Домашнее насилие и патриархальное угнетение в деревне начала XX века

Повсе­днев­ная жизнь русского крестья­нина эпохи модерна мало известна в широ­ких кругах. Крестья­нина либо идеа­ли­зи­руют (особенно в публи­ци­стике), либо попро­сту не заме­чают. Исто­рик Евге­ний Белич­ков в своей серии очер­ков о быто­вав­ших в доре­во­лю­ци­он­ной сель­ской России повсе­днев­ных прак­ти­ках воспол­няет пробел. VATNIKSTAN публи­кует мате­риал о сложив­шемся в крестьян­ской общине отно­ше­нии к женщи­нам и корнях домаш­него наси­лия.  


Навер­няка, когда вы слышите слово­со­че­та­ние «русское крестьян­ство», в вашем вооб­ра­же­нии возни­кают милые пасто­раль­ные картинки с людьми в наци­о­наль­ных костю­мах, весело рабо­та­ю­щими на сено­косе (как раз в духе старых совет­ских кино­лент вроде «Кубан­ских каза­ков») или безза­ботно водя­щими хоро­воды на дере­вен­ских празд­ни­ках. Но реаль­ность, как водится, выгля­дит немного иначе. Она рази­тельно отли­ча­ется от тех идеа­ли­сти­че­ских пред­став­ле­ний, кото­рые сложи­лись у нас в голо­вах благо­даря исто­рио­гра­фии, пропа­ган­дист­ским клише и совре­мен­ной (причем не самой умной и обос­но­ван­ной) критике модерна. Сосре­до­то­чимся лишь на одном аспекте крестьян­ской повсе­днев­но­сти — на поло­же­нии женщины в усло­виях патри­ар­халь­ной общины, и попы­та­емся отве­тить на глав­ные вопросы «гендер­ной теории, феми­низма и всего такого» приме­ни­тельно к сель­ской жизни позд­не­им­пер­ской России.


Зверь из бездны веков: патриархат и его сакральная санкция

С тем, что поло­же­ние женщины почти на всём протя­же­нии чело­ве­че­ской исто­рии было неза­вид­ным в срав­не­нии с поло­же­нием мужчины, согласны все пред­ста­ви­тели гума­ни­та­ри­стики, в том числе те, кто непо­сред­ственно зани­ма­ется гендер­ными иссле­до­ва­ни­ями. Более того, руди­менты патри­ар­халь­ного отно­ше­ния к женщине сохра­ня­ются и дают о себе знать даже сейчас, причем не только в явных прак­ти­ках наси­лия, но и, каза­лось бы, во вполне «безобид­ных» пове­ден­че­ских уста­нов­ках, усва­и­ва­е­мых девоч­ками с детства — напри­мер, о роли женщины в семье (готовка, уборка и так далее), о сексу­аль­ном пове­де­нии, о том, что «только мужчина должен делать первый шаг» и так далее. В данной статье мы пока­жем, что многие из совре­мен­ных стерео­ти­пов о женском имеют долгую исто­рию, и их вполне можно обна­ру­жить в крестьян­ском быту столет­ней давно­сти.

Начнём с того, что подоб­ный поря­док вещей во все века освя­щался как рели­ги­оз­ным, так и соци­аль­ным обычаем — начи­ная с огра­ни­че­ния женской право­спо­соб­но­сти (в том числе в усло­виях антич­ной демо­кра­тии в Греции) и закан­чи­вая прак­ти­ками регу­ли­ро­ва­ния сексу­аль­но­сти. Даже такая прогрес­сив­ная для своего времени в отно­ше­нии взгляда на женщину рели­гия, как христи­ан­ство (вспом­ним, что в общи­нах апостола Павла суще­ство­вал инсти­тут женского служе­ния по чину диако­нисс, исчез­нув­ший впослед­ствии), всё же отка­зы­ва­лась вносить слиш­ком рево­лю­ци­он­ные новше­ства в отно­ше­ния между полами. Более того, она в прин­ципе высту­пала против ниспро­вер­же­ния соци­аль­ных устоев. Нахо­ди­лось обос­но­ва­ние и рабства. Моти­ви­ровка была такая: если все будут жить в духе любви, то будет совсем не важно, кто раб, а кто хозяин, кто жена, а кто муж. Попытка же сломить форми­ро­вав­шу­юся веками и усто­яв­шу­юся соци­аль­ную конструк­цию силой привела бы, по мнению церков­ных деяте­лей, только к повы­ше­нию градуса конфликт­но­сти в обще­стве. В итоге совер­шен­ная любовь так и не была достиг­нута (да она и не может быть достиг­нута, согласно христи­ан­скому учению, до Второго прише­ствия), а патри­ар­халь­ный соци­аль­ный обычай был во многом освя­щен, принят и инте­гри­ро­ван в свою идей­ную систему церко­вью.

