Освободить Чернышевского

В 2016 году в изда­тель­стве «АИРО» («Ассо­ци­а­ция иссле­до­ва­те­лей россий­ского обще­ства») вышла моно­гра­фия, посвя­щен­ная иссле­до­ва­нию исто­рии мало­из­вест­ного рево­лю­ци­он­ного обще­ства «Смор­гон­ская акаде­мия» («Смор­гонь»), суще­ство­вав­шему в Петер­бурге в 1867–1869 гг. – вскоре после поку­ше­ния Дмит­рия Кара­ко­зова на Алек­сандра II и неза­долго до деятель­но­сти круж­ков Сергея Неча­ева. Автор книги, выпуск­ник исто­ри­че­ского факуль­тета МГУ, пришел к выводу, что наше пред­став­ле­ние о ради­каль­ном харак­тере деятель­но­сти рево­лю­ци­о­не­ров этого пери­ода сильно преуве­ли­чено: нередко многие случайно брошен­ные фразы и самые обоб­щен­ные замыслы воспри­ни­ма­лись как совре­мен­ни­ками, так и исто­ри­ками в каче­стве приме­ров серьез­ной подполь­ной и даже терро­ри­сти­че­ской деятель­но­сти. Один из таких приме­ров, о кото­ром расска­зы­вает приве­ден­ный ниже отры­вок из книги – попытка осво­бож­де­ния извест­ного писа­теля и обще­ствен­ного деятеля Нико­лая Черны­шев­ского из мест ссылки, пред­при­ня­тая участ­ни­ками кружка «Смор­гон­ская акаде­мия» в конце 1860-х годов.

Личность Н.Г. Черны­шев­ского и сложив­шийся в созна­нии многих совре­мен­ни­ков образ рево­лю­ци­онно настро­ен­ного писа­теля и борца с само­дер­жав­ным строем в ряде случаев, пожа­луй, имели бóль­шее значе­ние для рево­лю­ци­он­ного сооб­ще­ства 1860-х гг., чем собственно твор­че­ское насле­дие писа­теля. По этой причине в Сара­тове, где не появи­лось прямых после­до­ва­те­лей и учени­ков Черны­шев­ского и не сложи­лось ника­кого подо­бия школы или направ­ле­ния, связан­ного с ним, оппо­зи­ци­он­ный и рево­лю­ци­он­ный настрой в обще­ствен­ном движе­нии сохра­нялся в тече­ние несколь­ких поко­ле­ний. Вспом­ним также пример с наив­ным обра­ще­нием Кове­дя­е­вой к импе­ра­тору (в 1864 г. 17-летняя воспи­тан­ница Васи­льев­ской женской гимна­зии Любовь Кове­дя­ева, узнав о приго­воре Черны­шев­ского к каторж­ным рабо­там, напи­сала наив­ное письмо к импе­ра­тору с прось­бой оказать право­су­дие Черны­шев­скому и даже отпра­вить в ссылку её саму вместо писа­теля. – Прим.): вряд ли 17-летняя девушка, с ошиб­кой напи­сав­шая отче­ство Черны­шев­ского, всерьез разби­ра­лась в его лите­ра­тур­ном и публи­ци­сти­че­ском насле­дии, но почи­та­ние лично­сти писа­теля пере­да­лось и ей.

Многие совре­мен­ники смор­гон­цев были привер­жен­цами культа Черны­шев­ского, кото­рый со стороны может пока­заться ирра­ци­о­наль­ным и даже комич­ным. Ишутин (Нико­лай Ишутин, рево­лю­ци­о­нер, глава москов­ского тайного обще­ства «Орга­ни­за­ция» или т. н. ишутин­ского кружка, из рядов кото­рого вышел терро­рист Дмит­рий Кара­ко­зов. – Прим.) утвер­ждал, что в миро­вой исто­рии было три вели­ких лично­сти – Иисус Христос, апостол Павел и Черны­шев­ский. Эмигрант Элпи­дин (рево­лю­ци­он­ный эмигрант Михаил Элпи­дин, осно­вав­ший в Швей­ца­рии типо­гра­фию. – Прим.) считал писа­теля «…талан­том, гением, кото­рый может разбу­дить, расше­ве­лить заснув­шую Россию. Об осво­бож­де­нии Черны­шев­ского он гово­рил посто­янно…», – свиде­тель­ство­вал совре­мен­ник. Другой эмигрант, близ­кий Элпи­дину Н.Я. Нико­ладзе, гово­рил, что «нико­гда, ника­кая страна не произ­во­дила такого чело­века, такого таланта, как Черны­шев­ский». В.А. Тихоц­кий, участ­ник кружка А.В. Долгу­шина начала 1870-х гг., вспо­ми­нал, как публи­цист В.В. Берви-Флеров­ский напи­сал для их подполь­ной типо­гра­фии брошюру «О муче­нике Нико­лае», «в кото­ром подра­зу­ме­вался наш вели­кий учитель Н. Черны­шев­ский, в то время томив­шийся в сибир­ской каторге».

