­ния Л.А. Кассо был пере­ве­ден на долж­ность орди­нар­ного профес­сора в Санкт-Петер­бург­ский универ­си­тет из Харь­ков­ского, где провел 17 лет, поль­зу­ясь отно­си­тель­ным уваже­нием студен­тов, будучи профес­со­ром по избра­нию. Впро­чем, отно­ше­ние препо­да­ва­те­лей Харь­ков­ского универ­си­тета к Мигу­лину было более прохлад­ным в связи со всем очевид­ной протек­цией зятя, профес­сора М.М. Алек­се­енко, благо­даря кото­рой он в нару­ше­ние уста­нов­лен­ных тради­ций полу­чил долж­ность орди­нар­ного профес­сора на полгода раньше. Одной из види­мых причин пере­вода было то, что преж­ний препо­да­ва­тель, хоро­ший знако­мый Петра Петро­вича, профес­сор И. Х. Озеров, читал одно­вре­менно в Москве и Петер­бурге и, когда ему намек­нули на ненор­маль­ность подоб­ной ситу­а­ции, он пред­по­чел Москву, а в Петер­бурге, таким обра­зом, обра­зо­ва­лась вакан­сия.

Пере­вод Мигу­лина в Санкт-Петер­бург­ский универ­си­тет, формально являв­шийся служеб­ным повы­ше­нием, на деле таил в себе ощути­мую угрозу душев­ному и физи­че­скому здоро­вью. За год до того, как Мигу­лин всту­пил на порог универ­си­тета, студенты довели профес­сора А.А. Жижи­ленко, юриста-крими­но­лога, до нерв­ного припадка, осви­стали профес­сора граж­дан­ского права  М.Я. Перга­мента, над профес­со­ром фило­со­фии А.И. Введен­ским было совер­шено наси­лие; физику профес­сору Н.А. Булга­кову подсу­нули банку с асафе­ти­дой (расте­ние с едкой смесью запа­хов  чеснока и лука. Запах за несколько минут пропи­ты­вает комнату так, что в тече­ние суток не вывет­ри­ва­ется); фило­лог и пере­вод­чик профес­сор  И.И. Холод­няк подвергся граду брани и оскорб­ле­ний, на лекции знаме­ни­того архео­лога Н.И. Весе­лов­ского устро­или хими­че­скую обструк­цию. Во время очеред­ной такой обструк­ции двое профес­со­ров полу­чили повре­жде­ния глаз, причем у одного из них несколько дней подряд шла кровь носом и горлом. Всякий, кто желал бы себе спокой­ной науч­ной и препо­да­ва­тель­ской работы, ни в коем случае не принял бы подоб­ное назна­че­ние. Очевидно, Петр Петро­вич решил риск­нуть.

Санкт-Петер­бург­ский универ­си­тет

Первая лекция профес­сора  П.П. Мигу­лина должна была состо­яться 23 января, однако уже за несколько дней в кори­до­рах столич­ного универ­си­тета появи­лись студен­че­ские объяв­ле­ния следу­ю­щего содер­жа­ния: «Напо­ми­наем това­ри­щам, что в поне­дель­ник 23-го начи­нает чтение лекции назна­чен­ный профес­сор Мигу­лин. … Встре­чайте достойно».

Около 12 часов дня в IX ауди­то­рии, где должна была состо­яться всту­пи­тель­ная лекция профес­сора, стали соби­раться студенты. Их собра­лось несколько сотен чело­век, так что не все смогли найти себе место в ауди­то­рии, и многим пришлось стоять в дверях и в кори­доре. Несмотря на то, что по обык­но­ве­нию, на всту­пи­тель­ные лекции новых профес­со­ров их коллеги соби­ра­лись почти целым факуль­те­том, на этот раз из препо­да­ва­те­лей на лекцию явились только приват-доценты Л.В. Ходский и М.А. Курчин­ский.

Через 15 минут в ауди­то­рию вошел профес­сор Мигу­лин. Свою лекцию он начал с обра­ще­ния к студен­там. Помя­нув добрым словом своих пред­ше­ствен­ни­ков по этой кафедре, Мигу­лин пообе­щал «прило­жить все силы к тому, чтобы, читая с этой высо­кой кафедры, привлечь …внима­ние к науке финан­со­вого права».