Крестьян­ская девушка. Картина Абрама Архи­пова. 1920-е годы.

К примеру, несмотря на то, что общий дух свято­оте­че­ского учения посту­ли­рует, по край­ней мере, юриди­че­ское равен­ство обоих супру­гов, в 21-м кано­ни­че­ском (то есть имею­щем силу церков­ного закона) правиле Васи­лия Вели­кого гово­рится следу­ю­щее:

«Но соблу­див­ший не отлу­ча­ется от сожи­тель­ства с женою своею, и жена должна приняти мужа своего, обра­ща­ю­ще­гося от блуда: но муж осквер­нен­ную жену изго­няет из своего дома. Причину сему дати не легко, но тако принято в обычай».

Другими словами, пред­по­ла­га­ется, что у адюль­тера должны быть разные соци­аль­ные и право­вые послед­ствия в зави­си­мо­сти от того, муж на него идет или жена, и так закреп­ля­ются поло­вое нера­вен­ство и двой­ные стан­дарты в отно­ше­нии обще­ства к женщи­нам и мужчи­нам. Несмотря на то, что Васи­лий явно не одоб­ряет подоб­ного подхода, он всё же не хочет идти против обычая, хоть и имею­щего явно нецер­ков­ное проис­хож­де­ние, и признает его как руко­вод­ство к действию для христиан (благо­даря чему впослед­ствии оно воспри­ни­ма­лось как освя­щен­ное силой авто­ри­тета Васи­лия Вели­кого как Отца церкви), к чему впослед­ствии будут апел­ли­ро­вать право­слав­ные консер­ва­торы всех мастей.

Проти­во­ре­чи­вое отно­ше­ние право­сла­вия к пробле­мам супру­же­ства и поло­же­ния женщины было усво­ено и на русской куль­тур­ной почве, поро­див далеко не самые лучшие формы семей­ных отно­ше­ний. В итоге библей­ское «жена да боится своего мужа» (Еф. 5:33) стало мораль­ной санк­цией для систе­ма­ти­че­ского наси­лия русского крестья­нина над крестьян­кой, о кото­ром будет сказано ниже.


Верх и низ

Пред­рас­судки, связан­ные с пред­став­ле­ни­ями о женском, в России прони­зы­вали всё обще­ство. Особенно ярко они заявили о себе в XVIII веке, когда в России возникла уникаль­ная ситу­а­ция почти беспре­рыв­ного госу­дар­ствен­ного прав­ле­ния женщин (примеры Елены Глин­ской или царевны Софьи не в счет, поскольку они не несли в себе ника­кой систе­ма­тич­но­сти). Как пока­зал исто­рик Евге­ний Аниси­мов, подоб­ная ситу­а­ция вызы­вала насто­ро­жен­ность в среде дворян­ства, а в народе так и вовсе воспри­ни­ма­лась как нонсенс. Доку­менты поли­ти­че­ского сыска свиде­тель­ствуют о быто­ва­нии среди просто­лю­ди­нов, напри­мер, оскор­би­тель­ных для чести госу­да­рынь (и соот­вет­ственно, призна­ва­е­мых преступ­ными со стороны властей) застоль­ных тостов («Здрав­ствуй (т.е. "Да здрав­ствует"), всеми­ло­сти­вей­шая госу­да­рыня импе­ра­трица, хотя она и баба!»). Аниси­мов также приво­дит доку­мен­тально подтвер­жден­ные свиде­тель­ства о много­чис­лен­ных выска­зы­ва­ниях людей из народа, демон­стри­ру­ю­щих распро­стра­нён­ность в то время пред­став­ле­ний о недо­сто­ин­стве и непол­но­цен­но­сти женщин, и, соот­вет­ственно, их непри­год­но­сти для управ­ле­ния госу­дар­ством («У бабы волос долог, а ум коро­ток; у госу­да­рыни ума нет…»; «У нас на царство поса­дили царицу, она-де баба, курва…» и т. д.).

