Освободить Чернышевского

В 2016 году в издательстве «АИРО» («Ассоциация исследователей российского общества») вышла монография, посвященная исследованию истории малоизвестного революционного общества «Сморгонская академия» («Сморгонь»), существовавшему в Петербурге в 1867–1869 гг. – вскоре после покушения Дмитрия Каракозова на Александра II и незадолго до деятельности кружков Сергея Нечаева. Автор книги, выпускник исторического факультета МГУ, пришел к выводу, что наше представление о радикальном характере деятельности революционеров этого периода сильно преувеличено: нередко многие случайно брошенные фразы и самые обобщенные замыслы воспринимались как современниками, так и историками в качестве примеров серьезной подпольной и даже террористической деятельности. Один из таких примеров, о котором рассказывает приведенный ниже отрывок из книги – попытка освобождения известного писателя и общественного деятеля Николая Чернышевского из мест ссылки, предпринятая участниками кружка «Сморгонская академия» в конце 1860-х годов.

Личность Н.Г. Чернышевского и сложившийся в сознании многих современников образ революционно настроенного писателя и борца с самодержавным строем в ряде случаев, пожалуй, имели бóльшее значение для революционного сообщества 1860-х гг., чем собственно творческое наследие писателя. По этой причине в Саратове, где не появилось прямых последователей и учеников Чернышевского и не сложилось никакого подобия школы или направления, связанного с ним, оппозиционный и революционный настрой в общественном движении сохранялся в течение нескольких поколений. Вспомним также пример с наивным обращением Коведяевой к императору (в 1864 г. 17-летняя воспитанница Васильевской женской гимназии Любовь Коведяева, узнав о приговоре Чернышевского к каторжным работам, написала наивное письмо к императору с просьбой оказать правосудие Чернышевскому и даже отправить в ссылку её саму вместо писателя. – Прим.): вряд ли 17-летняя девушка, с ошибкой написавшая отчество Чернышевского, всерьез разбиралась в его литературном и публицистическом наследии, но почитание личности писателя передалось и ей.

Многие современники сморгонцев были приверженцами культа Чернышевского, который со стороны может показаться иррациональным и даже комичным. Ишутин (Николай Ишутин, революционер, глава московского тайного общества «Организация» или т. н. ишутинского кружка, из рядов которого вышел террорист Дмитрий Каракозов. – Прим.) утверждал, что в мировой истории было три великих личности – Иисус Христос, апостол Павел и Чернышевский. Эмигрант Элпидин (революционный эмигрант Михаил Элпидин, основавший в Швейцарии типографию. – Прим.) считал писателя «…талантом, гением, который может разбудить, расшевелить заснувшую Россию. Об освобождении Чернышевского он говорил постоянно…», – свидетельствовал современник. Другой эмигрант, близкий Элпидину Н.Я. Николадзе, говорил, что «никогда, никакая страна не производила такого человека, такого таланта, как Чернышевский». В.А. Тихоцкий, участник кружка А.В. Долгушина начала 1870-х гг., вспоминал, как публицист В.В. Берви-Флеровский написал для их подпольной типографии брошюру «О мученике Николае», «в котором подразумевался наш великий учитель Н. Чернышевский, в то время томившийся в сибирской каторге».

Харшак А.И. Гражданская казнь Н.Г. Чернышевского. 1976
Харшак А.И. Гражданская казнь Н.Г. Чернышевского. 1976

В 1870-е гг. культовая популярность Чернышевского постепенно угасала. «Его „Что делать?“ читалось и комментировалось в кружках молодежи, но лучшие его произведения, вся его яркая, кипучая и благородная деятельность постепенно забывалась по мере того, как истрепывались и становились библиографической редкостью книжки „Современника“. <…> Самостоятельные статьи его не имели уже особенного значения и не были даже замечены», – вспоминал В.Г. Короленко (известный русский писатель Владимир Короленко, бывший участником народнического движения. – Прим.). – «Беда состояла не в том, что он „изменился“… Нет, дело, наоборот, в том, что он остался прежним… тогда как мы пережили за это время целое столетие опыта, разочарований, разбитых утопий и пришли к излишнему неверию в тот самый разум, перед которым преклонялись вначале». Клевенский (советский историк революционного движения Митрофан Клевенский. – Прим.) отметил, что даже в печатном органе второй «Земли и воли» – серьезном и показательном издании эпохи семидесятников – о Чернышевском вспомнили всего один раз.

Но это было позже. А в 1860-е и в начале 1870-х гг. популярность сосланного в Сибирь писателя не раз приводила и к идее его освобождения. Историк Троицкий (известный советский и российский историк революционного движения Николай Троицкий. – Прим.) насчитал восемь попыток организовать побег Чернышевского – и это не считая нескольких предложений и намерений, не дошедших до стадии осуществления. Ишутинцы не были исключением из этого ряда: инициативу организации побега в московском тайном обществе взял на себя Странден; его самого, как утверждал Ишутин, мог навести на эту мысль Худяков (Иван Худяков, русский революционер, жил в Петербурге, был арестован и сослан после каракозовского покушения. – Прим.). Учитывая, что именно Странден ввел «саратовцев» (будущих участников «Сморгонской академии» — выходцев из Саратовской губернии. – Прим.) в «Организацию», можно предполагать определенную близость взглядов Страндена и сморгонцев по этому пункту.

