Великий князь и сладкая царевна

Сперва каза­лось, что судьба благо­во­лит племян­нику Алек­сандра II. Стар­ший сын вели­кого князя Констан­тина Нико­ла­е­вича, в кругу семьи имену­е­мый Нико­лой, был, как впослед­ствии скажут исто­рики, первым из Рома­но­вых, полу­чив­шим высшее обра­зо­ва­ние: он с отли­чием окон­чил Акаде­мию Гене­раль­ного штаба. Затем после совер­ше­ния grand tour он продол­жил тради­ци­он­ную для членов русского царству­ю­щего дома воен­ную карьеру в лейб-гвар­дии Конном полку.

Нико­лай Констан­ти­но­вич Рома­нов. Послед­няя четверть XIX века.

Тучи начали сгущаться, когда вели­кий князь позна­ко­мился с танцов­щи­цей Фанни Лир. Бытует мнение, будто эта непо­до­ба­ю­щая связь стала причи­ной того, что Никола был отправ­лен на войну, в поход на Хиву в 1873 году. Там, в пустыне Кызыл-Кум, он едва не был убит, но ужасы войны не поме­шали ему проник­нуться к Сред­ней Азии самой трепет­ной любо­вью. Проблема в том, что увле­че­ние Турке­ста­ном никак не могло отме­нить его увле­че­ния амери­кан­ской плясу­ньей, и засе­да­ния в русском геогра­фи­че­ском обще­стве он чере­до­вал с сомни­тель­ными утехами в компа­нии женщины полу­света, на кото­рую без счета спус­кал семей­ные сред­ства.

Юный Никола Рома­нов стоит чуть сзади.

Итогом любов­ной связи, кото­рой авгу­стей­шие родичи тщетно пыта­лись воспре­пят­ство­вать, сделался скан­дал сколь отвра­ти­тель­ный, столь и зага­доч­ный. В один злосчаст­ный день мать Николы, Алек­сандра Иоси­фовна обна­ру­жила, что из оклада иконы, кото­рой покой­ный импе­ра­тор Нико­лай I благо­сло­вил её брак, были варвар­ски выло­маны брил­ли­анты. Спустя корот­кое время камни было обна­ру­жены в одном из ломбар­дов Петер­бурга, а все следы указы­вали во дворец. Сперва в дерз­ком похи­ще­нии был запо­до­зрен адъютант Нико­лая Констан­ти­но­вича, однако вскоре основ­ным подо­зре­ва­е­мым сделался он сам. След­ствие возгла­вил сам шеф жандар­мов граф Пётр Шува­лов. Но несмотря ни на тяжесть предъ­яв­лен­ных обви­не­ний, ни на мольбы родствен­ни­ков облег­чить свою судьбу пока­я­нием, вели­кий князь вины не признал.

Чтобы избе­жать позора, на семей­ном совете Рома­но­выми было принято реше­ние назна­чить Николе психи­ат­ри­че­ское осви­де­тель­ство­ва­ние и, объявив сума­сшед­шим при любом резуль­тате тако­вого, немедля выслать из Петер­бурга с глаз долой. Так в судьбе мятеж­ного вели­кого князя наме­тился весьма нети­пич­ный для отпрыска царству­ю­щего дома пово­рот.

Как ни удиви­тельно, выводы докто­ров подтвер­дили догадки, и, веро­ятно, надежды, родствен­ни­ков. Судя по данным много­чис­лен­ных меди­цин­ских осмот­ров, вели­кий князь стра­дал формой поме­ша­тель­ства, извест­ного в те времена как «нрав­ствен­ное безу­мие». Оно не затра­ги­вало умствен­ных способ­но­стей, но делало его совер­шенно равно­душ­ным к морально-этиче­ским нормам, что впослед­ствии нашло свое отра­же­ние в череде скоро­па­ли­тель­ных рома­нов с барыш­нями гимна­зи­че­ского возраста и диких эксцен­трич­ных выход­ках.

Фанни Лир

Однако несмотря на тяжкий недуг, то и дело ввер­гав­ший его в водо­во­рот губи­тель­ных стра­стей, вели­кий князь имел одну глубо­кую и подлин­ную страсть, став­шую для него делом всей жизни. Турке­стан, пленив­ший его еще на заре юности, до позор­ного изгна­ния, был для него маяком и путе­вод­ной звез­дой. Вот почему, сидя взаперти, покуда родствен­ники решали его участь, не о любов­нице-танцов­щице грезил вели­кий князь, а об экспе­ди­ции на Аму-Дарью. К счастью для всех, авгу­стей­шим роди­чам хватило рассу­ди­тель­но­сти, и в изуче­нии столь полю­бив­ше­гося края ему не препят­ство­вали. Нако­нец, после долгих скита­ний, в 1881 году Нико­лай Констан­ти­но­вич полу­чил разре­ше­ние отпра­виться на посто­ян­ное житель­ство в вожде­лен­ный Турке­стан.