Харшак А.И. Гражданская казнь Н.Г. Чернышевского. 1976
Харшак А.И. Граж­дан­ская казнь Н.Г. Черны­шев­ского. 1976

В 1870-е гг. куль­то­вая попу­ляр­ность Черны­шев­ского посте­пенно угасала. «Его „Что делать?“ чита­лось и коммен­ти­ро­ва­лось в круж­ках моло­дежи, но лучшие его произ­ве­де­ния, вся его яркая, кипу­чая и благо­род­ная деятель­ность посте­пенно забы­ва­лась по мере того, как истре­пы­ва­лись и стано­ви­лись библио­гра­фи­че­ской редко­стью книжки „Совре­мен­ника“. <…> Само­сто­я­тель­ные статьи его не имели уже особен­ного значе­ния и не были даже заме­чены», – вспо­ми­нал В.Г. Коро­ленко (извест­ный русский писа­тель Влади­мир Коро­ленко, бывший участ­ни­ком народ­ни­че­ского движе­ния. – Прим.). – «Беда состо­яла не в том, что он „изме­нился“… Нет, дело, наобо­рот, в том, что он остался преж­ним… тогда как мы пере­жили за это время целое столе­тие опыта, разо­ча­ро­ва­ний, разби­тых утопий и пришли к излиш­нему неве­рию в тот самый разум, перед кото­рым прекло­ня­лись вначале». Клевен­ский (совет­ский исто­рик рево­лю­ци­он­ного движе­ния Митро­фан Клевен­ский. – Прим.) отме­тил, что даже в печат­ном органе второй «Земли и воли» – серьез­ном и пока­за­тель­ном изда­нии эпохи семи­де­сят­ни­ков – о Черны­шев­ском вспом­нили всего один раз.

Но это было позже. А в 1860-е и в начале 1870-х гг. попу­ляр­ность сослан­ного в Сибирь писа­теля не раз приво­дила и к идее его осво­бож­де­ния. Исто­рик Троиц­кий (извест­ный совет­ский и россий­ский исто­рик рево­лю­ци­он­ного движе­ния Нико­лай Троиц­кий. – Прим.) насчи­тал восемь попы­ток орга­ни­зо­вать побег Черны­шев­ского – и это не считая несколь­ких пред­ло­же­ний и наме­ре­ний, не дошед­ших до стадии осуществ­ле­ния. Ишутинцы не были исклю­че­нием из этого ряда: иници­а­тиву орга­ни­за­ции побега в москов­ском тайном обще­стве взял на себя Стран­ден; его самого, как утвер­ждал Ишутин, мог наве­сти на эту мысль Худя­ков (Иван Худя­ков, русский рево­лю­ци­о­нер, жил в Петер­бурге, был аресто­ван и сослан после кара­ко­зов­ского поку­ше­ния. – Прим.). Учиты­вая, что именно Стран­ден ввел «сара­тов­цев» (буду­щих участ­ни­ков «Смор­гон­ской акаде­мии» — выход­цев из Сара­тов­ской губер­нии. – Прим.) в «Орга­ни­за­цию», можно пред­по­ла­гать опре­де­лен­ную близость взгля­дов Стран­дена и смор­гон­цев по этому пункту.