Царевна Софья в Ново­де­ви­чьем мона­стыре. Фраг­мент. Худож­ник Илья Репин. 1879 год.

Тем не менее, в дворян­ской среде отно­ше­ние к женщине подвер­га­лось всё боль­шей либе­ра­ли­за­ции, так что в конце XIX века феми­низм в своих перво­на­чаль­ных формах и прояв­ле­ниях поднял голову не только в запад­ных стра­нах, но и в России. Боль­шую роль в этом сыграл Лев Толстой. Несмотря на то, что писа­тель был изве­стен рядом жено­не­на­вист­ни­че­ских выска­зы­ва­ний, он всё же во многом смот­рел на женщину и женское в довольно прогрес­сив­ном для своего века ключе. Даже его «Крей­це­рова соната», в значи­тель­ной мере пред­став­ля­ю­щая собой авто­био­гра­фи­че­скую испо­ведь былой мизо­ги­нич­но­сти автора, содер­жит в себе также и пере­до­вые идеи состра­да­ния к «женской доле» и непол­но­прав­ному куль­турно-соци­аль­ному поло­же­нию женщины (эти темы подни­ма­лись тогда в русской лите­ра­туре едва ли не впер­вые). «Соната» во многом повли­яла на интел­лек­ту­аль­ную транс­фор­ма­цию россий­ского обще­ства, меняя как само­вос­при­я­тие женщин, так и мужское воспри­я­тие фемин­ного. На мой взгляд, писа­теля хотя бы отча­сти можно назвать про-феми­ни­стом, пусть его про-феми­низм для совре­мен­но­сти может выгля­деть странно и даже, в какой-то степени, кари­ка­турно. Но Толстой не был бы Толстым, если бы он не акку­му­ли­ро­вал в своем разуме самые прогрес­сив­ные идеи своего времени, каса­ю­щи­еся наибо­лее акту­аль­ных и набо­лев­ших вопро­сов, и не «зара­жал» бы ими осталь­ных. Можно сказать, что он оказал значи­тель­ное влия­ние на идей­ную эволю­цию россий­ской чита­ю­щей публики в плане ее отно­ше­ния к фемин­ному.

В крестьян­ской же среде такой эволю­ции не было и в помине. Амери­кан­ский русист Грегори Фриз в статье «Мирские нарра­тивы о священ­ном таин­стве: брак и развод в позд­не­им­пер­ской России» (Gregory L. Freeze «Profane narratives about a holy sacrament: marriage and divorce in late Imperial Russia») приво­дит пока­за­тель­ный пример дворянки Марии Бара­нов­ской, вышед­шей замуж за крестья­нина и испы­тав­шей на себе всю мощь дере­вен­ского патри­ар­халь­ного угне­те­ния. Пода­вая судеб­ный иск о разводе, она жало­ва­лась, что муж обра­щался с ней не «как с женой, а как с живот­ным». Ясно, что выходя замуж, она вряд ли ожидала от буду­щего супруга чего-то подоб­ного, потому что в дворян­ской среде были приняты совсем иные порядки.


Брак и домашнее насилие

Фриз (на осно­ва­нии, прежде всего, доку­мен­таль­ных мате­ри­а­лов Литов­ской право­слав­ной епар­хии) отме­чает нали­чие значи­тель­ного сопро­тив­ле­ния многих крестья­нок (именно просто­лю­ди­нок, не дворя­нок по проис­хож­де­нию) патри­ар­халь­ному гнёту в семье в эпоху позд­него импер­ского модерна. Это сопро­тив­ле­ние прояв­ля­лось в том числе через брако­раз­вод­ные иски. Исто­рик заме­чает разви­тие опре­де­лён­ной тенден­ции в созна­нии крестьян­ских жен, отра­зив­шейся в этих исках: по срав­не­нию с мужскими, «женские нарра­тивы в боль­шей степени прибли­жа­лись к идее "контракт­ного брака" — такого, кото­рый осно­ван на парт­нер­стве (а не патри­ар­халь­ном порядке), взаим­но­сти (а не подчи­не­нии), любви (а не мате­ри­аль­ных потреб­но­стях)». Однако, как отме­чает совре­мен­ный этно­граф-иссле­до­ва­тель Влади­мир Безгин: «Браки в крестьян­ской среде были проч­ными, а разводы—явлением крайне редким. […] Народ­ные тради­ции и нормы церков­ного права делали добро­воль­ное растор­же­ние брака прак­ти­че­ски невоз­мож­ным».