Долгие годы он провел в трудах по благо­устрой­ству своей новой родины. Благо­даря ему Ташкент обза­велся теат­ром, сине­ма­то­гра­фом, разно­об­раз­ными заво­дами, ману­фак­ту­рами и мастер­скими, благо­тво­ри­тель­ными учре­жде­ни­ями. Но самым глав­ным делом его жизни стало ороше­ние Голод­ной степи. На собствен­ные сред­ства князя был проло­жен Рома­нов­ский канал, по бере­гам кото­рого стали вырас­тать новые посе­ле­ния. Вели­кий князь не гнушался компа­нией простых рабо­чих и, случа­лось, подолгу жил в голой степи возле арыков, наблю­дая за прове­де­нием работ.

Однако несмотря на зримые плоды его трудов, пребы­ва­ние Нико­лая Констан­ти­но­вича в Турке­стане в один день было постав­лено на карту благо­даря его недугу. Верный своей привычке соблаз­нять моло­дых девиц, а также, веро­ятно, из жела­ния насо­лить роди­чам, игно­ри­ро­вав­шим его теле­граммы, он стал брави­ро­вать рома­ном с 15-летней гимна­зист­кой Вале­рией Хмель­ниц­кой и даже обма­ном добился совер­ше­ния обряда венча­ния, хотя и имел уже супругу. Надежда Дрейер, в прошлом такая же гимна­зистка, вышла за него в 1878 году, и стала един­ствен­ной признан­ной женой, мате­рью двух его сыно­вей и верной спут­ни­цей до конца его дней. Мало того, на момент знаком­ства с Хмель­ниц­кой, князь сожи­тель­ство­вал с казач­кой Дарьей Часо­ви­ти­ной, от кото­рой имел троих детей.

Нико­лай Констан­ти­но­вич Рома­нов с супру­гой.

Выходка вели­кого князя привела Петер­бург в бешен­ство, он был разлу­чен с любов­ни­цей и выдво­рен из Турке­стана в Бала­клаву под надзор жандар­мов, где в тече­ние трех лет ему пред­сто­яло томиться и взды­хать по роскош­ной жизни и юной любов­нице, кото­рую, в отли­чие от своего дворца в Ташкенте, ему больше нико­гда не суждено будет увидеть.

Однако и в том, что каза­лось лишь след­ствием предо­су­ди­тель­ных выхо­док, отра­зи­лась его увле­че­ние Турке­ста­ном. Свою любов­ницу он назы­вал не иначе как «Царевна» и в его боль­ном и сенти­мен­таль­ном вооб­ра­же­нии томле­ние о Хмель­ниц­кой спле­лось с восточ­ными преда­ни­ями, запе­чат­лён­ными в поэме XII века о бога­тыре-каме­но­тесе Фархате, прекрас­ной царевне Ширин и подлом шахе Хосрове. Так на свет появился стихо­твор­ный цикл «Слад­кая царевна», сохра­нив­шийся в доне­се­ниях жандарм­ского полков­ника, чьему надзору был пору­чен авгу­стей­ший поэт-изгнан­ник.


Сладкая царевна

Бега­вад­ская сказка

Запи­сано со слов мусуль­ман в Голод­ной степи, у поро­гов Дарьи, на холме Ширин-Фаркаш, в 1893 г. (7401 г. от с.м.)

«Я заста­вила мои реки течь туда, куда я поже­лала, а я желала, чтобы они текли только там, где это полезно».
Надпись времен Семи­ра­миды.

«Капля воды, подан­ная жажду­щему в пустыне, смывает грехи за сто лет».
Пове­рье арабов и турк­мен.

«Дать воду там, где ее нет – гораздо важнее, чем заво­е­вать поло­вину земного шара».
Росмеслер.

«Il ne fait rien de grand, que dans l’Orient».
Слова импе­ра­тора Напо­леона I.

Краса­виц, подоб­ных царевне Ширин,
Не знают певцы харез­мий­ских былин.
Рабо­чий народ свой всем серд­цем любя,
За бедных она погу­била себя.

***

Царевна Ширин

В пустын­ных степях Харез­мий­ской страны,
У скал и поро­гов ворот Ферганы,
Где грозно бушует Дарьи водо­пад, –
Под тенью чина­ров, бьет ключ Бега­вад.

В шатре голу­бом – там царевна жила,
Молва о кото­рой весь свет обошла,
Молва о чудес­ной Ширин красоте
 О «слад­кой царевны» ко всем доброте.

И с разных Востока сторон молодцы
Стре­ми­лись к поро­гам. Неслись удальцы,
На конях червон­ных, как стаи жар-птиц,
Минуя чертоги других царь-девиц.

