Распутин. Война

Григо­рий Распу­тин и сего­дня явля­ется попу­ляр­ной фигу­рой для слухов и спле­тен — в форме исто­ри­че­ских баек и анек­до­тов. А в годы Первой миро­вой войны подоб­ные рассказы были важным поли­ти­че­ским факто­ром. Распу­тина обви­няли в серьёз­ном влия­нии не только на внут­рен­нюю, но и на внеш­нюю поли­тику — счита­лось, что он мог поспо­соб­ство­вать заклю­че­нию сепа­рат­ного мира с Герма­нией.

Исто­рик Юрий Бахурин в книге «Фронт и тыл Вели­кой войны», выхо­дя­щей в изда­тель­стве «Пятый Рим», уделил внима­ние и этому сюжету в главе «Суеве­рия, слухи и пропа­ганда». VATNIKSTAN публи­кует её фраг­мент, связан­ный со сплет­нями и прав­дой о «старце Григо­рии».


Суеве­рия и слухи в воюю­щей России, глав­ным обра­зом в тылу, отнюдь не своди­лись к вере в талис­маны, проро­че­ства и приметы, словом, сверхъ­есте­ствен­ное. Они имели не только абстракт­ное, но и вполне конкрет­ное поли­ти­че­ское прило­же­ние. О святых подле гене­ра­лов суда­чили куда реже, чем об импе­ра­тор­ской фами­лии, тем более что и Нико­лай II, и Алек­сандра Фёдо­ровна были не чужды веры в сверхъ­есте­ствен­ное. В период послед­него царство­ва­ния к престолу оказался весьма близок целый ряд мисти­ков, меди­у­мов и оккуль­ти­стов, а в действи­тель­но­сти — обык­но­вен­ных прохо­дим­цев, коим импе­ра­тор­ская чета уделяла исклю­чи­тель­ное внима­ние.

Напри­мер, некий мсье Филипп, фран­цуз, став­ший придвор­ным ораку­лом — этот лжеврач, не имев­ший ника­кого обра­зо­ва­ния, однако зани­мав­шийся лечеб­ной прак­ти­кой и неод­но­кратно суди­мый за это, посто­янно зани­мался мисти­че­скими сеан­сами с царствен­ными супру­гами. Он «вызы­вал» Нико­лаю II духов (глав­ным обра­зом — тень его отца, Алек­сандра III), якобы дикто­вав­ших само­держцу прика­за­ния отно­си­тельно управ­ле­ния стра­ной. Впер­вые встре­тив­шись с Филип­пом 26 марта (8 апреля) 1901 года, импе­ра­тор и импе­ра­трица с 9 (22) июля по 21 июля (3 авгу­ста) виде­лись с ним ежедневно, а то и несколько раз в день. К осени того же года Нико­лай II выхло­по­тал Филиппу диплом на звание лекаря из Военно-меди­цин­ской акаде­мии. В даль­ней­шем его «святому» месту не дадут пусто­вать маг Папюс, юроди­вый (или, вернее, юрод­ству­ю­щий) Митя Козель­ский, Паша-прозор­ли­вая, Матрёна-босо­ножка…

Джам­са­ран (П.А.) Бадмаев, будучи всего-навсего придвор­ным лека­рем-гомео­па­том, вклю­чал в орбиту своей деятель­но­сти такие ключе­вые отрасли хозяй­ство­ва­ния и инфра­струк­туры, как стро­и­тель­ство желез­ных дорог. Ещё в начале 1893 года, в пору службы на незна­чи­тель­ной долж­но­сти в Азиат­ском депар­та­менте Мини­стер­ства иностран­ных дел при Алек­сан­дре III, Бадмаев пред­ло­жил царю ошело­ми­тель­ную идею. Прокла­ды­ва­ние желез­но­до­рож­ной ветки по терри­то­рии Китая, разжи­га­ние там мятежа против дина­стии Цинов и — присо­еди­не­ние значи­тель­ной части «Подне­бес­ной» к России: почему бы, собственно, и нет? С подачи мини­стра финан­сов Витте импе­ра­тор поддер­жал прожект Бадма­ева и ссудил ему 2 милли­она рублей. Ещё столько же по проше­ствии несколь­ких лет знаток целеб­ной флоры не полу­чит, первую ссуду растра­тит и замы­сел его оста­нется несбыв­шимся. В разгар Первой миро­вой Бадмаев станет обду­мы­вать веде­ние парти­зан­ской войны на терри­то­рии импе­рии после якобы неиз­беж­ной окку­па­ции её непри­я­те­лем вплоть до ураль­ских гор. В 1916 году он в концес­сии с гене­рал-лейте­нан­том П.Г. Курло­вым и Г.А. Манта­ше­вым соста­вит «Проект постройки желез­ной дороги до границы Монго­лии и в её преде­лах», хотя годом ранее транс­порт­ный кризис на запад­ных рубе­жах импе­рии поста­вил под угрозу разгрома нема­лую часть действу­ю­щей армии. Это не всё, к персоне Бадма­ева я ещё вернусь.

