Профессор Мигулин и петербургские студенты. История противостояния

Доктор финансового права, известный ученый — экономист, тяготеющий к публицистике, и оттого ещё более популярный среди своих современников, и, наконец, весьма тонкий и удачливый карьерист – все эти эпитеты вполне характеризуют личность Петра Петровича Мигулина. Человек передовых взглядов, он весьма скептически оценивал шансы монархии и на первых порах приветствовал перемены, принесенные революцией. Однако разрастающаяся анархия управления уже в мае 1917 г. заставила ученого с ужасом предчувствовать крах всей системы и установление диктатуры пролетариата, по наступлении которой он вынужден был бежать за границу. Остаток своих дней он провёл в Ницце, предаваясь болезненной рефлексии на заседаниях кружка «К познанию России».

Ирония судьбы заключается в том, что ещё задолго до 1917 г. Мигулину уже доводилось сталкиваться с революционной стихией, так сказать, в миниатюре. Однако этот примечательный опыт, своеобразный прототип пути всей российской интеллигенции, кажется, ничему не научил ни его, ни многочисленных его коллег, на чью долю выпали подобные испытания.

В самом начале 1912 г. Мигулин решением министра народного просвещения Л.А. Кассо был переведен на должность ординарного профессора в Санкт-Петербургский университет из Харьковского, где провел 17 лет, пользуясь относительным уважением студентов, будучи профессором по избранию. Впрочем, отношение преподавателей Харьковского университета к Мигулину было более прохладным в связи со всем очевидной протекцией зятя, профессора М.М. Алексеенко, благодаря которой он в нарушение установленных традиций получил должность ординарного профессора на полгода раньше. Одной из видимых причин перевода было то, что прежний преподаватель, хороший знакомый Петра Петровича, профессор И. Х. Озеров, читал одновременно в Москве и Петербурге и, когда ему намекнули на ненормальность подобной ситуации, он предпочел Москву, а в Петербурге, таким образом, образовалась вакансия.

Перевод Мигулина в Санкт-Петербургский университет, формально являвшийся служебным повышением, на деле таил в себе ощутимую угрозу душевному и физическому здоровью. За год до того, как Мигулин вступил на порог университета, студенты довели профессора А.А. Жижиленко, юриста-криминолога, до нервного припадка, освистали профессора гражданского права  М.Я. Пергамента, над профессором философии А.И. Введенским было совершено насилие; физику профессору Н.А. Булгакову подсунули банку с асафетидой (растение с едкой смесью запахов  чеснока и лука. Запах за несколько минут пропитывает комнату так, что в течение суток не выветривается); филолог и переводчик профессор  И.И. Холодняк подвергся граду брани и оскорблений, на лекции знаменитого археолога Н.И. Веселовского устроили химическую обструкцию. Во время очередной такой обструкции двое профессоров получили повреждения глаз, причем у одного из них несколько дней подряд шла кровь носом и горлом. Всякий, кто желал бы себе спокойной научной и преподавательской работы, ни в коем случае не принял бы подобное назначение. Очевидно, Петр Петрович решил рискнуть.

Санкт-Петербургский университет

Первая лекция профессора  П.П. Мигулина должна была состояться 23 января, однако уже за несколько дней в коридорах столичного университета появились студенческие объявления следующего содержания: «Напоминаем товарищам, что в понедельник 23-го начинает чтение лекции назначенный профессор Мигулин. … Встречайте достойно».

Около 12 часов дня в IX аудитории, где должна была состояться вступительная лекция профессора, стали собираться студенты. Их собралось несколько сотен человек, так что не все смогли найти себе место в аудитории, и многим пришлось стоять в дверях и в коридоре. Несмотря на то, что по обыкновению, на вступительные лекции новых профессоров их коллеги собирались почти целым факультетом, на этот раз из преподавателей на лекцию явились только приват-доценты Л.В. Ходский и М.А. Курчинский.

Через 15 минут в аудиторию вошел профессор Мигулин. Свою лекцию он начал с обращения к студентам. Помянув добрым словом своих предшественников по этой кафедре, Мигулин пообещал «приложить все силы к тому, чтобы, читая с этой высокой кафедры, привлечь …внимание к науке финансового права».

Первые его слова были встречены молчанием, но после того, как один из академистов начал аплодировать, поднялся свист, шиканье, неистовый кашель и крики: «Высокая кафедра не для Вас! Нам не нужны ученые по назначению! Долой, вон, в отставку! Помощник Кассо, сыщик! и т.д.» Часть студентов аплодировала лектору и просила продолжить лекцию. Один из академистов сказал Мигулину: «Просим Вас верить, что в чинимых насилиях участвуют лишь немногие». Профессор делал попытки успокоить студентов, заявлял, что по убеждениям «беспартийный», и старался  продолжать лекцию, но это ему не удалось.

