Молчание алупкинских львов

В апреле 1944 года Крас­ная армия начала осво­бож­дать Крым от нацист­ских захват­чи­ков. К этому времени Крым­ский полу­ост­ров уже два с поло­ви­ной года нахо­дился под немец­кой окку­па­цией. Курорт­ная жизнь на южном берегу, разу­ме­ется, в эти годы прекра­ти­лась: в Ялте было создано еврей­ское гетто, в окрест­но­стях города действо­вало несколько парти­зан­ских отря­дов, а те музей­ные работ­ники, кто не смог эваку­и­ро­ваться, пыта­лись сохра­нить целост­ность вверен­ного им исто­ри­че­ского насле­дия.

Один из самых краси­вых двор­цов Боль­шой Ялты – Ворон­цов­ский дворец в Алупке – после осво­бож­де­ния Крыма посе­тил корре­спон­дент «Правды», писа­тель Леонид Собо­лев. В газет­ной заметке он спра­вед­ливо отме­тил, что «основ­ные ценно­сти дворца-музея спасены его дирек­то­ром С.Г. Щекол­ди­ным», и расска­зал об ухищ­ре­ниях, на кото­рые шли музей­щики, скры­вая ценные экспо­наты во двор­цо­вых тайни­ках и выда­вая копии за подлин­ники – и наобо­рот:

«Редчай­шее полотно англий­ского худож­ника Хогарта „Поли­тик“ привлекло внима­ние берлин­ского эксперта. Щекол­дин поспе­шил объяс­нить, что это копия, – очень хоро­шая, но всё же копия.

– Я думаю, – сказал немец с само­до­воль­ной тупо­стью, – если бы это был подлин­ник, он висел бы в Дрез­ден­ской гале­рее…

И Щекол­дин поспешно провёл эксперта дальше».

Степан Щекол­дин к началу войны всего несколько лет жил на южном берегу Крыма, успев пора­бо­тать в Ворон­цов­ском дворце экскур­со­во­дом, стар­шим науч­ным сотруд­ни­ком, заве­ду­ю­щим экспо­зи­цией и фондами. Правда, именем ново­рос­сий­ского гене­рал-губер­на­тора Миха­ила Ворон­цова (заказ­чика и первого хозя­ина) здание в совет­ское время не назы­вали, пред­по­чи­тая поня­тие «Алуп­кин­ский дворец-музей». Щекол­дин вспо­ми­нал: «Его красота, его вели­чие меня потрясли, он стал моей любо­вью на всю жизнь!»

Степан Щекол­дин и скульп­тура «Спящий лев» в Алуп­кин­ском дворце. Фото 1938 года

Веро­ятно, именно поэтому Щекол­дин не стал уезжать из Алупки даже с нача­лом войны. Когда неза­долго до эваку­а­ции ко дворцу подъ­е­хала машина упол­но­мо­чен­ного НКВД со взрыв­чат­кой, он понял – дворец хотят взорвать при отступ­ле­нии, чтобы не остав­лять круп­ный объект врагу. В одном из корпу­сов дворца временно распо­ла­гался истре­би­тель­ный бата­льон, и музей­щик побе­жал к комис­сару бата­льона Алек­сан­дру Позд­ня­кову с криком: «На помощь! Взры­вать хотят!». Комис­сар выдво­рил машину и поста­вил дворец под охрану.

Позд­ня­ков нашёл общий язык с Щекол­ди­ным и помо­гал послед­нему гото­вить экспо­наты дворца к эваку­а­ции. Коман­дир бата­льона Илья Верга­сов возму­щался: «Жаль только, что комис­сар слиш­ком много уделяет внима­ния этому музею. А Щекол­дин не нравится, уж больно насты­рен. А почему не на фронте?» Эваку­а­цию не удалось завер­шить: тепло­ход, кото­рый должен был принять музей­ные ценно­сти, был затоп­лен наци­стами, а бата­льон вместе со всеми орга­нами совет­ской власти спешно поки­нул Алупку.

С прихо­дом немец­кой армии Щекол­дин не оста­вил место работы. «Не помню, откуда я услы­шал, что первые три дня окку­па­ции Гитлер разре­шил „побе­ди­те­лям“ грабить. И это меня стра­шило. Со своими я „упра­вился“, а с фаши­стами? Все дни я нахо­дился в музее», – размыш­лял он. Верга­сов в своих воспо­ми­на­ниях так пере­даёт ситу­а­цию, в кото­рой оказался музей­ный работ­ник:

«Щекол­дин, на кото­рого никто не обра­щал ни малей­шего внима­ния, ходил по парку и ужасался.