Суще­ство­вали, правда, доста­точно «уважи­тель­ные» причины для развода (в том числе в случае, если иници­а­то­ром высту­пала женщина), кото­рые община обычно расце­ни­вала как спра­вед­ли­вые (напри­мер, невоз­мож­ность зачать детей или нера­бо­то­спо­соб­ность одного из супру­гов). Часто дело выли­ва­лось в само­воль­ные «расходки», ибо формально-церков­ный развод был делом трудо­ём­ким, испол­нен­ным бюро­кра­ти­че­ских прово­ло­чек. При этом, в отли­чие от римского обще­ства времён Васи­лия Вели­кого, прелю­бо­де­я­ние жены в русской крестьян­ской куль­туре не призна­ва­лось доста­точно весо­мым осно­ва­нием для растор­же­ния брака. В этом случае счита­лось, что муж должен нака­зать, «проучить» жену, подверг­нув её изби­е­нию. Более того, порой побои были след­ствием не реаль­ной измены супруги, а лишь подо­зре­ния её в тако­вой.

Смот­рины неве­сты. Картина Нико­лая Петрова. 1861 год.

Влади­мир Безгин в моно­гра­фии «Повсе­днев­ный мир русской крестьянки пери­ода позд­ней импе­рии» иллю­стри­рует широ­кий спектр быто­ва­ния подоб­ных прак­тик на примере свиде­тельств и доку­мен­тов второй поло­вины XIX — начала XX веков. Изби­е­ния жен проис­хо­дили далеко не только на почве ревно­сти из-за реаль­ного или вооб­ра­жа­е­мого адюль­тера. Пово­дов для приме­не­ния физи­че­ского наси­лия в отно­ше­нии супруги любой мужик нахо­дил более чем доста­точно. В част­но­сти, цепную реак­цию гнева и руко­при­клад­ства мог «запу­стить» отказ жены от сексу­аль­ной близо­сти с мужем.

При этом обще­ствен­ное мнение села вообще считало домаш­нее наси­лие полез­ной нормой (а не преступ­ле­нием), поскольку в рамках пред­став­ле­ния об изна­чально инфан­тиль­ной женщине пред­по­ла­га­лось, что послед­няя не может в доста­точ­ной степени, само­сто­я­тельно контро­ли­ро­вать себя. Счита­лось, что такой контроль способна обес­пе­чить лишь внеш­няя сила (а не внут­рен­ний стер­жень самой женщины), а именно посто­ян­ная угроза физи­че­ской расправы со стороны мужа (да и других членов семьи, обла­да­ю­щих более высо­ким стату­сом). Руко­при­клад­ство трак­то­ва­лось как право и даже обязан­ность мужа «учить» жену (и детей тоже). Иногда крестьянки пыта­лись защи­титься от такой «учёбы», пода­вая иски в волост­ные суды и даже доби­ва­ясь нака­за­ния мужей, но далеко не всегда жены нахо­дили в себе смелость пожа­ло­ваться в судеб­ные инстан­ции.