Пётр Петрович Мигулин

Через двадцать минут пришел ректор университета, профессор Э.Д. Гримм, и в наступившей тишине сказал следующее: «Господа! Я говорю от имени профессоров, от имени всего университета. Моё присутствие ясно показывает всю важность момента, ибо напрасно я никогда не прихожу…Я говорю и приказываю Вам не мешать чтению лекций…»  Раздались крики: «Как! Приказывать!» и свист. Выведенный из себя ректор крикнул, стуча кулаком по кафедре: «Замолчите, я вам не мальчишка, я состою 25 лет профессором и не позволю безобразничать!», после чего, видя своё бессилие, под шум и крик, выбежал из аудитории.

После того, как ректор ушёл, студенты собрались в коридоре и приняли резолюцию: «Студенчество, возмущенное поведением ректора-фельдфебеля, выражает ему свое презрение». На это академисты предложили выразить ректору благодарность и уважение. В аудитории осталось человек 50–60 студентов, которые своим криком не дали возможности продолжать лекцию, ввиду чего профессор Мигулин ушел, провожаемый громкими криками академистов: «Трус, испугался сволочи!». По его уходе один из студентов, взобравшись на окно в коридоре, предложил резолюцию: «Петербургское студенчество, возмущенное назначением Мигулина, предлагает ему подать в отставку».

В это время в аудитории появился проректор С.А. Жебелев и, быстро осознав всю бесполезность новых попыток обуздать разбушевавшихся студентов, был вынужден объявить, что Мигулин второй час читать не будет. Тогда началась вторая сходка, которую прекратил смотритель здания Прозоровский, и объявил, что если студенты не разойдутся, то через 5 минут будет введена полиция. На выручку также подоспели и академисты, и убедили-таки Мигулина прочитать лекцию, каковая благополучно состоялась  в два часа в присутствии  группы из пятидесяти человек в старом здании университета, называемом «Же-де-Пом». Чины полиции дежурили на дворе университета и у дверей аудитории, где читал Мигулин.

По агентурным сведениям, на следующий день, 24 января, возле курительной комнаты в час дня планировалась новая студенческая сходка для решения вопроса о допущении или недопущении профессора Мигулина к чтению лекций. И хотя сходка эта не состоялась, учащиеся решили проявить инициативу и сорвать и вторую его лекцию, назначенную на 10 часов утра 25 января.

Студенты Санкт-Петербургского университета. 1913 год

С утра около университета уже дежурили отряды полиции. Аудитория к 10 часам наполнилась студентами, прошло полчаса, а профессор так и не появился. Пришедший смотритель здания объявил, что лекция читаться не будет. Ввиду распространившихся сейчас же слухов о подаче профессором Мигулиным прошения об отставке, студенты, видевшие профессора в университете, отправились его разыскивать. И вот, в нижнем коридоре, окруженный толпой своих слушателей, профессор Мигулин обратился к ним со своеобразной речью. Несложно догадаться, насколько ему, привыкшему доселе встречать лишь уважительное обращение, показалось шокирующим и унизительным  подобное поведение студентов, не слышавших ни одной его лекции. Обескураженный профессор не нашел ничего лучше, как поговорить со студентами «о наболевшем»: «его политические воззрения  куда радикальнее взглядов его предшественника проф. Озерова! У него больше научных трудов, чем у Озерова. В глазах весьма широких кругов научный его авторитет стоит ничуть не ниже, чем авторитет профессора Озерова! Он, Мигулин, и вовсе приятель Озерова!» и т.д. В заключение, профессор заявил, что пока в его аудитории будут находиться элементы, ему враждебные, он не считает возможным читать лекции.

К несчастью Мигулина, пресса, привлеченная скандальными событиями, сопутствовавшими его первой лекции, и насторожившаяся в ожидании новых сенсаций, с радостью бросилась смаковать политически сомнительные высказывания профессора. Он был обвинен в расшаркивании с революционным студенчеством, а речь его сочли «возмутительной и явно противозаконной». «Оказывается, – злопыхает «Земщина» – по мигулинскому мировоззрению, что чтение лекций является не обязанностью профессора, принявшего назначение, а результатом некоего приватного договора между ним и автономным студенчеством; студенты дают профессору, так сказать, инвеституру, окончательное утверждение». Тут же ему припомнили и жирный гонорар, и зятя, М.М. Алексеенко, председателя думской бюджетной комиссии: «Так может быть, и в субсидируемый банковским синдикатом «Голос земли» профессор Мигулин устроился … потому что он зять Михаила Мартыновича?»