Редактор «Современника» Г.З. Елисеев, живший в Петербурге, во время визита к нему Ишутина и А.К. Маликова размышлял о том, что «хорошо бы было и Чернышевскому помочь». Впрочем, он же, как говорил на каракозовском процессе Маликов, в ту же встречу «сказал, что положительно к тому нет никаких средств, и засмеялся при этом». Другие ишутинцы (Мотков, Оболенский) рассказывали следствию, что Елисеев был готов выделить на дело освобождения Чернышевского тысячу рублей; это начинание, насколько им было известно, поддержали и другие сотрудники «Современника». Неясно, интерпретировали ли товарищи Маликова рассказанный им эпизод по-своему или же Маликов просто умолчал о предложении Елисеева оказать финансовую помощь. Так или иначе, в этом случае, как и в случае Худякова, идея освободить Чернышевского шла из петербургского революционного сообщества, в рамках которого в 1867–1868 гг. существовала «Сморгонская академия».

Дмитриев О.А. Редакция журнала "Современник". 1946  Слева направо: А.Я. Панаева, Н.А. Некрасов, Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, И.И. Панаев.
Дмитриев О.А. Редакция журнала "Современник". 1946
Слева направо: А.Я. Панаева, Н.А. Некрасов, Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, И.И. Панаев.

 

Факт обсуждения в «Сморгони» этого замысла стал известен властям в конце 1869 – начале 1870 гг., в результате ареста Кунтушева (Кунтушев Василий Иванович (ок. 1846–1878). – Прим.), одного из исполнителей задания по подготовке побега. Кунтушев происходил из семьи вольноотпущенных крестьян Саратовской губернии, принадлежавших ранее графу Нессельроде, воспитывался в саратовской гимназии. В 1865 г., в виду смерти графа, который материально поддерживал семью Кунтушевых, будущий сморгонец не смог продолжать оплату обучения в гимназии и потому отправился со своими товарищами Мирославским и П. Секавиным в Москву, с целью поступления в Петровскую академию. Здесь через Секавина Кунтушев познакомился с Полумордвиновым. Общался ли Кунтушев с кем-либо из «саратовцев» в это время, неизвестно. Согласно воспоминаниям Борисова, Кунтушев входил в группу гимназистов, близких кружку Христофорова (кружок, читавший социалистическую литературу, существовал в Саратове в первой половине 1860-х гг., в него входил ряд будущих сморгонцев. – Прим.), но, должно быть, его интерес к общественному движению был гораздо меньше, чем у остальных. Это подтверждают слова Катин-Ярцева (Катин-Ярцев Николай Никитич (1847–1892), участник «Сморгонской академии». – Прим.) о том, что с Кунтушевым в саратовские времена он вел шапочное знакомство. Привлеченные к каракозовскому делу «саратовцы» упоминали о своем общении в Москве с Секавиным, но фамилия Кунтушева никем не была произнесена. По словам Кунтушева, по причине неимения средств после покушения Каракозова он уехал домой; можно предположить, что дополнительной причиной было нежелание Кунтушева попасть под арест, тем более, что Секавин привлекался к дознанию за участие в ОВВ («Общество взаимного вспомоществования», созданное в Москве участниками ишутинского кружка. – Прим.).

Илюшкин А.Г. На этапе (Н.Г. Чернышевский). 1955
Илюшкин А.Г. На этапе (Н.Г. Чернышевский). 1955

Осенью 1867 г. Кунтушев вместе с П.А. Николаевым приехал в Петербург, где они оба поселились в сморгонской коммуне. Кунтушев отмечал, что на собраниях сморгонцев часто читали Чернышевского, и, как он утверждал под следствием, «настоящая цель всех этих собраний заключалась в освобождении Чернышевского, об этом было известно всем, жившим у Воскресенского» (Дмитрий Воскресенский, один из лидеров «Сморгонской академии». – Прим.). Кунтушев и Катин-Ярцев поехали по поручению Воскресенского в Рязань, чтобы там ожидать от него присылки тысячи рублей; эти деньги предполагалось передать в Сибири Чернышевскому. В итоге, прожив примерно полтора месяца в Рязани, они получили перевод в 10 рублей, и Катин-Ярцев уехал в Петербург обсуждать перспективы дела. Кунтушев через неделю получил еще 9 рублей и написал в ответ Катин-Ярцеву, что прекращает с ними всякие отношения. После этого он отправился путешествовать по России, пока за неисправные документы его не выслали в Саратов.