Как считает Влади­мир Безгин, даже сами женщины, а не только мужчины, воспри­ни­мали изби­е­ния как спра­вед­ли­вую норму: «Сель­ская баба воспри­ни­мала побои со стороны мужа как долж­ное, как жизнен­ный крест, кото­рый следует смиренно нести». Более того, по мнению Безгина, физи­че­ская расправа могла трак­то­ваться крестьян­кой как свое­об­раз­ное прояв­ле­ние любви к ней супруга. Здесь уместно вспом­нить «Записки о Моско­вии» путе­ше­ствен­ника и дипло­мата XVI века Сигиз­мунда Гербер­штейна, описав­шего в них исто­рию немец­кого кузнеца Иордана, от кото­рого его русская жена ждала побоев как «знаков любви» (то есть, с её точки зрения, непре­мен­ного атри­бута супру­же­ских отно­ше­ний): «…немного спустя, он весьма жестоко побил её и призна­вался мне, что после этого жена ухажи­вала за ним с гораздо боль­шей любо­вью». Даже если в реаль­но­сти эта исто­рия не имела места, как нарра­тив она весьма пока­за­тельна с точки зрения русского куль­тур­ного фона того времени, кото­рый уловил Гербер­штейн.

Пьяница. Рисунка Абрама Архи­пова. Начало XX века

Тради­ция побоев была настолько же древ­ней, насколько и живу­чей. Один обра­зо­ван­ный наблю­да­тель со стороны уже во времена позд­ней импе­рии не без оторопи заме­чал: «Нигде вы не увидите такого царства наси­лия, как в крестьян­ской семье». Бить супругу могли силь­нее, чем скотину, и всем тем, что под руку подвер­нется. При этом жесто­кое изби­е­ние жен не воспри­ни­ма­лось на селе как проблема. Безгин приво­дит запи­сан­ные слова одного из дере­вен­ских мужчин того времени: «Баба живуча как кошка, изобьешь так, что поси­неет вся, ан смот­ришь, отды­шится». Если же муж нахо­дился в состо­я­нии алко­голь­ного опья­не­ния, то «побои часто превра­ща­лись в истя­за­ния».

Отдельно следует сказать о таком виде возмез­дия, как публич­ные позо­ря­щие нака­за­ния, кото­рые формально уже нельзя отне­сти к кате­го­рии домаш­него наси­лия. Но их логика напря­мую выте­кает из тех же самых «семей­ных ценно­стей» крестьян­ской общины, в рамках кото­рых женщина воспри­ни­ма­лась как нера­зум­ное чадо, нужда­ю­ще­еся в порке, в том числе и образ­цово-пока­за­тель­ной. Публич­ные нака­за­ния могли приме­няться за такие проступки, как супру­же­ская невер­ность женщины или вступ­ле­ние девушки в поло­вую близость до брака, воров­ство и так далее, часто при этом жертву расправы изби­вали и прину­ди­тельно водили по деревне обна­жен­ной для «посрам­ле­ния». Следует отме­тить, что в подоб­ных экзе­ку­циях особенно актив­ную роль играли другие женщины, что можно считать формой явле­ния, кото­рое в совре­мен­ной феми­нист­ской теории имену­ется интер­на­ли­зо­ван­ным сексиз­мом, то есть усво­е­нием и воспро­из­вод­ством женщи­ной патри­ар­халь­ных норм, прак­тик и ценно­стей, способ­ству­ю­щих угне­те­нию как ее самой, так и других женщин. Как пишет Безгин: «…русская баба, сама будучи объек­том наси­лия, воспро­из­во­дила его», вовсе не испы­ты­вая ника­кой «женской соли­дар­но­сти».


К вопросу о ностальгии по ушедшей крестьянской культуре

Зная всё это, стано­вится сложно согла­ситься как с совре­мен­ной псев­до­пра­во­слав­ной, так и с совет­ской идеа­ли­за­цией быта доре­во­лю­ци­он­ной деревни. Совет­ские иссле­до­ва­тели уделяли боль­шое внима­ние соци­ально-эконо­ми­че­ским труд­но­стям крестьян­ской жизни, но подчас игно­ри­ро­вали вопросы повсе­днев­ной жизни. Напри­мер, Марина Михай­ловна Громыко в своей статье 1990 года, опуб­ли­ко­ван­ной в сбор­нике «Очерки русской куль­туры XVIII века», указы­вала, что на селе серьез­ные «случаи амораль­ного пове­де­ния […] были редко­стью», напи­рая на трудо­лю­бие, взаи­мо­вы­ручку и прочие поло­жи­тель­ные каче­ства жите­лей села времен импе­рии.