Итак, несчастный Петр Петрович оказался в совершенно патовой ситуации. С одной стороны, правительственные и консервативные круги призывали выступать с позиции силы и «осадить хулиганов так, как они того заслуживают», однако непонятно, каким образом все это можно было бы осуществить применительно к полутысячной аудитории? Назначенный практически одновременно с Мигулиным, профессор А.А. Пиленко попытался действовать в подобном ключе и пошел на «военную хитрость», приступив прямо к экзаменам, почему студенты в отношении него ни на какие выступления поначалу не решились. Экзамены прошли спокойно и профессор Пиленко успел произвести на аудиторию благоприятное впечатление. Однако, в конце концов, и он отказался от чтения лекций в течение весеннего семестра. С другой стороны, бесполезно было демонстрировать свои научные заслуги, ораторские таланты, общественный авторитет или «правильные» политические взгляды студенчеству, чьи рассуждения были более чем прямолинейны и примитивны: «Мигулин не избран профессорской коллегией, а назначен правительством, это попрание автономии и надо протестовать». Впрочем, даже положительные характеристики преподавателей «по избранию» вряд ли оказали бы сколько-нибудь значимое влияние на эмоционально-экзальтированные решения студенческих сходок. Что же касается правления и профессорско-преподавательского состава университета, то часть его была недаром заподозрена в симпатиях и содействии буйствующим студентам. Как подмечено в агентурном отчете Департаменту полиции, «правление радо всякому брожению среди студенчества, оно … старается подчеркнуть свое “сердечное” отношение к студентам хлопотами об амнистии для уволенных и высланных за беспорядки».

В конечном итоге, Мигулин рассудил, что разумнее всего будет покориться сильнейшему из действующих игроков, и придумал весьма изящный план. 28 января профессор Мигулин в беседе со студентами предложил им устроить для разрешения возникшего инцидента суд, обещая подчиниться его решению, каково бы оно ни было. Студентами было решено собрать представителей от землячеств, от партий социал-демократов, эсеров и Кавказской группы. 29 января суд над Мигулиным состоялся. Было постановлено считать его объяснения удовлетворительными и предложить студентам снять бойкот с его лекций. Студенчество было оповещено о решении суда в понедельник 30 января нижеследующим объявлением: «Группа студентов, приглашавшая товарищей на обструкцию профессору Мигулину 23 января, считает своим долгом сообщить, что признает объяснения профессора Мигулина о причинах, побудивших его принять назначение, удовлетворительными и предлагает студенчеству снять бойкот с его лекций».Однако в этот день Мигулин опять лекций не читал, сославшись на болезнь, что снова сделало его мишенью газетной критики. «Затяжная болезнь, видимо, ему мешает посещать университет, но это не препятствует, конечно, получению жалованья и гонорара. А как сотрудничество в "Голосе земли" – разрешено "больному" "врачами"?» – ехидно вопрошает «Земщина».

Карикатура Кадулина. Из серии "типы студентов". 1910 — 1915 гг.

Произошедший «суд чести» заинтересовал и попечителя учебного округа, а ректор потребовал объяснений, и Мигулину пришлось оправдываться, что он «не подсудимый, преступлений никаких не совершал», что «со студентами ни о каком «суде» вовсе не говорил», однако вряд ли кому-то подобное объяснение показалось убедительным.

Таким образом, приняв во внимание готовность профессора Мигулина подчиниться решению третейского суда, его 17-летний профессорский ценз и либеральные убеждения, студенты решили сосредоточить свои силы на обструкции так же «назначенному» профессору гражданского права В.А. Удинцеву. Такое решение поддерживалось и левой профессурой. Так, профессор С. К. Булич на одной из своих лекций коснулся обструкции, устроенной Мигулину и, выразив удивление, что такой опытный и к тому же прогрессивный профессор был встречен враждебно, в заключение сказал: «Вот завтра будет читать Удинцев и я слышал, что ему будет утроена обструкция, это я ещё понимаю – он убежденный правый».

Однако, несмотря на всё вышеперечисленное, преподавательская доля Мигулина если и была облегчена, то незначительно. Уже 13 февраля в коридоре главного здания университета вновь появились записки с призывом собраться в 10-й аудитории, где по расписанию была назначена лекция профессора Мигулина. Узнав об этом, ректор поспешил объявить студентам, что лекция не состоится, так как Мигулин ещё не возвратился из отпуска. Однако лекция была просто перенесена в другую аудиторию. Во втором часу дня, за пять минут до окончания лекции, в целях предупреждения демонстрации, в здание Университета был введен наряд полиции, при виде которого студенты с криком, пением и свистом бросились толпой в противоположный конец коридора и затем рассеялись.