Всё погибло!

Солдаты пили, кричали, драз­нили у поле­вых кухонь собак, стре­ляли по птичьим гнёз­дам.

Щекол­дин пробрался в один из роскош­ней­ших залов дворца, где потом, в 1945 году, во время Крым­ской конфе­рен­ции трёх держав премьер Вели­ко­бри­та­нии Уинстон Черчилль давал парад­ный обед, и ахнул: два солдата гоняли по редкост­ному паркету мрамор­ный шар, отби­тый от скульп­туры.

Это и пере­пол­нило чашу щекол­дин­ского терпе­ния. Он подбе­жал к солда­там, реши­тельно отнял шар, дерзко выру­гал их по-русски. Это неожи­данно подей­ство­вало. Солдаты едва не вытя­ну­лись по стойке „смирно“, отнесли шар на место и быст­ренько рети­ро­ва­лись».

Осозна­ние ответ­ствен­но­сти за исто­ри­че­ские ценно­сти подтолк­нуло Щекол­дина на сотруд­ни­че­ство с окку­па­ци­он­ными властями. Настой­чи­вые пере­го­воры с ялтин­ским комен­дан­том и просьбы не превра­щать дворец в воин­скую часть или склад дали резуль­тат – ему выдали удосто­ве­ре­ние «дирек­тора дворца», кото­рым он прикры­вался от жела­ю­щих растас­ки­вать картины, мебель и книги.

Немец­кие офицеры в Ялте. 1942 год

Для оправ­да­ния музей­ного статуса дворца и своего поло­же­ния Щекол­дин решил открыть экспо­зи­цию для посе­ще­ния. Группы немец­ких и румын­ских солдат и офице­ров прихо­дили во дворец, а русские сотруд­ники продол­жали следить за тем, чтобы во время экскур­сий экспо­наты не крали. Сотруд­ни­че­ство с наци­стами терзало совесть Щекол­дина. Одна­жды он пришёл к своей знако­мой Ксении Дани­ло­вой, на квар­тире кото­рой нередко соби­ра­лись подполь­щики, с прось­бой: «Скажите тем, кто в лесу: Щекол­дин не для себя и не для немцев стара­ется». Какое-то время спустя он же посо­ве­то­вал Дани­ло­вой скрыться и достал ей пропуск – на следу­ю­щий день немцы устро­или у неё обыск.

Всё спасти не удава­лось. Щекол­дин нашёл в ялтин­ском порту разграб­лен­ные ящики, кото­рые он помо­гал комплек­то­вать до эваку­а­ции совет­ских войск. «В ответ на мой протест против грабежа один немец­кий офицер в чине обер-лейте­нанта вытолк­нул меня из склада, вынув револь­вер из кобуры, заявил мне, что он меня пристре­лит, если я ещё явлюсь на склад порта». Несмотря на круг­ло­су­точ­ное дежур­ство Щекол­дина и других музей­щи­ков, немцы могли прони­кать во дворец по ночам и красть пред­меты.

Нако­нец, насто­я­ния и увере­ния не всегда помо­гали в спорах с наибо­лее власт­ными офице­рами. Одна­жды дворец посе­тил какой-то берлин­ский гене­рал и захо­тел увезти в герман­скую столицу знаме­ни­тые скульп­туры львов. Щекол­дин пришёл к Дани­ло­вой: «Пусть парти­заны отобьют скульп­туры, унесут в лес, спря­чут!» После жалобы на гене­рала в штаб Розен­берга (орга­ни­за­цию по конфис­ка­ции и вывозу ценно­стей с окку­пи­ро­ван­ных терри­то­рий) его обви­нили в оскорб­ле­нии высо­ко­по­став­лен­ного офицера и поса­дили в карцер на 15 суток. Тем не менее, знаме­ни­тые львы итальян­ского скуль­птора Джованни Бонанни оста­лись на месте.