За ними подарки из даль­них двор­цов
Везли кара­ваны бога­тых купцов:
И шелк, и руно, и ларцы с жемчу­гом,
И яхон­тов черв­ча­тым алым зерном.

Царевна желает увидеть гостей,
На пир пригла­шают бояр и князей.
В заботе, в тревоге их шумный собор…
Готов между ними возник­нуть раздор.

Задум­чив бухар­ский вель­можа Хосрой,
Пито­мец наряд­ной среды город­ской,
И сумра­чен воин хивин­ский Фархат,
В набе­гах ужас­ный, как грома раскат.

Но вот – в луче­зар­ным сияньем в очах,
С улыб­кою ясной на райских устах,
Явилась Ширин – и скло­нен­ным рабам
Велела внимать своим дивным речам.

***

Дела Добра

«Князья Хова­резма Орды Золо­той,
Пленен­ные царской моей красо­той!
Не роскошь люблю я, не власть над стра­ной,
А хижины бедных отчизны родной.

Святей­ший мудрец Зоро­астр указал,
И сам в Зенда­ве­сте­своей начер­тал,
Что “добрые мысли, слова и дела
Воис­тину страшны для ада и зла!”

Я с детства привыкла к завет­ным словам,
Мечтала служить благо­дат­ным делам,
Чтоб край – высо­чай­ший мой род обожал,
К нижай­шим меня – мило­сер­дой признал.

Надмен­ность, жесто­кость вели­ких царей,
Их казни свободы отваж­ных друзей,
Я лаской, любо­вью должна иску­пить,
Заставлю народ сан “княжны” мне простить.

Дарья привле­кает весну моих дней,
Царица пото­ков, стрем­нин и ключей.
Я вникла в их тайну, на счастье людей,
Оазис воздвигну средь зной­ных степей!

Желая с Дарьею союз заклю­чить,
Пустыню Харезма водой оживить,
Я в пену и брызги поро­гов вошла,
Венец бирю­зо­вый снимая с чела:

Прими, о Дарья-река, мойдастар­хан,
Всех пред­ков держав­ных моих талис­ман
И вспомни, дочь гордых бессмерт­ных снегов,
Стра­да­нья и жажду равнин и песков!”

***

Ожив­ле­ние Пустыни

Я грезы лелею о радуж­ном дне,
Когда, распро­стер­тая в мерт­вен­ном сне,
Вся голая Степь, обли­тая рекой,
Проснется, блистая алмаз­ной росой.

С ручьями целу­ясь, с журча­щей водой,
Покрыв­шись цветами и сочной травой,
Степь радостно примет в объя­тья свои
Всех млад­ших детей Харез­мий­ской семьи.

Придут земле­дельцы на жатву хлебов,
Рабо­чих аулы, стада пасту­хов,
А стран­ник, в прохладе души­стых садов,
С востор­гом вдох­нет свежесть нив и лугов.

Вот “добрые мысли, слова и дела”,
Кото­рым я в жертву себя принесла.
Погибну в пустыне, в работе с водой,
Иль земским рабо­чим дарую покой!

Священ­ный огонь в моем сердце горит,
И царская кровь труд­ный подвиг свер­шит…
Но где же мой витязь со свет­лой душой,
Достой­ный и злобы дух вызвать на бой?!

Где первый Харезма Мираб чаро­дей?!
Во имя Ормузда, взяв в степь водо­лей,
Он змей Аримана низверг­нет в моря…
А слава добра – выше гор и Царя!

Тому я, бояре, всю нежность отдам,
Дозволю к моим прикос­нуться ногам,
Чей ум озарит мрак пустын­ных степей,
Я дам ему счастье трех первых ночей!»

***

Фархат, Хосрой

В разду­мье собор… но поднялся Фархат,
Душев­ным волне­ньем и стра­стью объят,
И мчится, взяв молот-топор громо­бой –
В теснину, к поро­гам, на водо­раз­бой.

Ворота Дарьи он решил затво­рить,
Тече­нье вели­кой реки – прегра­дить,
Плотину – грома­дой камней увен­чать
И стрем водо­пада – над степью поднять.

Гремел громо­бой в запо­рож­ских скалах,
Тонули утесы в дарьин­ских волнах,
Хватал и глотал нена­сыт­ный порог,
Ревел и рычал разъ­ярен­ный поток.

Хосрой же с колду­ньями держит совет:
Возможно ль испол­нить Царь-Девы завет?
Лукав и чудён был волшеб­ниц ответ,
Но мил он иска­телю легких побед.

Царевне, в лучах полу­ноч­ной луны,
Почу­дился блеск орошен­ной страны…
То ловкий Хосрой развер­нул за шатром
Блестя­щий камыш, запле­тен­ный ковром.