Эти похваль­ные черты русского крестьян­ского труже­ника в рамках совет­ской поли­тико-исто­ри­че­ской мифо­ло­гии очевид­ным обра­зом пере­но­си­лись на труже­ника совет­ского, так как первый считался основ­ным пред­ше­ствен­ни­ком второго: в позд­нем СССР русский народ окон­ча­тельно был объяв­лен основ­ным конструк­то­ром совет­ской госу­дар­ствен­ной общно­сти. Судя по всему, во многом именно на этом фунда­менте, на совет­ской идеа­ли­за­ции крестьян­ства, в свою очередь достав­шейся совет­ским учёным по наслед­ству от почти мисти­че­ской «веры в народ» интел­лек­ту­а­лов XIX века, поко­ится совре­мен­ная нам идео­ло­гия доре­во­лю­ци­он­ной дере­вен­ской пасто­раль­ной идил­лии. Только в наше время она постро­ена на превратно поня­тых идеа­лах право­сла­вия, а не на осво­бо­ди­тельно-рево­лю­ци­он­ной рито­рике.

Крестьянка. Фото­гра­фия Алек­сея Мазу­рина. 1910-е.

По мнению Марины Громыко, крестьяне XVIII века (а значит, и XIX тоже, поскольку тради­ци­он­ная крестьян­ская куль­тура в очень малой степени была подвер­жена эволю­ции и изме­не­ниям, и даже разви­тие капи­та­лизма «пере­па­хало» её далеко не сразу) очень серьезно отно­си­лись к нрав­ствен­ным идеа­лам, стара­ясь поддер­жи­вать их в своей прак­ти­че­ской жизни. Это верно, но лишь отча­сти. Извест­ные нам данные свиде­тель­ствуют о том, что, во-первых, взаи­мо­вы­ручка и вообще «мораль­ность» крестьян во многом были след­ствием тяже­лых усло­вий их жизни и труда; другими словами, такие каче­ства были необ­хо­димы не просто как «хоро­ший тон» или «добро­де­тель­ное пове­де­ние», а явля­лись зало­гом физи­че­ского выжи­ва­ния членов общины. То есть сель­ские жители стали поло­жи­тель­ными персо­на­жами исто­ри­че­ского полотна на радость совет­ским исто­ри­кам вовсе не потому, что они сами по себе были такими. Наобо­рот, жизнь насильно принуж­дала их к этому (за что сами селяне порой «отыг­ры­ва­лись» на более слабых). Во-вторых, следует также помнить, что зача­стую крестьяне не считали амораль­ными такие формы пове­де­ния, кото­рые сего­дня мы признали бы деви­ант­ными или даже преступ­ными.

Прежде всего, это каса­ется много­чис­лен­ных приме­ров уже упомя­ну­того нами систе­ма­ти­че­ского приме­не­ния физи­че­ского наси­лия по отно­ше­нию к женщине в крестьян­ской семье. Также можно упомя­нуть сноха­че­ство (сексу­аль­ные контакты между свекром и снохой), кото­рые, по мнению Влади­мира Безгина, воспри­ни­ма­лись сель­ским обще­ством хоть и как грех, но грех обыден­ный, нахо­дя­щийся в рамках соци­аль­ной нормы (но не нормы аске­ти­че­ской). При этом, если подоб­ные отно­ше­ния полу­чали огласку, то «винов­ной, как правило, призна­ва­лась женщина, кото­рую ожидала жесто­кая расправа со стороны мужа». Ещё более вопи­ю­щий пример — убий­ства воро­жеек и колду­нов, кото­рых считали винов­ни­ками экстре­маль­ных несча­стий вроде стихий­ных бедствий, неуро­жая или мора скота. Такое убий­ство счита­лось за благо и не воспри­ни­ма­лось крестья­нами как преступ­ле­ние.

Нельзя сказать, что женщина-крестьянка была полно­стью бесправ­ной. В опре­де­лён­ных случаях она могла рассчи­ты­вать на соци­аль­ную (со стороны общины) и даже юриди­че­скую защиту (прежде всего со стороны волост­ных судов). Также стоит сказать, что, хотя выка­зы­вать нежные чувства к жене на глазах у других в крестьян­ской среде было не принято, зача­стую муж старался забо­титься о своей супруге, и наедине вполне мог обра­щаться с ней ласково. Но, несмотря на это, дере­вен­скую патри­ар­халь­ную куль­туру с полным на то осно­ва­нием можно считать куль­ту­рой, воспро­из­во­дя­щей прак­тики угне­те­ния по поло­вому признаку и прони­зан­ной соот­вет­ству­ю­щими идеями.