Первые его слова были встре­чены молча­нием, но после того, как один из акаде­ми­стов начал апло­ди­ро­вать, поднялся свист, шика­нье, неисто­вый кашель и крики: «Высо­кая кафедра не для Вас! Нам не нужны ученые по назна­че­нию! Долой, вон, в отставку! Помощ­ник Кассо, сыщик! и т.д.» Часть студен­тов апло­ди­ро­вала лектору и просила продол­жить лекцию. Один из акаде­ми­стов сказал Мигу­лину: «Просим Вас верить, что в чини­мых наси­лиях участ­вуют лишь немно­гие». Профес­сор делал попытки успо­ко­ить студен­тов, заяв­лял, что по убеж­де­ниям «беспар­тий­ный», и старался  продол­жать лекцию, но это ему не удалось.

Пётр Петро­вич Мигу­лин

Через двадцать минут пришел ректор универ­си­тета, профес­сор Э.Д. Гримм, и в насту­пив­шей тишине сказал следу­ю­щее: «Господа! Я говорю от имени профес­со­ров, от имени всего универ­си­тета. Моё присут­ствие ясно пока­зы­вает всю важность момента, ибо напрасно я нико­гда не прихожу…Я говорю и прика­зы­ваю Вам не мешать чтению лекций…»  Разда­лись крики: «Как! Прика­зы­вать!» и свист. Выве­ден­ный из себя ректор крик­нул, стуча кула­ком по кафедре: «Замол­чите, я вам не маль­чишка, я состою 25 лет профес­со­ром и не позволю безоб­раз­ни­чать!», после чего, видя своё бесси­лие, под шум и крик, выбе­жал из ауди­то­рии.

После того, как ректор ушёл, студенты собра­лись в кори­доре и приняли резо­лю­цию: «Студен­че­ство, возму­щен­ное пове­де­нием ректора-фельд­фе­беля, выра­жает ему свое презре­ние». На это акаде­ми­сты пред­ло­жили выра­зить ректору благо­дар­ность и уваже­ние. В ауди­то­рии оста­лось чело­век 50–60 студен­тов, кото­рые своим криком не дали возмож­но­сти продол­жать лекцию, ввиду чего профес­сор Мигу­лин ушел, прово­жа­е­мый гром­кими криками акаде­ми­стов: «Трус, испу­гался сволочи!». По его уходе один из студен­тов, взобрав­шись на окно в кори­доре, пред­ло­жил резо­лю­цию: «Петер­бург­ское студен­че­ство, возму­щен­ное назна­че­нием Мигу­лина, пред­ла­гает ему подать в отставку».

В это время в ауди­то­рии появился прорек­тор С.А. Жебе­лев и, быстро осознав всю беспо­лез­ность новых попы­ток обуз­дать разбу­ше­вав­шихся студен­тов, был вынуж­ден объявить, что Мигу­лин второй час читать не будет. Тогда нача­лась вторая сходка, кото­рую прекра­тил смот­ри­тель здания Прозо­ров­ский, и объявил, что если студенты не разой­дутся, то через 5 минут будет введена поли­ция. На выручку также подо­спели и акаде­ми­сты, и убедили-таки Мигу­лина прочи­тать лекцию, како­вая благо­по­лучно состо­я­лась  в два часа в присут­ствии  группы из пяти­де­сяти чело­век в старом здании универ­си­тета, назы­ва­е­мом «Же-де-Пом». Чины поли­ции дежу­рили на дворе универ­си­тета и у дверей ауди­то­рии, где читал Мигу­лин.

По аген­тур­ным сведе­ниям, на следу­ю­щий день, 24 января, возле кури­тель­ной комнаты в час дня плани­ро­ва­лась новая студен­че­ская сходка для реше­ния вопроса о допу­ще­нии или недо­пу­ще­нии профес­сора Мигу­лина к чтению лекций. И хотя сходка эта не состо­я­лась, учащи­еся решили проявить иници­а­тиву и сорвать и вторую его лекцию, назна­чен­ную на 10 часов утра 25 января.