Эти показания Кунтушева часто ошибочно пересказывались следственными органами. В одной из бумаг министерства юстиции сказано, что Кунтушев и Катин-Ярцев отправились в Саратов, а не в Рязань. В справке, составленной в III отделении, говорилось о двух тысячах рублей вместо одной, которые ожидал Кунтушев в Рязани; эти деньги, по мнению автора справки, организаторы собирались взять из постоянных сборов денег для Чернышевского, якобы проводившихся в Петербурге и других городах. Сами же показания представляются искренними. В них, как и в свидетельствах ишутинцев 1866 г., фигурирует одна тысяча рублей, что наводит на мысль об участии Елисеева или кого-либо из редакции «Современника» в этом замысле. Но даже если подобное обещание или намек были даны сморгонцам, до реализации они не дошли, а при отсутствии денег предпринять отчаянную поездку в Сибирь мог бы только твердо настроенный на это предприятие человек. А как нетрудно заметить, выбор исполнителей ответственного поручения был явно неудачным.

Эту же историю Катин-Ярцев спустя много лет рассказал своему сыну. Записанный со слов отца диалог в «Сморгонской академии» ярко иллюстрирует несерьезный характер предприятия и поэтому будет приведен полностью.

«Я уже упоминал имя студента Воскресенского, с которым некоторое время жил на одной квартире. Однажды он и говорит мне:

– Знаешь ли ты саратовца Василия Ивановича Кунтушева?

– Это какой Кунтушев, вольноотпущенный крестьянин?

– Он самый!

– Лично не знаю, но слыхал, что это очень способный, образованный и идейный человек.

– Правильно! А как ты относишься к Чернышевскому?

– К Николаю Гавриловичу – его имеешь в виду?

– Да. Тебе, конечно, известно, что он сейчас находится в ссылке в Якутской области?

– Слыхал и крайне сожалею об этом. Достойнейший человек и прекрасный писатель. Я не раз перечитывал его роман „Что делать“. А к чему спрашиваешь?

– Вот к чему. В нашем кружке был разговор о том, что надо попытаться освободить Чернышевского из ссылки. Погибнет он там. Легко сказать: освободить! А как это сделать? Николай, я знаю тебя как честного человека, готового служить народу. Так вот, сообщу тебе, что решили мы послать в Якутию, где сейчас Чернышевский, двух человек с деньгами. Получив их, Николай Гаврилович сможет бежать за границу.

– А много ли денег, вы думаете, нужно будет?

– Мы прикинули – тысячи рублей хватит!

– Да, деньги большие! А кого же вы думаете послать?

– Мы считаем, что ты и Кунтушев – самые подходящие для этого люди. Оба вы безусловно честные, вам вполне можно доверить такие деньги, да и само поручение. Оба вы решительные и разворотливые, лучше и не подобрать. Ну как, согласен?

– Так сразу и скажи тебе, что согласен! Дело серьезное, подумать надо!

– Думать, что же, подумай. Но всё же скажи: пошел бы ты на такое дело? Подумай только: гибнет человек в ссылке, какой человек!». 

Впоследствии попытку добраться до Чернышевского предпринял участник первой «Земли и воли», публицист и этнограф П.А. Ровинский по поручению русской секции I Интернационала, данному ему в 1869 г. в Швейцарии. Затея провалилась из-за повышенного контроля в месте ссылки Чернышевского, вызванного информацией о намерении другого революционера, Лопатина (Герман Лопатин, революционер, публицист, в конце 1860-х – начале 1870-х гг. эмигрант. – Прим.), организовать аналогичный побег. Эта история интересна для нас тем, что незадолго до этого Ровинский, по предположению историка Гросула, мог иметь контакты со «Сморгонской академией» в Петербурге. Не было ли влияния или, можно сказать, преемственности в замысле освобождения Чернышевского между сморгонцами и Ровинским?

Во время одной из этнографических экспедиций в начале 1870-х гг. – быть может, именно в те месяцы, когда Ровинский планировал добраться до Чернышевского – он встретился с Орфановым (Михаил Орфанов, участник «Сморгонской академии», впоследствии писатель. – Прим.). Последний в своих автобиографических очерках рассказывал, что, несмотря на их первую встречу (действительно ли первую?), они с Ровинским «в этот же вечер относились друг к другу как старые знакомые». Очерки предназначались для публикации, и потому в них нельзя было всего сказать ни по цензурным соображениям, ни из-за стиля повествования, однако это – единственная встреча Орфанова с Ровинским, в ходе которой последний мог рассказать о своем замысле освобождения Чернышевского, о чем Орфанов впоследствии сообщал Лопатину. Стоит также добавить, что предположение биографа Орфанова Физикова о том, что бывший сморгонец уехал в Сибирь в связи с идеей освобождения Чернышевского, слишком сомнительно – участие Орфанова в «Сморгонской академии» не было продолжительным и столь серьезным, чтобы делать вывод о его желании участвовать в организации побега известного политического ссыльного.

kirillov_book

А вот здесь можно приобрести книгу. 

Поделиться