Инфантилизация и несправедливые стандарты культуры половых взаимоотношений в крестьянской среде

Одной из подоб­ных ментально-мизо­гин­ных уста­но­вок крестьян­ского созна­ния была стабиль­ная инфан­ти­ли­за­ция женщин, отно­ше­ние к ним со стороны мужского сооб­ще­ства как к тем, кто ниже их «как по силе, так и по уму». Более того, сами крестьянки в рамках тради­ци­он­ной куль­туры усва­и­вали и разде­ляли такие пред­став­ле­ния, отно­сясь к мужьям как к «больше их знаю­щим и пони­ма­ю­щим». Соот­вет­ственно, счита­лось, что девоч­кам и девуш­кам ни к чему обра­зо­ва­ние и грамота, поскольку, согласно убеж­де­ниям селян, женское дело — прясть, рожать, воспи­ты­вать детей.

Крестьян­ская девушка. Картина Филиппа Маля­вина. 1910-е.

Пара­док­саль­ным обра­зом даже так назы­ва­е­мые «бабьи бунты» (кото­рые, каза­лось бы, должны быть макси­маль­ным пока­за­те­лем женской иници­а­тивы и, следо­ва­тельно, значи­мо­сти женщин), прохо­див­шие в России в рамках аграр­ного крестьян­ского движе­ния начала XX века (выра­жав­шего протест против реформ Столы­пина), явля­лись обрат­ной сторо­ной гендер­ного нера­вен­ства в деревне. По свиде­тель­ству совре­мен­ни­ков, женщин редко (гораздо реже, чем мужчин) привле­кали к ответ­ствен­но­сти за непо­ви­но­ве­ние властям. Но проис­хо­дило это вовсе не из-за гуман­но­сти россий­ских поли­цей­ских, а потому что счита­лось, что «баба глупа и не пони­мает, что делает».

Безна­ка­зан­ность крестья­нок была след­ствием суще­ство­ва­ния пред­став­ле­ний о них как о людях второго сорта, с кото­рых, соот­вет­ственно, и «спрос неве­лик». То есть в силу своей некоей «ущерб­но­сти» и «глупо­сти» женщины, по мнению пред­ста­ви­те­лей мужского сооб­ще­ства, не отда­вали себе полного отчёта в своих действиях, подобно детям, а значит, и не могли нести полной ответ­ствен­но­сти за собствен­ные поступки. Как видно, такие пред­став­ле­ния были распро­стра­нены как среди самих крестьян (подстре­кав­ших женщин на бунт, поскольку «им ничего не будет», в то время как мужчина понёс бы полно­цен­ное нака­за­ние), так и среди охра­ни­те­лей право­по­рядка.

Из пред­став­ле­ния об апри­ор­ной непол­но­цен­но­сти женщины выте­кало и её поло­же­ние в публич­ном простран­стве. Напри­мер, крестьянки прак­ти­че­ски не имели возмож­но­сти участ­во­вать в мирских сходах, за исклю­че­нием экстре­маль­ных случаев (напри­мер, из-за призыва на войну боль­шин­ства трудо­спо­соб­ных мужчин из деревни), хотя к рубежу XIXXX веков женщины посте­пенно начи­нали прини­мать всё боль­шее участие в делах общины. Несмотря на такую либе­ра­ли­за­цию, всё равно «без мужа женщина в селе не имела само­сто­я­тель­ного значе­ния». Поэтому зача­стую моло­дые девушки стре­ми­лись выйти замуж даже за самого заху­да­лого кава­лера, лишь бы не остаться «старыми девами».