Ворон­цов­ский дворец. Надпись на немец­ком языке: «Не прика­сай­тесь к мрамор­ной статуе». Июль 1942 года

При отступ­ле­нии немцев повто­ри­лась исто­рия с попыт­кой взрыва дворца. На этот раз Щекол­дин с другими сотруд­ни­ками оста­лись в музее на ночь и подо­ждали, пока подъ­е­хав­шая бригада немцев не выгру­зила около десятка снаря­дов у здания. Пред­по­ла­га­лось, что взорвать снаряды должна будет следу­ю­щая бригада, но они снаряды уже не нашли – музей­щики успели спря­тать их в парке. Спешка поме­шала немцам разо­браться в ситу­а­ции, и они уехали, оста­вив затею нере­а­ли­зо­ван­ной.

После осво­бож­де­ния Алупки Щекол­дин напи­сал подроб­ный отчёт о разграб­ле­нии ценно­стей дворца, подпи­сав его: «Дирек­тор Алуп­кин­ского дворца-музея». Через несколько дней его аресто­вали, обви­нив в пособ­ни­че­стве наци­стам. След­ствие уста­но­вило, что Щекол­дин под псев­до­ни­мом Евге­ний Громов опуб­ли­ко­вал в окку­па­ци­он­ной газете «Голос Крыма» статью об Алуп­кин­ском дворце, где, среди прочего, обви­нял боль­ше­ви­ков в попытке сжечь дворец, «как они сожгли на Южном берегу Крыма дворцы: "Дюль­бер" вели­кого князя П.Н. Рома­нова в Мисхоре, эмира бухар­ского в Ялте и малый дворец Алек­сандра III в Лива­дии». Быть может, на приго­воре также сказа­лось прошлое Щекол­дина: в 1930-е годы он был репрес­си­ро­ван за участие в кружке, где обсуж­да­лись поли­ти­че­ские вопросы.

После 10 лет лаге­рей Щекол­дин долгое время пытался добиться реаби­ли­та­ции, обра­ща­ясь, напри­мер, к тому самому Леониду Собо­леву, бывшему корре­спон­денту «Правды», а в 1960-е годы – депу­тату Верхов­ного Совета СССР. Тем време­нем уже шла его мораль­ная реаби­ли­та­ция: подо­зри­тельно отно­сив­шийся к нему в годы войны Илья Верга­сов, коман­дир истре­би­тель­ного бата­льона и крым­ский парти­зан, после обще­ния со многими свиде­те­лями и пере­пиской с Щекол­ди­ным, изме­нил своё отно­ше­ние к музей­щику и уделил ему доста­точ­ное внима­ние в мему­а­рах «Крым­ские тетради».

Степан Григо­рье­вич Щекол­дин

Только в начале 1990-х годов Щекол­дин был реаби­ли­ти­ро­ван. Тогда же вышли его воспо­ми­на­ния в журнале «Наше насле­дие» (впослед­ствии – отдель­ным изда­нием под заго­лов­ком «О чём молчат львы»). В них, кстати, содер­жался один факт, кото­рый не встре­ча­ется ни в одном другом исто­ри­че­ском источ­нике:

«В сере­дине декабря (1941 года. – В.К.), стоя в Голу­бой гости­ной, я обра­тил внима­ние на прохо­див­шую группу из пяти-шести офице­ров очень высо­кого роста. Они разго­ва­ри­вали с кем-то, ниже их ростом, нахо­див­шимся в их кольце. <…> В это время он повер­нулся лицом ко мне, и я увидел всю его фигуру и лицо анфас. Я обмер, всё похо­ло­дело во мне: Гитлер! Само исча­дие ада! Винов­ник всех наших бед!! <…> „Кто это был?“ – спро­сил я у солдата, нахо­див­ше­гося здесь среди других. „Фюрер – инког­нито“, – отве­тил он».

Было ли это выдум­кой Щекол­дина или тайную поездку Гитлера действи­тельно не зафик­си­ро­вали ника­кие офици­аль­ные немец­кие доку­менты, судить сложно. Возможно, львы действи­тельно о чём-то молчат. Но, какой бы спор­ной ни была судьба Степана Щекол­дина до войны или после неё, каким бы ни был его поли­ти­че­ский выбор, можно сказать одно: алуп­кин­ские львы – немые свиде­тели его граж­дан­ского подвига, благо­даря кото­рому сего­дня во время крым­ских путе­ше­ствий мы можем насла­ждаться уникаль­ным Ворон­цов­ским двор­цом.

Поделиться