И, конечно же, Г.Е. Распу­тин — как обой­тись без него в этом разго­воре? Лите­ра­тура об этой исто­ри­че­ской лично­сти весьма обильна. Оценки Распу­тина потом­ками колеб­лются от обви­не­ния во всех смерт­ных грехах до приправ­лен­ной мисти­циз­мом аполо­ге­тики. Выводы исто­ри­ков на сей счёт нахо­дятся прибли­зи­тельно посе­ре­дине этих край­но­стей, как оно и должно быть. Биогра­фи­че­ское мини-иссле­до­ва­ние персоны Распу­тина вряд ли вписа­лось бы в контекст этой главы, однако кое-что отме­тить всё же необ­хо­димо.

Коло­ри­зи­ро­ван­ная фото­гра­фия Григо­рия Распу­тина

Прежде всего покро­ви­тель­ство Распу­тину со стороны импе­ра­тор­ской четы, и глав­ным обра­зом — Алек­сан­дры Фёдо­ровны, не подле­жит сомне­нию. Будучи в прин­ципе экзаль­ти­ро­ван­ной женщи­ной, царица в 1904 году испы­тала жесто­кий удар судьбы: долго­ждан­ное рожде­ние сына, унасле­до­вав­шего от праба­бушки опас­ный недуг — гемо­фи­лию. Навер­няка и это, помимо прочего, побуж­дало импе­ра­трицу искать поддержки и утеше­ния в том числе в «святом старце».

Далее — каса­емо облико морале Распу­тина: процесс восхож­де­ния тоболь­ского крестья­нина на обще­ственно-поли­ти­че­ский небо­склон в России пока­зы­вает, что Распу­тин был уже несколько лет как прибли­жён ко двору, когда о нём впер­вые заго­во­рила пресса. Сперва сибир­ские газеты упоми­нали о благо­тво­ри­тель­ных пожерт­во­ва­ниях «старца» церк­вям. Затем, на исходе 1909 года «Цари­цын­ский вест­ник» либе­раль­ного толка обра­тил внима­ние на тяжё­лый золо­той крест, с кото­рым расха­жи­вал Распу­тин, и на слухи о его цели­тель­ском даре. Прошёл буквально месяц, и газета «Русское слово» со ссыл­кой на репор­тёра в Цари­цыне выпу­стила статью о новой звезде — неотё­сан­ном и косно­языч­ном мужичке, вдоба­вок бряк­нув­шем: «Скоро добе­рёмся мы до этой „тили­ген­ции“…». Следом интер­вью­ера заин­те­ре­со­вала непре­мен­ная деталь внеш­него вида Распу­тина:

«Крест боль­шой, около 3 12 дюймов длины…
— Это мой доро­гой пода­рок, — заме­тил „блажен­ный“. <…> В даль­ней­шем разго­воре старец часто упоми­нал о своих папаше и мамаше, кото­рые всё могут сделать».

На этом разго­вор был закон­чен, а неиз­вест­ный журна­лист пере­шёл к теме, обес­пе­чив­шей Распу­тину льви­ную долю гряз­ной посмерт­ной славы.

«Я расспра­ши­вал неко­то­рых случай­ных посе­ти­тель­ниц „блажен­ного старца“ Григо­рия, бесе­до­вав­ших с ним наедине. Жалу­ются. Гово­рят, что старец имеет привычку гладить своих собе­сед­ниц, обни­мать их за талию, пробо­вать мускулы. При этом он неиз­менно повто­ряет:
— Ох, иску­ше­ние! Ох, иску­ше­ние!
Одной пришед­шей к нему гимна­зистке старец напря­мик заявил, что любит её больше всех.
— Поедем со мной, — пред­ло­жил старец гимна­зистке. — Я тебя возьму, если хочешь…
Гимна­зистка не захо­тела».