При этом при заклю­че­нии брака (кото­рое проис­хо­дило, чаще всего, согласно воле роди­те­лей, а не жениха или неве­сты) личным симпа­тиям или анти­па­тиям буду­щих супру­гов не прида­ва­лось реша­ю­щего значе­ния, как и личным каче­ствам неве­сты (смот­рели прежде всего на физи­че­ские пара­метры и на рабо­то­спо­соб­ность девушки). Как отме­чал один доре­во­лю­ци­он­ный этно­граф, даже сами женихи, оцени­вая потен­ци­аль­ных невест, «в ум и харак­тер […] редко вгля­ды­ва­ются». Тради­ци­он­ный брак осно­вы­вался вовсе не на взаим­ной любви, а, по боль­шей части, на эконо­ми­че­ской целе­со­об­раз­но­сти.

Русские крестьянки. Начало XX века.

Куль­тура взаи­мо­от­но­ше­ний разных полов в дере­вен­ской среде была одним из самых ярких прояв­ле­ний гендер­ного дисба­ланса. Это каса­лось в том числе и сексу­аль­но­сти. В соот­вет­ствии с неглас­ными нормами патри­ар­халь­ного обще­ства, суще­ство­вала некая ценност­ная асси­мет­рия, двой­ные стан­дарты в отно­ше­нии добрач­ной поло­вой жизни: «блуд» моло­дых людей зача­стую осуж­дался крестьян­ским обще­ством в гораздо мень­шей степени, чем такое же пове­де­ние со стороны девушки, вынуж­ден­ной бояться огласки, публич­ного позора. Даже в случае изна­си­ло­ва­ния сель­ская неза­муж­няя девушка зача­стую не заяв­ляла о преступ­ле­нии, опаса­ясь дере­вен­ских пере­су­дов и потен­ци­аль­ной возмож­но­сти навлечь позор на всю свою семью (в свою очередь, уже тогда многие аресто­ван­ные насиль­ники оправ­ды­вали свои действия перед властями якобы прово­ка­ци­он­ным пове­де­нием жертвы). В случае, если женщина прижи­вала внебрач­ного ребенка, община не взыс­ки­вала средств на его содер­жа­ние с отца и вообще не оказы­вала ника­кой мате­ри­аль­ной помощи, все тяготы заботы о сыне или дочери ложи­лись на плечи матери.


Эмансипация как решение

Итак, мы увидели, что истоки многих проблем, связан­ных с совре­мен­ным поло­же­нием женщины, в том числе с домаш­ним наси­лием, имеют давнюю исто­рию и во многом коре­нятся в низо­вой крестьян­ской тради­ци­он­ной куль­туре. Уже тогда, сто лет назад, все эти проблемы насто­я­тельно требо­вали своего реше­ния. И, как пока­зала прак­тика, это реше­ние могло заклю­чаться только в юриди­че­ском и куль­тур­ном пере­смотре статуса женщины в обще­стве, в её эман­си­па­ции и сломе тради­ций, обуслав­ли­ва­ю­щих её непол­но­прав­ное поло­же­ние. На подоб­ные ради­каль­ные преоб­ра­зо­ва­ния могли решиться только боль­ше­вики.

Мы не можем не призна­вать, что приход партии Ленина к власти, при всех нега­тив­ных послед­ствиях, корен­ным обра­зом изме­нил поло­же­ние женщины в обще­стве, в том числе и крестьянки. Актив­ное стрем­ле­ние русских рево­лю­ци­о­не­ров решить «женский» и «поло­вой» вопросы вызы­вало бурный восторг евро­пей­ских интел­лек­ту­а­лов, в част­но­сти, извест­ного психо­ана­ли­тика Виль­гельма Райха, одного из первых теоре­ти­ков «сексу­аль­ной рево­лю­ции» (писав­шего о ней задолго до 1960-х). Райх востор­гался первыми декре­тами Ленина декабря 1917 года, кото­рые «предо­став­ляли женщине полное мате­ри­аль­ное, а равно и сексу­аль­ное само­опре­де­ле­ние». И в подоб­ном юриди­че­ском норми­ро­ва­нии следует видеть несо­мнен­ное поло­жи­тель­ное дости­же­ние Октябрь­ской рево­лю­ции. Мы должны помнить, что Россия, в кото­рой к женщине отно­си­лись как к чело­веку второго, а то и третьего сорта, особенно в крестьян­ской среде — это и есть та самая, якобы идеаль­ная «Россия, кото­рую мы поте­ряли».


Читайте также очерк «Отно­ше­ние к абор­там в России пери­ода позд­ней импе­рии»

Поделиться