А ведьмы ползли из пещер в Бега­вад,
Ехидно шипя, где рабо­тал Фархат:
Себя не жалеет, наш князь удалой, -
«А там, у Царевны, – пирует Хосрой!»

Как молнья сверк­нул в обла­ках громо­бой,
Подбро­шен­ный, в гневе, Фархата рукой;
Топор грянул ниц из небес синевы,
И пал обез­глав­лен­ный воин Хивы.

***

Святая мечта

Все царство потряс гром-удар роко­вой
 Был выгнан средь ночи ковар­ный Хосрой,
Прокля­тый жрецами, повер­жен­ный в прах,
Покры­тый позо­ром, он скрылся в горах.

На небе Востока померкла звезда…
Погасла Царевны святая мечта.
Скон­ча­лась она, возле тела, в траве,
Губами прильнув к отсе­чен­ной главе.

И рядом легли, на крова­вом одре
Ширин и Фархат, в бега­вад­ском шатре
Над ними насы­пали холм земля­ной,
Чтоб вечно стоял он над бурной рекой.

Уж сорок веков протекло с той поры,
Давно все забыли Хосроя ковры,
Исчезли следы хитро­ум­ных затей,
Их ветер разнес по раздо­лью степей.

Но помнит народ, где Царевна жила,
И молится там, где она умерла,
А думы Ширин и Фархата дела,
С их кровью Дарья в свои недра взяла.

И катятся волны безмолвно в Арал,
Напрасно шумят водо­пады у скал,
Пустыня, как прежде, мрачна и мертва,
Но жители верят в Ишана слова:

"В семь тысяч четы­ре­сто первых годах-
Дарья разо­льет свои воды в песках!
Воскрес­нет Царевна, а с ней – вся страна,
Очнется пустыня от тяжкого сна!"

***

Дар Дарьи

Идет кара­ван по горя­чим пескам,
По зной­ным, сыпу­чим, печаль­ным тропам,
Устал, утомился степ­ной кара­ван,
И трепетно бьются сердца мусуль­ман.

Пустыня вся пламе­нем дышит кругом,
Верблюды, кача­ясь, шагают с трудом,
Сквозь жаркую мглу и паля­щий туман
 Им пышет навстречу песча­ный буран.

Вдруг что-то блес­нуло за греб­нем песка…
То дар свой пустыне прислала река!
Забыл кара­ван о грозив­шей беде –
Все броси­лись жадно к студе­ной воде.

Весе­льем, востор­гом полна их душа,
В толпе воскли­цают "Алла" и "Падша",
С молит­вою, данной Проро­ком самим,
Стихом:"Бисмилляирахманирахим!"

Прилег кара­ван у зеркаль­ных озер,
Раски­ну­лись юрты, пылает костер,
И песни, и бубны, и пляски баччей
Привет­ствуют шумно звеня­щий ручей.

"Теперь нам не стра­шен свире­пый самум,
Дарья оросила пески кызыл-кум!
Вот Русских работа, плоды их труда,
Отныне мы с ними – друзья навсе­гда!

Поки­нули гроб свой Ширин и Фархат,
И тень их парит над селом Бега­вад.
Испол­ни­лась Слад­кой Царевны мечта,
Откры­лась для витязя Девы фата!"

***

Хвала Царю

Идет кара­ван по холод­ным пескам,
По влаж­ным, цвету­щим, весе­лым тропам,
Вздох­нул, обод­рился степ­ной кара­ван
 И радостно бьются сердца мусуль­ман.

О день неза­бвен­ный! По знаку Царя
 Взошла над Тура­ном блажен­ства заря!
Был мрак на Востоке, а свет над Моск­вой,
Чару­ю­щий нас, оскорб­лен­ных душой.

Стес­ни­лись пороги, река подня­лась
 И вширь, по голод­ным степям разли­лась.
Вглубь страш­ной пустыни прошел водо­лей,
В пески, в солонцы, на равнины степей!

Начался их пышный, весе­лый расцвет,
Прекрас­ный, как Слад­кой Царевны привет,
И солнце, любу­ясь в разли­вах воды,
Ласкает и нежит поля и сады!

Войска посы­лая Хиву усми­рить,
Царь Русским Князьям пове­лел объявить
Жела­нье свое, чтоб под Русским щитом
Нам лучше жилось, чем под ханским ярмом.

И вот уже кончи­лись те времена,
Когда здесь царили Турк­мен племена,
Водою покры­лись набе­гов следы
Разбой­ной и хищной Хивин­ской орды.

Да будет же счаст­лив весь Русский Народ
И Царский держав­ный Рома­нов­ский Род.
Исчезли все битвы, и кровь, и штыки,
Навеки нас сбли­зили – воды реки!"

Поделиться