Студенты Санкт-Петер­бург­ского универ­си­тета. 1913 год

С утра около универ­си­тета уже дежу­рили отряды поли­ции. Ауди­то­рия к 10 часам напол­ни­лась студен­тами, прошло полчаса, а профес­сор так и не появился. Пришед­ший смот­ри­тель здания объявил, что лекция читаться не будет. Ввиду распро­стра­нив­шихся сейчас же слухов о подаче профес­со­ром Мигу­ли­ным проше­ния об отставке, студенты, видев­шие профес­сора в универ­си­тете, отпра­ви­лись его разыс­ки­вать. И вот, в нижнем кори­доре, окру­жен­ный толпой своих слуша­те­лей, профес­сор Мигу­лин обра­тился к ним со свое­об­раз­ной речью. Несложно дога­даться, насколько ему, привык­шему доселе встре­чать лишь уважи­тель­ное обра­ще­ние, пока­за­лось шоки­ру­ю­щим и унизи­тель­ным  подоб­ное пове­де­ние студен­тов, не слышав­ших ни одной его лекции. Обес­ку­ра­жен­ный профес­сор не нашел ничего лучше, как пого­во­рить со студен­тами «о набо­лев­шем»: «его поли­ти­че­ские воззре­ния  куда ради­каль­нее взгля­дов его пред­ше­ствен­ника проф. Озерова! У него больше науч­ных трудов, чем у Озерова. В глазах весьма широ­ких кругов науч­ный его авто­ри­тет стоит ничуть не ниже, чем авто­ри­тет профес­сора Озерова! Он, Мигу­лин, и вовсе прия­тель Озерова!» и т.д. В заклю­че­ние, профес­сор заявил, что пока в его ауди­то­рии будут нахо­диться элементы, ему враж­деб­ные, он не считает возмож­ным читать лекции.

К несча­стью Мигу­лина, пресса, привле­чен­ная скан­даль­ными собы­ти­ями, сопут­ство­вав­шими его первой лекции, и насто­ро­жив­ша­яся в ожида­нии новых сенса­ций, с радо­стью броси­лась смако­вать поли­ти­че­ски сомни­тель­ные выска­зы­ва­ния профес­сора. Он был обви­нен в расшар­ки­ва­нии с рево­лю­ци­он­ным студен­че­ством, а речь его сочли «возму­ти­тель­ной и явно проти­во­за­кон­ной». «Оказы­ва­ется, – злопы­хает «Земщина» – по мигу­лин­скому миро­воз­зре­нию, что чтение лекций явля­ется не обязан­но­стью профес­сора, приняв­шего назна­че­ние, а резуль­та­том неко­его приват­ного дого­вора между ним и авто­ном­ным студен­че­ством; студенты дают профес­сору, так сказать, инве­сти­туру, окон­ча­тель­ное утвер­жде­ние». Тут же ему припом­нили и жирный гоно­рар, и зятя, М.М. Алек­се­енко, пред­се­да­теля думской бюджет­ной комис­сии: «Так может быть, и в субси­ди­ру­е­мый банков­ским синди­ка­том «Голос земли» профес­сор Мигу­лин устро­ился … потому что он зять Миха­ила Марты­но­вича?»