Редак­тор «Совре­мен­ника» Г.З. Елисеев, живший в Петер­бурге, во время визита к нему Ишутина и А.К. Мали­кова размыш­лял о том, что «хорошо бы было и Черны­шев­скому помочь». Впро­чем, он же, как гово­рил на кара­ко­зов­ском процессе Мали­ков, в ту же встречу «сказал, что поло­жи­тельно к тому нет ника­ких средств, и засме­ялся при этом». Другие ишутинцы (Мотков, Оболен­ский) расска­зы­вали след­ствию, что Елисеев был готов выде­лить на дело осво­бож­де­ния Черны­шев­ского тысячу рублей; это начи­на­ние, насколько им было известно, поддер­жали и другие сотруд­ники «Совре­мен­ника». Неясно, интер­пре­ти­ро­вали ли това­рищи Мали­кова расска­зан­ный им эпизод по-своему или же Мали­ков просто умол­чал о пред­ло­же­нии Елисе­ева оказать финан­со­вую помощь. Так или иначе, в этом случае, как и в случае Худя­кова, идея осво­бо­дить Черны­шев­ского шла из петер­бург­ского рево­лю­ци­он­ного сооб­ще­ства, в рамках кото­рого в 1867–1868 гг. суще­ство­вала «Смор­гон­ская акаде­мия».

Дмитриев О.А. Редакция журнала "Современник". 1946  Слева направо: А.Я. Панаева, Н.А. Некрасов, Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, И.И. Панаев.
Дмит­риев О.А. Редак­ция журнала "Совре­мен­ник". 1946
Слева направо: А.Я. Пана­ева, Н.А. Некра­сов, Н.Г. Черны­шев­ский, Н.А. Добро­лю­бов, И.И. Панаев.

 

Факт обсуж­де­ния в «Смор­гони» этого замысла стал изве­стен властям в конце 1869 – начале 1870 гг., в резуль­тате ареста Кунту­шева (Кунту­шев Васи­лий Ивано­вич (ок. 1846–1878). – Прим.), одного из испол­ни­те­лей зада­ния по подго­товке побега. Кунту­шев проис­хо­дил из семьи воль­но­от­пу­щен­ных крестьян Сара­тов­ской губер­нии, принад­ле­жав­ших ранее графу Нессель­роде, воспи­ты­вался в сара­тов­ской гимна­зии. В 1865 г., в виду смерти графа, кото­рый мате­ри­ально поддер­жи­вал семью Кунту­ше­вых, буду­щий смор­го­нец не смог продол­жать оплату обуче­ния в гимна­зии и потому отпра­вился со своими това­ри­щами Миро­слав­ским и П. Сека­ви­ным в Москву, с целью поступ­ле­ния в Петров­скую акаде­мию. Здесь через Сека­вина Кунту­шев позна­ко­мился с Полу­морд­ви­но­вым. Общался ли Кунту­шев с кем-либо из «сара­тов­цев» в это время, неиз­вестно. Согласно воспо­ми­на­ниям Бори­сова, Кунту­шев входил в группу гимна­зи­стов, близ­ких кружку Христо­фо­рова (кружок, читав­ший соци­а­ли­сти­че­скую лите­ра­туру, суще­ство­вал в Сара­тове в первой поло­вине 1860-х гг., в него входил ряд буду­щих смор­гон­цев. – Прим.), но, должно быть, его инте­рес к обще­ствен­ному движе­нию был гораздо меньше, чем у осталь­ных. Это подтвер­ждают слова Катин-Ярцева (Катин-Ярцев Нико­лай Ники­тич (1847–1892), участ­ник «Смор­гон­ской акаде­мии». – Прим.) о том, что с Кунту­ше­вым в сара­тов­ские времена он вел шапоч­ное знаком­ство. Привле­чен­ные к кара­ко­зов­скому делу «сара­товцы» упоми­нали о своем обще­нии в Москве с Сека­ви­ным, но фами­лия Кунту­шева никем не была произ­не­сена. По словам Кунту­шева, по причине неиме­ния средств после поку­ше­ния Кара­ко­зова он уехал домой; можно пред­по­ло­жить, что допол­ни­тель­ной причи­ной было неже­ла­ние Кунту­шева попасть под арест, тем более, что Сека­вин привле­кался к дозна­нию за участие в ОВВ («Обще­ство взаим­ного вспо­мо­ще­ство­ва­ния», создан­ное в Москве участ­ни­ками ишутин­ского кружка. – Прим.).