Безусловно, пося­га­тель­ство на честь женщины, а тем более девочки, — это гнус­ность, оправ­да­ния кото­рой нет и быть не может, как и двух мнений по этому поводу. Нынче став­шие жерт­вами домо­га­тельств девушки имеют возмож­ность расска­зать о пере­жи­том ими горе в Интер­нете. В распо­ря­же­нии безы­мян­ных женщин и девиц, кото­рых, если верить «Русскому слову», соблаз­нял Распу­тин, не было ни соци­аль­ных сетей, ни хештега #MeToo, но была и действо­вала печать.

Цити­ру­е­мая мной заметка закан­чи­ва­лась не менее едким пасса­жем:

«„Блажен­ный старец“ Григо­рий пред­по­ла­гает осно­вать в Цари­цыне женский мона­стырь. Деньги на это у него, по его словам, найдутся».

Счита­ные дни спустя с бере­гов Волги на бумаж­ных крыльях по стране поле­тела новая статья, согласно кото­рой неко­ему моло­дому чело­веку Е., утом­лён­ному поро­ками окру­жа­ю­щей действи­тель­но­сти и пришед­шему к Распу­тину за сове­том, тот возьми да и ответь: «Люби больше самого себя». «На этом этапе станов­ле­ния распу­тин­ской темы пресса прояв­ляла осто­рож­ность, придер­жи­ва­лась досто­вер­но­сти. Однако сам факт пере­вода этой темы из марги­нально-заку­лис­ной в глас­ный инфор­ма­ци­он­ный формат стал идео­ло­ги­че­ским проры­вом, потен­ци­ально созда­вав­шим для оппо­зи­ции плац­дарм для после­ду­ю­щей пропа­ган­дист­ской атаки на власть», — резю­ми­руют иссле­до­ва­тели данного вопроса. Напомню, что к тому времени высшему свету было хорошо известно о близо­сти Распу­тина к престолу.

Уже тогда агенты Петер­бург­ского охран­ного отде­ле­ния докла­ды­вали своему шефу А.В. Гера­си­мову о пребы­ва­нии Распу­тина в прито­нах. А руко­во­див­ший петро­град­ской охран­кой в годы Первой миро­вой войны гене­рал Глоба­чёв напи­шет в мему­а­рах:

«Искрен­ней любви ни к одной из его [Распу­тина] много­чис­лен­ных любов­ниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата».

Наибо­лее насы­щен­ный свод инфор­ма­ции о похож­де­ниях Распу­тина был состав­лен по итогам работы проку­рора Харь­ков­ской судеб­ной палаты Ф.П. Симсона, направ­лен­ного в Чрез­вы­чай­ную след­ствен­ную комис­сию Времен­ного прави­тель­ства — вот несколько приме­ров оттуда:

«Григо­рий Распу­тин гово­рил, что, целуя женщин и деву­шек, он зака­ляет их против стра­сти…»;
«…Просвирня пока­зала, что одна­жды, спус­ка­ясь вместе с ней на погре­бицу, Распу­тин чуть не изна­си­ло­вал её, уверяя, греха здесь нет, что в нём вся Святая Троица»;
«Он отча­янно бил одетую в фанта­сти­че­ский костюм, в белое платье, укра­шен­ное ленточ­ками, г[оспо]жу Лохтину, кото­рая, хватая его за член, кричала ему: „Ты Бог“, а он отве­чал ей: „Ты стерва“»;
«В банях <…>, будучи совер­шенно нагим, как и присут­ство­вав­шие женщины, Распу­тин, с одной стороны, произ­но­сил длин­ные пропо­веди на рели­ги­оз­ные темы, а с другой стороны, застав­лял своих поклон­ниц обмы­вать его поло­вые органы»;
«Одна­жды, когда жене моей неко­гда было дожи­даться вышед­шего в каби­нет Распу­тина, она пошла с Голо­ви­ной в перед­нюю и в полу­от­кры­тую дверь каби­нета увидала непри­кры­тую картину поло­вого акта. Она невольно ахнула и, обер­нув­шись, встре­ти­лась со взгля­дом прово­жав­шей их жены Распу­тина. „А ты не охай, — заме­тила Распу­тина, — у каждого свой крест, у него этот крест…“».

Прав­ди­вость этих свиде­тельств прак­ти­че­ски невоз­можно прове­рить. Но даже если то были только слухи, они пятнали не одного лишь Распу­тина, а заодно и Нико­лая II с Алек­сан­дрой Фёдо­ров­ной. Разу­ме­ется, это пони­мали и нена­ви­дев­шие царского фаво­рита руко­во­ди­тели госу­дар­ствен­ного аппа­рата вкупе с пред­ста­ви­те­лями аристо­кра­ти­че­ских кругов, и мирив­ши­еся с ним и его репу­та­цией из корыст­ных побуж­де­ний.