Итак, несчаст­ный Петр Петро­вич оказался в совер­шенно пато­вой ситу­а­ции. С одной стороны, прави­тель­ствен­ные и консер­ва­тив­ные круги призы­вали высту­пать с пози­ции силы и «осадить хули­га­нов так, как они того заслу­жи­вают», однако непо­нятно, каким обра­зом все это можно было бы осуще­ствить приме­ни­тельно к полу­ты­сяч­ной ауди­то­рии? Назна­чен­ный прак­ти­че­ски одно­вре­менно с Мигу­ли­ным, профес­сор А.А. Пиленко попы­тался действо­вать в подоб­ном ключе и пошел на «воен­ную хитрость», присту­пив прямо к экза­ме­нам, почему студенты в отно­ше­нии него ни на какие выступ­ле­ния пона­чалу не реши­лись. Экза­мены прошли спокойно и профес­сор Пиленко успел произ­ве­сти на ауди­то­рию благо­при­ят­ное впечат­ле­ние. Однако, в конце концов, и он отка­зался от чтения лекций в тече­ние весен­него семестра. С другой стороны, беспо­лезно было демон­стри­ро­вать свои науч­ные заслуги, оратор­ские таланты, обще­ствен­ный авто­ри­тет или «правиль­ные» поли­ти­че­ские взгляды студен­че­ству, чьи рассуж­де­ния были более чем прямо­ли­нейны и прими­тивны: «Мигу­лин не избран профес­сор­ской колле­гией, а назна­чен прави­тель­ством, это попра­ние авто­но­мии и надо проте­сто­вать». Впро­чем, даже поло­жи­тель­ные харак­те­ри­стики препо­да­ва­те­лей «по избра­нию» вряд ли оказали бы сколько-нибудь значи­мое влия­ние на эмоци­о­нально-экзаль­ти­ро­ван­ные реше­ния студен­че­ских сходок. Что же каса­ется прав­ле­ния и профес­сор­ско-препо­да­ва­тель­ского состава универ­си­тета, то часть его была неда­ром запо­до­зрена в симпа­тиях и содей­ствии буйству­ю­щим студен­там. Как подме­чено в аген­тур­ном отчете Депар­та­менту поли­ции, «прав­ле­ние радо всякому броже­нию среди студен­че­ства, оно … стара­ется подчерк­нуть свое “сердеч­ное” отно­ше­ние к студен­там хлопо­тами об амни­стии для уволен­ных и выслан­ных за беспо­рядки».

В конеч­ном итоге, Мигу­лин рассу­дил, что разум­нее всего будет поко­риться силь­ней­шему из действу­ю­щих игро­ков, и приду­мал весьма изящ­ный план. 28 января профес­сор Мигу­лин в беседе со студен­тами пред­ло­жил им устро­ить для разре­ше­ния возник­шего инци­дента суд, обещая подчи­ниться его реше­нию, каково бы оно ни было. Студен­тами было решено собрать пред­ста­ви­те­лей от земля­честв, от партий социал-демо­кра­тов, эсеров и Кавказ­ской группы. 29 января суд над Мигу­ли­ным состо­ялся. Было поста­нов­лено считать его объяс­не­ния удовле­тво­ри­тель­ными и пред­ло­жить студен­там снять бойкот с его лекций. Студен­че­ство было опове­щено о реше­нии суда в поне­дель­ник 30 января ниже­сле­ду­ю­щим объяв­ле­нием: «Группа студен­тов, пригла­шав­шая това­ри­щей на обструк­цию профес­сору Мигу­лину 23 января, считает своим долгом сооб­щить, что признает объяс­не­ния профес­сора Мигу­лина о причи­нах, побу­див­ших его принять назна­че­ние, удовле­тво­ри­тель­ными и пред­ла­гает студен­че­ству снять бойкот с его лекций».Однако в этот день Мигу­лин опять лекций не читал, сослав­шись на болезнь, что снова сделало его мише­нью газет­ной критики. «Затяж­ная болезнь, видимо, ему мешает посе­щать универ­си­тет, но это не препят­ствует, конечно, полу­че­нию жало­ва­нья и гоно­рара. А как сотруд­ни­че­ство в "Голосе земли" – разре­шено "боль­ному" "врачами"?» – ехидно вопро­шает «Земщина».

Кари­ка­тура Каду­лина. Из серии "типы студен­тов". 1910 — 1915 гг.

Произо­шед­ший «суд чести» заин­те­ре­со­вал и попе­чи­теля учеб­ного округа, а ректор потре­бо­вал объяс­не­ний, и Мигу­лину пришлось оправ­ды­ваться, что он «не подсу­ди­мый, преступ­ле­ний ника­ких не совер­шал», что «со студен­тами ни о каком «суде» вовсе не гово­рил», однако вряд ли кому-то подоб­ное объяс­не­ние пока­за­лось убеди­тель­ным.