Илюшкин А.Г. На этапе (Н.Г. Чернышевский). 1955
Илюш­кин А.Г. На этапе (Н.Г. Черны­шев­ский). 1955

Осенью 1867 г. Кунту­шев вместе с П.А. Нико­ла­е­вым прие­хал в Петер­бург, где они оба посе­ли­лись в смор­гон­ской коммуне. Кунту­шев отме­чал, что на собра­ниях смор­гон­цев часто читали Черны­шев­ского, и, как он утвер­ждал под след­ствием, «насто­я­щая цель всех этих собра­ний заклю­ча­лась в осво­бож­де­нии Черны­шев­ского, об этом было известно всем, жившим у Воскре­сен­ского» (Дмит­рий Воскре­сен­ский, один из лиде­ров «Смор­гон­ской акаде­мии». – Прим.). Кунту­шев и Катин-Ярцев поехали по пору­че­нию Воскре­сен­ского в Рязань, чтобы там ожидать от него присылки тысячи рублей; эти деньги пред­по­ла­га­лось пере­дать в Сибири Черны­шев­скому. В итоге, прожив примерно полтора месяца в Рязани, они полу­чили пере­вод в 10 рублей, и Катин-Ярцев уехал в Петер­бург обсуж­дать перспек­тивы дела. Кунту­шев через неделю полу­чил еще 9 рублей и напи­сал в ответ Катин-Ярцеву, что прекра­щает с ними всякие отно­ше­ния. После этого он отпра­вился путе­ше­ство­вать по России, пока за неис­прав­ные доку­менты его не выслали в Сара­тов.

Эти пока­за­ния Кунту­шева часто ошибочно пере­ска­зы­ва­лись след­ствен­ными орга­нами. В одной из бумаг мини­стер­ства юсти­ции сказано, что Кунту­шев и Катин-Ярцев отпра­ви­лись в Сара­тов, а не в Рязань. В справке, состав­лен­ной в III отде­ле­нии, гово­ри­лось о двух тыся­чах рублей вместо одной, кото­рые ожидал Кунту­шев в Рязани; эти деньги, по мнению автора справки, орга­ни­за­торы соби­ра­лись взять из посто­ян­ных сборов денег для Черны­шев­ского, якобы прово­див­шихся в Петер­бурге и других горо­дах. Сами же пока­за­ния пред­став­ля­ются искрен­ними. В них, как и в свиде­тель­ствах ишутин­цев 1866 г., фигу­ри­рует одна тысяча рублей, что наво­дит на мысль об участии Елисе­ева или кого-либо из редак­ции «Совре­мен­ника» в этом замысле. Но даже если подоб­ное обеща­ние или намек были даны смор­гон­цам, до реали­за­ции они не дошли, а при отсут­ствии денег пред­при­нять отча­ян­ную поездку в Сибирь мог бы только твердо настро­ен­ный на это пред­при­я­тие чело­век. А как нетрудно заме­тить, выбор испол­ни­те­лей ответ­ствен­ного пору­че­ния был явно неудач­ным.

Эту же исто­рию Катин-Ярцев спустя много лет расска­зал своему сыну. Запи­сан­ный со слов отца диалог в «Смор­гон­ской акаде­мии» ярко иллю­стри­рует несе­рьез­ный харак­тер пред­при­я­тия и поэтому будет приве­ден полно­стью.

«Я уже упоми­нал имя студента Воскре­сен­ского, с кото­рым неко­то­рое время жил на одной квар­тире. Одна­жды он и гово­рит мне:

– Знаешь ли ты сара­товца Васи­лия Ивано­вича Кунту­шева?

– Это какой Кунту­шев, воль­но­от­пу­щен­ный крестья­нин?

– Он самый!

– Лично не знаю, но слыхал, что это очень способ­ный, обра­зо­ван­ный и идей­ный чело­век.

– Правильно! А как ты отно­сишься к Черны­шев­скому?

– К Нико­лаю Гаври­ло­вичу – его имеешь в виду?

– Да. Тебе, конечно, известно, что он сейчас нахо­дится в ссылке в Якут­ской обла­сти?

– Слыхал и крайне сожа­лею об этом. Достой­ней­ший чело­век и прекрас­ный писа­тель. Я не раз пере­чи­ты­вал его роман „Что делать“. А к чему спра­ши­ва­ешь?