Типич­ная кари­ка­тура на Распу­тина и царскую семью

Подлин­ное влия­ние Распу­тина на поли­тику в Россий­ской импе­рии — ничуть не менее слож­ный вопрос. Известно, что ещё в 1911 году импе­ра­тор отпра­вил «Друга» в каче­стве личного послан­ника в Нижний Новго­род, дабы тот на месте решил — сможет ли тамош­ний губер­на­тор А.Н. Хвостов сменить П.А. Столы­пина на посту мини­стра внут­рен­них дел. В итоге Распу­тин остался недо­во­лен холод­ным прие­мом, не замол­вил словечка за Хвостова перед «Папой», и губер­на­тор не полу­чил мини­стер­ского порт­феля (это случится, но позд­нее). Было ли кадро­вое реше­ние обуслов­лено исклю­чи­тельно симпа­ти­ями или анти­па­ти­ями Григо­рия Ефимо­вича? Не факт. «Необ­ра­зо­ван­ный Распу­тин совер­шенно не разби­рался в поли­тике и объек­тивно не мог прово­дить ника­кого поли­ти­че­ского курса, однако это не озна­чает, что он совсем не имел поли­ти­че­ских взгля­дов и сужде­ний, — отме­чает иссле­до­ва­тель И.В. Луко­я­нов. — Он был заин­те­ре­со­ван в сохра­не­нии своего поло­же­ния — интим­ного друга царской семьи, а значит и в сохра­не­нии status quo, стабиль­но­сти режима…». Сооб­ра­же­ни­ями личной выгоды, нераз­рывно связан­ной с поль­зой (в его пони­ма­нии) для импе­ра­тор­ской четы, Распу­тин и руко­вод­ство­вался в первую очередь.

При этом смены мини­стров по мано­ве­нию его руки не проис­хо­дило. Обоюд­ная непри­язнь Распу­тина к П.А. Столы­пину при жизни послед­него увен­ча­лась отъез­дом «старца» из столицы, а не отстав­кой премьер-мини­стра. И.Л. Горе­мы­кин и Б.В. Штюр­мер, обычно счита­ю­щи­еся креа­ту­рами Распу­тина, продер­жа­лись за порт­фели не то чтобы очень уж долго, и назна­че­нию своего недруга А.Ф. Трепова пред­се­да­те­лем Совета мини­стров он тоже не поме­шал. Да, влия­ние Распу­тина на импе­ра­трицу оста­ва­лось до послед­них дней его жизни значи­тель­ным, однако её воздей­ствие на внут­рен­нюю и внеш­нюю поли­тику — нет. Зато сам «Друг», ощущая угрозу для себя со стороны Госу­дар­ствен­ной Думы и стре­мясь свести этот вред на нет, подтал­ки­вал Нико­лая II посе­тить Таври­че­ский дворец. И это всего один, сугубо част­ный пример, тогда как Распу­тин был не одинок.

Тесно сбли­зив­шись с упомя­ну­тым ранее аван­тю­ри­стом Бадма­е­вым, он, по одной из версий, даже поль­зо­вался имев­ши­мися у гомео­пата крово­оста­нав­ли­ва­ю­щими сред­ствами для поддер­жа­ния здоро­вья царе­вича Алек­сея. Они оба на дух не пере­но­сили Трепова, и Бадмаев даже соста­вил кляузу о сговоре пред­се­да­теля Совета мини­стров с Родзянко, реко­мен­дуя разгон прави­тель­ства и Думы в каче­стве спаси­тель­ной меры. Кроме того, по наблю­де­нию канди­дата исто­ри­че­ских наук И.В. Луко­я­нова, «появился новый тревож­ный симп­том. Если ранее „лично­сти ниот­куда“ с пустыми карма­нами зави­сели цели­ком от благо­рас­по­ло­же­ния власти и её денег, то вокруг Г.Е. Распу­тина начал форми­ро­ваться круг банки­ров (Д.Л. Рубин­штейн, И.П. Манус, З. Жданов). Слия­ние этой публики с финан­си­стами было опас­ней­шим шагом в разви­тии кама­ри­льи». В контек­сте главы же важно подчерк­нуть, что каждый шаг Распу­тина, любая его попытка вмеша­тель­ства в поли­тику остав­ляли след в обще­ствен­ном мнении и о нём самом, и о его высо­чай­ших покро­ви­те­лях. В подав­ля­ю­щем боль­шин­стве своем эти оттиски ступ­ней не усили­вали проч­но­сти власти, а, наобо­рот, ослаб­ляли её.