Таким обра­зом, приняв во внима­ние готов­ность профес­сора Мигу­лина подчи­ниться реше­нию третей­ского суда, его 17-летний профес­сор­ский ценз и либе­раль­ные убеж­де­ния, студенты решили сосре­до­то­чить свои силы на обструк­ции так же «назна­чен­ному» профес­сору граж­дан­ского права В.А. Удин­цеву. Такое реше­ние поддер­жи­ва­лось и левой профес­су­рой. Так, профес­сор С. К. Булич на одной из своих лекций коснулся обструк­ции, устро­ен­ной Мигу­лину и, выра­зив удив­ле­ние, что такой опыт­ный и к тому же прогрес­сив­ный профес­сор был встре­чен враж­дебно, в заклю­че­ние сказал: «Вот завтра будет читать Удин­цев и я слышал, что ему будет утро­ена обструк­ция, это я ещё пони­маю – он убеж­ден­ный правый».

Однако, несмотря на всё выше­пе­ре­чис­лен­ное, препо­да­ва­тель­ская доля Мигу­лина если и была облег­чена, то незна­чи­тельно. Уже 13 февраля в кори­доре глав­ного здания универ­си­тета вновь появи­лись записки с призы­вом собраться в 10-й ауди­то­рии, где по распи­са­нию была назна­чена лекция профес­сора Мигу­лина. Узнав об этом, ректор поспе­шил объявить студен­там, что лекция не состо­ится, так как Мигу­лин ещё не возвра­тился из отпуска. Однако лекция была просто пере­не­сена в другую ауди­то­рию. Во втором часу дня, за пять минут до окон­ча­ния лекции, в целях преду­пре­жде­ния демон­стра­ции, в здание Универ­си­тета был введен наряд поли­ции, при виде кото­рого студенты с криком, пением и свистом броси­лись толпой в проти­во­по­лож­ный конец кори­дора и затем рассе­я­лись.

В тот же день на очеред­ной лету­чей сходке студен­тов была объяв­лена резо­лю­ция о бойкоте профес­со­ров Мигу­лина и Удин­цева и об актив­ных выступ­ле­ниях по отно­ше­нию к ним и их слуша­те­лям. Обще­сту­ден­че­ская сходка 20 февраля, собрав­шая более тысячи чело­век, хотя и была разо­гнана подо­спев­шей поли­цией, боль­шин­ством голо­сов одоб­рила прак­тику пассив­ного бойкота в отно­ше­нии всех назна­чен­ных профес­со­ров. Профес­сор Мигу­лин, узнав о собрав­шейся сходке, от чтения лекции отка­зался. В конце концов, курс финан­со­вого права, чита­е­мый Мигу­ли­ным и приват-доцен­том Ходским, был сорван и пере­не­сен на следу­ю­щий семестр. Однако и спустя год волне­ния не улег­лись, и чтение лекций так и не возоб­но­ви­лось. Мини­стер­ство народ­ного просве­ще­ния, находя приве­ден­ные Мигу­ли­ным объяс­не­ния неубе­ди­тель­ными, заявило о готов­но­сти одоб­рить «проше­ние об уволь­не­нии в отставку от зани­ма­е­мой … долж­но­сти, в случае, если в буду­щем, т.е. 1913 учеб­ном году, пере­не­сен­ные на 3-й курс лекции по финан­со­вому праву не смогут состо­яться». На счастье препо­да­ва­те­лей, в 1913 г. студен­че­ские волне­ния стихли…

Студенты и препо­да­ва­тели Импе­ра­тор­ского Санкт-Петер­бург­ского универ­си­тета. 1903 год

