Утраченная традиция. «Песни во славу пития»

Песни, кото­рые мы привыкли петь в пьяном виде — это не drinking songs. Знако­мые всем застоль­ные баллады вроде «Чёрного ворона» или «Ой, мороз, мороз» совсем не похожи по евро­пей­ские выпи­ва­тель­ные. Авторы теле­грам-канала Drinkrussian специ­ально для VATNIKSTAN расска­зы­вают исто­рию исчез­нув­шего пласта русской куль­туры, о кото­ром мы по незна­нию не скор­бим.


Вам, веро­ятно, случа­лось, прини­мая иностран­ных друзей, на вопрос «Какие у вас в России поют drinking songs?», отстав­лять рюмку и, пере­гля­нув­шись с сооте­че­ствен­ни­ками, затя­ги­вать нестрой­ным хором «Чёрного ворона» или «Ой, мороз, мороз». Однако весьма веро­ятно, что ваш собе­сед­ник спра­ши­вал немного не о том.

Автор этих строк с удив­ле­нием наблю­дал толпу перво­курс­ни­ков одного из фран­цуз­ских универ­си­те­тов, кото­рые сидели на мосто­вой в старой Праге, взяв­шись друг другу за плечи и распе­вали по памяти весьма непри­лич­ные пьяные песни, тради­ции кото­рых восхо­дят ещё к сред­не­ве­ко­вым универ­си­те­там.

В одной из них, к примеру, поётся про скром­ную девушку по имени Фаншон, с кото­рой поющие наме­рены осно­ва­тельно напиться.

В другой до сих пор попу­ляр­ной фран­цуз­ской песне XVIII века про рыца­рей круг­лого стола герой-рассказ­чик тести­рует каче­ство вина, кото­рого соби­ра­ется выпить пять-шесть буты­лок.

J’en boirai jusqu’à mon plaisir
J’en boirai, oui oui oui…
J’en boirai cinq ou six bouteilles

Пора­зи­тельно, но моло­дые фран­цузы знают значи­тель­ную часть этого устного народ­ного твор­че­ства наизусть.

Неко­то­рые из евро­пей­ских выпи­ва­тель­ных песен чтят другую тради­цию — карна­ва­лов и фести­ва­лей. Так, на бавар­ском Окто­бер­фе­сте распе­вают весё­лый Trinklied про злач­ное место Хофброй­хаус: о том, как бойко там выпи­ва­ется один бочо­нок пива за другим.

Пере­вод. 

Ирландцы, англи­чане и амери­канцы (не без участия опять же ирланд­цев) имеют со своей стороны бога­тый выбор pub songs, таких как извест­ная:

Singing Glo-ri-ous! Glo-ri-ous! One keg of beer for the four of us!

Мы в России привыкли ставить знак равен­ства между совет­скими застоль­ными песнями и евро­пей­скими песнями выпи­ва­тель­ными.

Но drinking songs, как видим, подра­зу­ме­вают в тексте фокус на собственно drinking, то есть потреб­ле­ние алко­голь­ных напит­ков. А у нас, как мы помним, и пресло­ву­тый ворон не пьёт, а вьётся, и мороз — моро­зит. И даже «Напи­лася я пьяна» — совсем не про то, как лири­че­ской геро­ине нали­вали, а про женскую тоску.

Почему же так произо­шло? Самое простое пред­ла­га­е­мое объяс­не­ние — разница мента­ли­тета. Русские люди, дескать, чужды подоб­ным кабац­ким заба­вам. Мы за рюмкой испо­кон веку пели лишь о высо­ких чувствах.

Такая теория об эльфий­ской сущно­сти русского народа красива, но к сожа­ле­нию (или к счастью!), разби­ва­ется о неумо­ли­мые факты.

Так, русское студен­че­ство до рево­лю­ции не усту­пало своим запад­но­ев­ро­пей­ским собра­тьям в любви к пьяным песням. Тот факт, что универ­си­тет­ские пирушки и пьянки — много­ве­ко­вая тради­ция, позво­лял студен­там из высшего обще­ства отно­си­тельно публично испол­нять неумест­ные не только по совет­ским, да и по нынеш­ним време­нам сочи­не­ния.

Шутка ли: торже­ствен­ному пьян­ству призы­вал сам Держа­вин:

Краса пиру­ю­щих друзей,
Забав и радо­стей подружка,
Пред­стань пред нас, пред­стань скорей,
Боль­шая среб­ря­ная кружка!
Давно уж нам в тебя пора
Пивца налить
И пить:
Ура! ура! ура!