Нако­нец, непо­сред­ственно с персо­ной Распу­тина часто связы­ва­ется версия о сепа­рат­ном мире Россий­ской импе­рии с Герман­ской, сторон­ни­ком и лобби­стом подпи­са­ния кото­рого якобы являлся «Друг» царской семьи. По-своему дорожа стабиль­но­стью в стране как зало­гом незыб­ле­мо­сти его фаво­ри­тизма, Распу­тин желал предот­вра­тить глав­ную угрозу для такого поло­же­ния вещей — втяги­ва­ние России в Первую миро­вую. Когда же сделать этого не удалось, «старец» будто бы рассчи­ты­вал вернуть всё на круги своя посред­ством выхода из войны. За подтвер­жде­нием пози­ции самого Распу­тина по данному вопросу далеко ходить не нужно, ведь его днев­ник давно опуб­ли­ко­ван. 15 (28) марта 1915 года Распу­тин напи­сал импе­ра­трице письмо, в кото­ром между прочим гово­ри­лось:

«Гово­рит Папа: „не хочу позор­ного мира, будем воевать до победы!“… Он, как бык в одну сторону — „воевать до победы“. А Виль­гельм — с другой. Взять бы их да спустить. Хоть глотку друг дружке пере­гры­зите: не жаль! А то вишь! Воевать до победы! А победу пущай достают солдаты. А кресты и награды — енера­лам. Ловко! Добро, солдат ещё не очухался. А очуха­ется — тогда што? А посему… Шепни ты ему, што ждать „победы“ значит терять всё. Сгорит и лба не пере­кре­стит…».

Слухи о планах подпи­са­ния мирного дого­вора с кайзе­ров­ской Герма­нией, вызре­ва­ю­щих на самом верху, действи­тельно распро­стра­ня­лись в обще­стве. С ними связы­ва­лись и внут­ри­по­ли­ти­че­ские реше­ния. Лите­ра­ту­ро­вед Н.М. Мендель­сон запи­сал в днев­нике 4 (17) сентября 1915-го:

«Вели­чай­ший прово­ка­ци­он­ный акт русского прави­тель­ства совер­шился: Дума распу­щена. Зачем?.. Затем, [чтобы] сослав­шись на неиз­беж­ные теперь внут­рен­ние неуря­дицы, заклю­чать позор­ный сепа­рат­ный мир…».

О чём здесь идёт речь?

В начале Вели­кой войны, 23 авгу­ста (5 сентября) 1914 года Россий­ская и Британ­ская импе­рии с Третьей респуб­ли­кой усло­ви­лись о том, что мир с против­ни­ками не будет заклю­чен — во всяком случае, без ведома союз­ни­ков и согла­со­ва­ния с ними. Тогда же Герма­ния начала изыс­ки­вать возмож­ные вари­анты ослаб­ле­ния Антанты путём зами­ре­ния с отдель­ными участ­ни­ками союза. В России немец­кая дипло­ма­тия могла рассчи­ты­вать разве что на графа Витте, не скры­вав­шего своих анти­во­ен­ных воззре­ний. Однако его убеж­де­ния не обна­ру­жи­вали поддержки ни во власт­ных кругах, ни у обще­ствен­ного мнения. Не случайно были воспри­няты отри­ца­тельно и толки о тайной пере­писке, веду­щейся импе­ра­три­цей с Герма­нией, пополз­шие по Петро­граду той же осенью.

«Чёртова волынка, или Почему Виль­гельм так много гово­рит». Лубок пери­ода Первой миро­вой войны

В тече­ние 1914–1915 годов Берлину было толком не на кого опереться в наме­ре­нии заклю­чить мир с Петро­гра­дом. Разо­вые контакты, вроде вояжа круп­ного коммер­санта В.Д. Думбадзе в Герма­нию в мае–июне 1915-го, не в счёт — во всяком случае, импе­ра­тор не пору­чал тому ника­ких дипло­ма­ти­че­ских задач. Лидер Трой­ствен­ного союза, напро­тив, не остав­лял попы­ток хотя бы начать диалог о перспек­ти­вах мирного согла­ше­ния. Визит Ханса-Нильса Андер­сена, эмис­сара датского короля, явно был рассчи­тан на поддержку со стороны вдов­ству­ю­щей импе­ра­трицы Марии Фёдо­ровны (тётушки Христи­ана X), но оказался тщет­ным, как и иници­а­тивы, посту­пав­шие из Сток­гольма.