Заме­тим, что если профес­сор Мигу­лин и решил «подста­вить другую щеку», то не таков был его коллега по несча­стью, профес­сор В.А. Удин­цев. Он само­от­вер­женно продол­жал читать лекции, хотя для водво­ре­ния порядка ему регу­лярно прихо­ди­лось обра­щаться за содей­ствием к поли­ции, что приво­дило студен­тов в бешен­ство. Твор­че­ская мысль ради­каль­ного студен­че­ства без устали билась над вопро­сом, как боль­ней насо­лить нена­вист­ному профес­сору. Обсуж­да­лись следу­ю­щие пред­ло­же­ния: 1) в одну из ближай­ших лекций отпра­виться к нему и просить его пере­не­сти лекции в акто­вый зал и там устро­ить ему обструк­цию 2) выждать увода поли­ции и затем уже произ­ве­сти обструк­цию 3) вызвать десять-пятна­дцать студен­тов, жела­ю­щих «пожерт­во­вать собой» и пред­ло­жить им отпра­виться на лекцию в здание «Же-де-Пом» (где обычно прохо­дили лекции Удин­цева), с тем чтобы произ­ве­сти там хими­че­скую и физи­че­скую обструк­ции и нане­сти профес­сору Удин­цеву оскорб­ле­ние действием. Были разго­воры даже о возмож­но­сти изби­е­ния профес­сора Удин­цева на его квар­тире. 11 февраля когда он вышел из здания «Же-де-Пом», нахо­див­ша­яся в кори­доре толпа броси­лась к окнам, выбила в них стекла и, раскрыв рамы, начала шуметь, свистеть и бросать во двор чем попало, а несколько студен­тов, увидев профес­сора,  схва­тили парту и выбро­сили её в окно.

Однако студен­че­ские акции проте­ста были лишь верши­ной айсберга.  Дело в том, что «назна­чен­ный профес­сор» Мигу­лин очутился в самом эпицен­тре конфликта, пора­зив­шего профес­сор­ско-препо­да­ва­тель­скую среду Петер­бурга. Хотя Мигу­лин, чело­век боль­ших карьер­ных амби­ций, и сам по себе вызы­вал нападки со всех сторон. Так, напри­мер, приват-доцент универ­си­тета, А.И. Буко­вец­кий, отка­зы­вая Мигу­лину в праве назы­ваться чело­ве­ком «широ­кой евро­пей­ской куль­туры», обви­няет в связи с «груп­пой прохо­дим­цев и спеку­лян­тов Г.Е. Распу­тина» и «посто­ян­ном поиске путей к дирек­тор­ским крес­лам в веду­щих петер­бург­ских банках». Профес­сор И.Х. Озеров вспо­ми­нал, как Мигу­лин за значи­тель­ное возна­граж­де­ние согла­шался защи­щать в различ­ных комис­сиях всевоз­мож­ные желез­но­до­рож­ные проекты, что сам Озеров считал для себя непри­ем­ле­мым. Вражда между «правой» и «левой» груп­пами петер­бург­ской профес­суры с одной стороны, и между столич­ной профес­су­рой и «назна­чен­цами», с другой, лишь усугуб­ля­е­мая поли­ти­кой мини­стра Кассо, высту­пала ката­ли­за­то­ром студен­че­ских волне­ний. Ради­ка­ли­за­ция студен­че­ских масс и раскол акаде­ми­че­ского сооб­ще­ства стали важным шагом по пути к рево­лю­ции.

Даль­ней­шая судьба Мигу­лина и его това­ри­щей известна: 14 марта 1917 г. все профес­сора, назна­чен­ные мини­стром Кассо «без пред­став­ле­ний подле­жа­щих факуль­те­тов и сове­тов» были уволены. Ректор Э. Д. Гримм сразу же изве­стил об этом профессоров-«назначенцев» юриди­че­ского факуль­тета, после чего они подали в отставку. Однако, несмотря на то, что с профес­сор­ской долж­но­стью и пришлось распро­щаться, Мигу­лин нена­долго ещё остался в стенах универ­си­тета в каче­стве приват-доцента. Плани­ро­ва­лось, что в новом учеб­ном году 1917 -1918 г. он будет читать спец­курс «Война и финансы», однако октябрь пере­черк­нул надежды профес­сора.

П.П. Мигу­лин, по словам С.Ю. Витте, «во что бы то ни стало хотев­ший выплыть наверх», являет собой хресто­ма­тий­ный образ русского прогрес­сив­ного интел­ли­гента, жаждав­шего пере­мен и, вместе с тем, оказав­ше­гося ненуж­ным в новой рево­лю­ци­он­ной России.

Поделиться