В тот же день на очередной летучей сходке студентов была объявлена резолюция о бойкоте профессоров Мигулина и Удинцева и об активных выступлениях по отношению к ним и их слушателям. Общестуденческая сходка 20 февраля, собравшая более тысячи человек, хотя и была разогнана подоспевшей полицией, большинством голосов одобрила практику пассивного бойкота в отношении всех назначенных профессоров. Профессор Мигулин, узнав о собравшейся сходке, от чтения лекции отказался. В конце концов, курс финансового права, читаемый Мигулиным и приват-доцентом Ходским, был сорван и перенесен на следующий семестр. Однако и спустя год волнения не улеглись, и чтение лекций так и не возобновилось. Министерство народного просвещения, находя приведенные Мигулиным объяснения неубедительными, заявило о готовности одобрить «прошение об увольнении в отставку от занимаемой … должности, в случае, если в будущем, т.е. 1913 учебном году, перенесенные на 3-й курс лекции по финансовому праву не смогут состояться». На счастье преподавателей, в 1913 г. студенческие волнения стихли…

Студенты и преподаватели Императорского Санкт-Петербургского университета. 1903 год

Заметим, что если профессор Мигулин и решил «подставить другую щеку», то не таков был его коллега по несчастью, профессор В.А. Удинцев. Он самоотверженно продолжал читать лекции, хотя для водворения порядка ему регулярно приходилось обращаться за содействием к полиции, что приводило студентов в бешенство. Творческая мысль радикального студенчества без устали билась над вопросом, как больней насолить ненавистному профессору. Обсуждались следующие предложения: 1) в одну из ближайших лекций отправиться к нему и просить его перенести лекции в актовый зал и там устроить ему обструкцию 2) выждать увода полиции и затем уже произвести обструкцию 3) вызвать десять-пятнадцать студентов, желающих «пожертвовать собой» и предложить им отправиться на лекцию в здание «Же-де-Пом» (где обычно проходили лекции Удинцева), с тем чтобы произвести там химическую и физическую обструкции и нанести профессору Удинцеву оскорбление действием. Были разговоры даже о возможности избиения профессора Удинцева на его квартире. 11 февраля когда он вышел из здания «Же-де-Пом», находившаяся в коридоре толпа бросилась к окнам, выбила в них стекла и, раскрыв рамы, начала шуметь, свистеть и бросать во двор чем попало, а несколько студентов, увидев профессора,  схватили парту и выбросили её в окно.

Однако студенческие акции протеста были лишь вершиной айсберга.  Дело в том, что «назначенный профессор» Мигулин очутился в самом эпицентре конфликта, поразившего профессорско-преподавательскую среду Петербурга. Хотя Мигулин, человек больших карьерных амбиций, и сам по себе вызывал нападки со всех сторон. Так, например, приват-доцент университета, А.И. Буковецкий, отказывая Мигулину в праве называться человеком «широкой европейской культуры», обвиняет в связи с «группой проходимцев и спекулянтов Г.Е. Распутина» и «постоянном поиске путей к директорским креслам в ведущих петербургских банках». Профессор И.Х. Озеров вспоминал, как Мигулин за значительное вознаграждение соглашался защищать в различных комиссиях всевозможные железнодорожные проекты, что сам Озеров считал для себя неприемлемым. Вражда между «правой» и «левой» группами петербургской профессуры с одной стороны, и между столичной профессурой и «назначенцами», с другой, лишь усугубляемая политикой министра Кассо, выступала катализатором студенческих волнений. Радикализация студенческих масс и раскол академического сообщества стали важным шагом по пути к революции.

Дальнейшая судьба Мигулина и его товарищей известна: 14 марта 1917 г. все профессора, назначенные министром Кассо «без представлений подлежащих факультетов и советов» были уволены. Ректор Э. Д. Гримм сразу же известил об этом профессоров-«назначенцев» юридического факультета, после чего они подали в отставку. Однако, несмотря на то, что с профессорской должностью и пришлось распрощаться, Мигулин ненадолго ещё остался в стенах университета в качестве приват-доцента. Планировалось, что в новом учебном году 1917 -1918 г. он будет читать спецкурс «Война и финансы», однако октябрь перечеркнул надежды профессора.

П.П. Мигулин, по словам С.Ю. Витте, «во что бы то ни стало хотевший выплыть наверх», являет собой хрестоматийный образ русского прогрессивного интеллигента, жаждавшего перемен и, вместе с тем, оказавшегося ненужным в новой революционной России.

Поделиться