Многобе­ща­ю­щим мог стать контакт с Нико­лаем II при посред­ни­че­стве фрей­лины М.А. Василь­чи­ко­вой, встре­тив­шей Первую миро­вую войну в имении близ Вены. С подачи стар­шего сына кайзера, крон­принца Фридриха Виль­гельма Виктора Авгу­ста Эрнста Прус­ского, она отпра­вила царю несколько писем. В первом, от 25 февраля (10 марта) 1915 года содер­жа­лось пред­ло­же­ние Нико­лаю II самому выдви­нуть пред­ло­же­ние мира. «Весьма наив­ный приём, с помо­щью кото­рого Герма­ния стано­ви­лась бы хозя­и­ном поло­же­ния: либо она согла­ша­лась на выгод­ные ей усло­вия сепа­рат­ного мира, если же они не устра­и­вали Берлин — иници­а­тиву России можно было предать огласке в Лондоне и Париже», — отме­чает иссле­до­ва­тель И.В. Луко­я­нов. Менее месяца спустя, 17 (30) марта, после­до­вало второе посла­ние, уже с конкре­ти­кой — о мире сугубо между Россией, Герма­нией и Австро-Венгрией, и с именем госсек­ре­таря по иностран­ным делам Готлиба фон Ягова. В письме подчёр­ки­ва­лось, что Англия, в действи­тель­но­сти будучи недру­гом России, должна заслу­женно постра­дать в резуль­тате окон­ча­ния войны между выше­озна­чен­ными держа­вами. Василь­чи­кова вновь не дожда­лась ответа, а потому в декабре 1915 года сама прибыла в Петро­град с третьим пись­мом: Эрнст Людвиг уже прямо пред­ла­гал сесть за стол пере­го­во­ров. Василь­чи­кову не приняли ни царь, ни царица, ни её стар­шая сестра вели­кая княгиня Елиза­вета Фёдо­ровна. Вскоре голу­бицу мира ждали лише­ние звания фрей­лины и высылка в Черни­гов­скую губер­нию. По пока­за­ниям главы МВД Хвостова на допросе в 1917 году, Василь­чи­кова не унялась, и затем её отпра­вили в Воло­год­скую губер­нию на содер­жа­ние от Депар­та­мента поли­ции. Как бы то ни было, постав­лен­ных целей она не достигла.

Новые возмож­но­сти для немец­кого мирного зондажа откры­вала смена россий­ского прави­тель­ства, во главе кото­рого в начале 1916 года стал Б.В. Штюр­мер. На сей раз миссия скло­нить Россию к пере­го­во­рам легла на плечи публи­ци­ста и бизне­смена И.И. Колышко, веду­щего в тот момент дела в Сток­гольме. Допод­линно неиз­вестно — почему, навер­ное, за деньги, но Колышко согла­сился не только снаб­жать немец­кого посла в Швеции сведе­ни­ями о поло­же­нии дел в России, но и зани­мался анти­во­ен­ной пропа­ган­дой. Однако визит в Петро­град и встречи со Штюр­ме­ром были, видимо, собствен­ными иници­а­ти­вами аван­тю­ри­ста. По воспо­ми­на­ниям самого Колышко, премьер-министр взирал на него почти с нена­ви­стью:

«Ну да, да, я, может, и думаю об этом. Но что вы хотите? Le vin est tir é — il faut le boire (фр. «Вино налито — нужно его выпить». — Прим.). Не я начал эту войну. Но я не могу идти в этом вопросе против госу­даря, против страны. Моя задача — помочь победе. А глав­ное — охра­нить само­дер­жа­вие».

Даль­ней­шие консуль­та­ции с немец­ким промыш­лен­ни­ком и поли­ти­ком Гуго Стин­не­сом тоже оказа­лись безре­зуль­тат­ными: Берлин наме­ре­вался дождаться, когда Петро­град будет по-насто­я­щему готов гово­рить о мире.