В издан­ном в Петер­бурге в 1913 году сбор­нике студен­че­ских песен есть и более смелые примеры:

Нам сего­дня сложно пред­ста­вить себе контекст, в кото­ром такие песни могли испол­няться. На капуст­нике в присут­ствии ректо­рата и дека­ната особо не распо­ёшься, а для мрач­ной попойки в общаге как-то это всё черес­чур торже­ственно.

Риск­нём пред­по­ло­жить, что доре­во­лю­ци­он­ный формат сборищ с пьяными песнями ближе всего к амери­кан­ским студен­че­ским клубам и тайным обще­ствам (типа Skull and Bones): у таких клубов есть ресурс, чтобы прове­сти эпич­ную вече­ринку, при этом не отчи­ты­ва­ясь перед руко­вод­ством вуза.

В толстов­ской «Юности» как раз даётся красоч­ное описа­ние подоб­ного засто­лья, на кото­ром Studentenlied (студен­че­скую пьяную песню) затя­ги­вает дерпт­ский немец:

Напи­ток поспел. Дерпт­ский студент, сильно зака­пав стол, разлил жженку по стака­нам и закри­чал: «Ну, теперь, господа, давайте». Когда мы каждый взяли в руку по полному липкому стакану, дерпт­ский студент и Фрост запели немец­кую песню, в кото­рой часто повто­ря­лось воскли­ца­ние Юхе! Мы все нескладно запели за ними, стали чокаться, кричать что-то, хвалить жженку и друг с другом через руку и просто пить слад­кую и креп­кую жидкость.

Пола­гаем, что Толстой стал свиде­те­лем испол­не­ния следу­ю­щей клас­си­че­ской песенки:

Brüder, lasst uns lustig sein,
hier beim Wein!
Reicht das volle Glas herum!
schenket ein!
Oho! sum sum sum, heidideldum, juche!
Das ist heut’ ein Gaudium!

То есть русское доре­во­лю­ци­он­ное студен­че­ство не просто знало пьяные песни на родном языке, но и могло подпе­вать полу­при­стой­ным золо­тым стан­дар­там сразу на несколь­ких евро­пей­ских наре­чиях (напом­ним, что немец­кий тогда даже не был основ­ным иностран­ным). Это гово­рит о глубо­кой укоре­нён­но­сти и есте­ствен­но­сти этого явле­ния в России.

Пьяные студен­че­ские песни несмотря на низость жанра воспри­ни­ма­лись как часть обще­ев­ро­пей­ского куль­тур­ного насле­дия.

Но транс­грес­сив­ный харак­тер таких песен оказался слиш­ком слож­ным для того, чтобы его могла допу­стить пури­тан­ская мораль пери­ода разви­того соци­а­лизма. В резуль­тате жанр исчез как тако­вой.

Насколько неесте­ствен­ным для России был отказ от лихих студен­че­ских песен, проде­мон­стри­ро­вал неожи­дан­ный успех песни «Из ваган­тов (Во фран­цуз­ской стороне…)» 1976 года. Харак­терно, что знако­мый нам всем текст был не стили­за­цией, а воль­ным пере­во­дом Льва Гинзбурга с латин­ского языка реаль­ной песни ваган­тов Hospita in Gallia.

Хотя данном случае речь не идет о drinking song как тако­вой (иначе цензура), алко­голь­ный мотив обозна­чен как нельзя более чётко:

Если насмерть не упьюсь
На хмель­ной пирушке

Есть и менее извест­ный пример студен­че­ской drinking song — гимн МГИМО автор­ства Сергея Лаврова, где в ориги­наль­ной версии есть такие слова:

Учиться — так взахлеб,
А пить — так до конца

Но гимн подпра­вили в 2004 году, когда Лавров был назна­чен мини­стром. Теперь буду­щие дипло­маты до конца соби­ра­ются не пить, а… дружить.

Как видим, ханже­ское пури­тан­ство из разряда «как бы чего не вышло» не исчезло вместе с распа­дом СССР.

Даже табу­и­ро­ван­ная и матер­ная лите­ра­тура вроде Луки Муди­щева оста­вила боль­ший след в нашем совре­мен­ном куль­тур­ном коде, а вот безобид­ные песни о пьян­стве Россия похоже забыла окон­ча­тельно.

В этих усло­виях храни­те­лем жанра вакхи­че­ских песней оста­ется, like it or not, Сергей Шнуров:

Источ­ник радо­сти и горя,
Я пью за тех, кто выпил море,
Кто видел истину в спир­тяге
И череп рисо­вал на стяге
О, бухло!
О, бухло!
О, бухло!
О, бухло!


Подпи­сы­вай­тесь на теле­грам-канал Drinkrussian.


Читайте также наш мате­риал «Гашиш и русская эмигра­ция»

Поделиться