– Вот к чему. В нашем кружке был разго­вор о том, что надо попы­таться осво­бо­дить Черны­шев­ского из ссылки. Погиб­нет он там. Легко сказать: осво­бо­дить! А как это сделать? Нико­лай, я знаю тебя как чест­ного чело­века, гото­вого служить народу. Так вот, сообщу тебе, что решили мы послать в Якутию, где сейчас Черны­шев­ский, двух чело­век с день­гами. Полу­чив их, Нико­лай Гаври­ло­вич сможет бежать за границу.

– А много ли денег, вы дума­ете, нужно будет?

– Мы прики­нули – тысячи рублей хватит!

– Да, деньги боль­шие! А кого же вы дума­ете послать?

– Мы считаем, что ты и Кунту­шев – самые подхо­дя­щие для этого люди. Оба вы безусловно чест­ные, вам вполне можно дове­рить такие деньги, да и само пору­че­ние. Оба вы реши­тель­ные и разво­рот­ли­вые, лучше и не подо­брать. Ну как, согла­сен?

– Так сразу и скажи тебе, что согла­сен! Дело серьез­ное, поду­мать надо!

– Думать, что же, поду­май. Но всё же скажи: пошел бы ты на такое дело? Поду­май только: гибнет чело­век в ссылке, какой чело­век!». 

Впослед­ствии попытку добраться до Черны­шев­ского пред­при­нял участ­ник первой «Земли и воли», публи­цист и этно­граф П.А. Ровин­ский по пору­че­нию русской секции I Интер­на­ци­о­нала, данному ему в 1869 г. в Швей­ца­рии. Затея прова­ли­лась из-за повы­шен­ного контроля в месте ссылки Черны­шев­ского, вызван­ного инфор­ма­цией о наме­ре­нии другого рево­лю­ци­о­нера, Лопа­тина (Герман Лопа­тин, рево­лю­ци­о­нер, публи­цист, в конце 1860-х – начале 1870-х гг. эмигрант. – Прим.), орга­ни­зо­вать анало­гич­ный побег. Эта исто­рия инте­ресна для нас тем, что неза­долго до этого Ровин­ский, по пред­по­ло­же­нию исто­рика Гросула, мог иметь контакты со «Смор­гон­ской акаде­мией» в Петер­бурге. Не было ли влия­ния или, можно сказать, преем­ствен­но­сти в замысле осво­бож­де­ния Черны­шев­ского между смор­гон­цами и Ровин­ским?

Во время одной из этно­гра­фи­че­ских экспе­ди­ций в начале 1870-х гг. – быть может, именно в те месяцы, когда Ровин­ский плани­ро­вал добраться до Черны­шев­ского – он встре­тился с Орфа­но­вым (Михаил Орфа­нов, участ­ник «Смор­гон­ской акаде­мии», впослед­ствии писа­тель. – Прим.). Послед­ний в своих авто­био­гра­фи­че­ских очер­ках расска­зы­вал, что, несмотря на их первую встречу (действи­тельно ли первую?), они с Ровин­ским «в этот же вечер отно­си­лись друг к другу как старые знако­мые». Очерки пред­на­зна­ча­лись для публи­ка­ции, и потому в них нельзя было всего сказать ни по цензур­ным сооб­ра­же­ниям, ни из-за стиля повест­во­ва­ния, однако это – един­ствен­ная встреча Орфа­нова с Ровин­ским, в ходе кото­рой послед­ний мог расска­зать о своем замысле осво­бож­де­ния Черны­шев­ского, о чем Орфа­нов впослед­ствии сооб­щал Лопа­тину. Стоит также доба­вить, что пред­по­ло­же­ние биографа Орфа­нова Физи­кова о том, что бывший смор­го­нец уехал в Сибирь в связи с идеей осво­бож­де­ния Черны­шев­ского, слиш­ком сомни­тельно – участие Орфа­нова в «Смор­гон­ской акаде­мии» не было продол­жи­тель­ным и столь серьез­ным, чтобы делать вывод о его жела­нии участ­во­вать в орга­ни­за­ции побега извест­ного поли­ти­че­ского ссыль­ного.

kirillov_book

А вот здесь можно приоб­ре­сти книгу. 

Поделиться