Нако­нец, ещё один шанс пред­ста­вился летом 1916 года: 6 (19) июля произо­шла встреча пред­се­да­теля Госу­дар­ствен­ной Думы А.Д. Прото­по­пова с банки­ром Фрицем Варбур­гом, выпол­няв­шим в годы войны специ­аль­ные пору­че­ния герман­ского МИДа в Сток­гольме, на кото­рой также присут­ство­вал член Госу­дар­ствен­ного совета Д.В. Олсуф­ьев. В ходе этой встречи Варбург пытался убедить своих собе­сед­ни­ков в бессмыс­лен­но­сти продол­же­ния войны, выгод­ного лишь Англии, а в каче­стве компен­са­ции поне­сён­ных Россией за годы войны потерь пред­ла­гал часть Гали­ции, пред­ло­жив, таким обра­зом, заклю­чить мир за счёт союз­ника. Однако усилия Варбурга были тщет­ными — озна­ко­мив­шись с отче­том Варбурга, фон Ягов разо­ча­ро­ванно запи­сал на его полях:

«Эти русские выдо­или Варбурга, а сами факти­че­ски так ничего и не сказали».

Прото­по­пов по возвра­ще­нии в Петро­град испро­сил личной ауди­ен­ции у царя и расска­зал ему о свида­нии с Варбур­гом, однако об этом стало известно и прессе. Разго­релся скан­дал, доселе не дающий покоя конспи­ро­ло­гам. В пору Вели­кой войны же он неиз­бежно придал сил слухам насчет чаяний Алек­сан­дры Фёдо­ровны и Нико­лая II о «сепа­рат­ном мире».

Впору задаться вопро­сом, каковы же были роль и место Распу­тина в этом мифе пери­ода Вели­кой войны? О слухах насчёт «старца»-миротворца уже гово­ри­лось выше. Григо­рий Ефимо­вич лишь ещё силь­нее утвер­дился в своем непри­я­тии войны, когда в 1916 году под призыв ратни­ков 2-го разряда угодил его сын Дмит­рий. Разу­ме­ется, крестья­нин не был настолько иску­шён в дипло­ма­тии, чтобы рассуж­дать про «сепа­рат­ный мир»: он смот­рел на вещи куда проще — долой войну, народ устал воевать. О наме­ре­нии поло­жить конец участию России в миро­вой бойне от Распу­тина из первых уст в конце марта 1916-го слышала Н.А. Перфи­льева — супруга бывшего сподвиж­ника, а на тот момент злей­шего врага «старца» С.М. Труфа­нова (Илио­дора). Тот летом 1914 года бежал из России, осев в норвеж­ской Христи­а­нии и присту­пив к напи­са­нию книги с сенса­ци­он­ной прав­дой о Распу­тине. Руко­пи­сью заин­те­ре­со­ва­лась даже Герма­ния, впро­чем, так и не полу­чив­шая копии текста. В январе 1916-го состо­я­лась встреча Труфа­нова с гостем — журна­ли­стом Б.М. Ржев­ским. От него Илио­дор впер­вые услы­шал о миро­твор­че­ских пополз­но­ве­ниях Распу­тина, а вскоре жена полит­эми­гранта подтвер­дила то же самое. Взвол­но­ван­ный этим знанием Труфа­нов решил не мешкая обра­тить его себе на пользу: в июне 1916 года он прибыл в Нью-Йорк, где пристроил свою руко­пись в изда­тель­ство. Попытки русских дипло­ма­тов в США воспре­пят­ство­вать опуб­ли­ко­ва­нию скан­даль­ной книги явно подо­гре­вали инте­рес к ней.

Возможно, тогда-то слухи о леле­е­мой Распу­ти­ным мечте насчёт выхода России из войны и стали известны британ­ской Секрет­ной разве­ды­ва­тель­ной службе. С другой стороны, Петро­град и без того полнился ими, да и лейте­нант Освальд Рейнер, согласно расхо­жей версии — соучаст­ник убий­ства Распу­тина, служил именно в россий­ской столице. С подачи зару­беж­ных авто­ров Ричарда Каллена и Майкла Смита, подхва­чен­ной британ­ской, а затем и отече­ствен­ной журна­ли­сти­кой, в исто­рии умерщ­вле­ния «старца» появился «англий­ский след». Мотив союз­ни­ков вполне прозра­чен: устра­не­ние влия­тель­ной персоны, угро­жа­ю­щей целост­но­сти коали­ции. Правда ввиду отсут­ствия неопро­вер­жи­мых улик данная версия опира­ется в лучшем случае на улики косвен­ные, на допу­ще­ния и подчас конспи­ро­ло­ги­че­скую интер­пре­та­цию источ­ни­ков. Она безусловно имеет право на суще­ство­ва­ние и пред­став­ляет собой инте­рес­ное поле для даль­ней­ших исто­ри­че­ских иссле­до­ва­ний. Хотя, даже следуя ей, не следует забы­вать, во-первых, о давным-давно извест­ных и даже опуб­ли­ко­ван­ных источ­ни­ках — напри­мер, этом маши­но­пис­ном посла­нии, полу­чен­ном Распу­ти­ным 19 сентября (2 октября) 1916 года:

«Григо­рий, наше отече­ство разру­ша­ется, хотят заклю­чить позор­ный мир. Так как ты полу­ча­ешь из царской ставки шифро­ван­ные теле­граммы, значит, имеешь боль­шое влия­ние. Поэтому мы, выбор­ные, просим тебя сделать, чтобы мини­стры были ответ­ствен­ными перед наро­дом, чтобы Госу­дар­ствен­ная Дума была собрана к 23 сентября сего года для спасе­ния нашего отече­ства, и если ты этого не испол­нишь, то тебя убьём, пощады не будет, — рука у нас не дрог­нет, как у Гусе­вой. Где бы ты ни был, это будет выпол­нено. На нас, десять чело­век, пал жребий».

А во-вторых — об исправно служа­щей чело­ве­че­ству ещё с XIV века «бритве Оккама», пока что остав­ля­ю­щей на перга­менте доводы глав­ным обра­зом в пользу тради­ци­он­ной версии произо­шед­шего: подлого убий­ства чело­века в попытке оста­но­вить или замед­лить деваль­ва­цию само­дер­жав­ной власти, живым симво­лом и носи­те­лем кото­рой являлся царь.

На сего­дняш­ний день в науч­ной лите­ра­туре, в том числе трудах доктора исто­ри­че­ских наук Б.И. Коло­ниц­кого, опуб­ли­ко­вано вели­кое множе­ство приме­ров vox populi об импе­ра­торе и импе­ра­трице: от слухов о них до прямых оскорб­ле­ний в их адрес. Распро­стра­не­ние спле­тен власти безуспешно пыта­лись пресечь, за хулу на царя можно было попла­титься и водво­ре­нием в узилище. Суть в ином: все эти мнения вкупе явля­лись призна­ками паде­ния авто­ри­тета высших персон в импе­рии. И, как это нередко бывает с симп­то­мами тяже­лой болезни, не просто указы­вали на неё, но и сами по себе подта­чи­вали здоро­вье власти, посте­пенно лишали её устои проч­но­сти. В наши дни, когда один-един­ствен­ный слух может стоить высо­ко­по­став­лен­ному поли­тику карьеры, это не выгля­дит пара­док­сом. Разницы между выбор­ной и насле­ду­е­мой властью в этом смысле нет от слова «совсем», что и проде­мон­стри­ро­вали собы­тия 1917 года.

Кино­афиша 1917 года. Такие фильмы были попу­лярны после Февраль­ской рево­лю­ции

Нико­лаю II ещё до введе­ния «сухого закона» припо­ми­нали в народе винную моно­по­лию — строго говоря, ровес­ницу его царство­ва­ния. «Вино­тор­го­вец», «кабат­чик», «пробоч­ник» — так импе­ра­тора честили недо­воль­ные крестьяне. Вдвойне непо­пу­ляр­ным стало реше­ние о «сухом законе», а начало и тече­ние войны — и того более.

«Если бы наш ГОСУДАРЬ был умный, то резал бы их, а не брал в плен, потому что их кормить нужно. Мы сами не имеем, чего есть. Дурак ГОСУДАРЬ, что берёт их в плен и кормит», — злопы­хал в декабре 1914 года один хлебо­роб в дере­вушке на Волыни.
«Плох герма­нец на нашего ГОСУДАРЯ, надо бы нашему ГОСУДАРЮ стре­лять в рот, чтобы пуля вышла в жопу. Он только клубы да театры устра­и­вает», — ярился другой в Вятской губер­нии.

Не обхо­ди­лось без саль­ных спле­тен. Мужиц­кий ум всему нахо­дил простей­шее объяс­не­ние: царь награ­дил сестёр мило­сер­дия геор­ги­ев­скими меда­лями? Значит, спал с ними, да и награды следо­вало бы прице­пить им на другие места. Царь посе­тил музей, в кото­ром, люди зря не скажут, на стенах висят «голые бабы»? Ясно, зачем посе­тил:

«…Ходит он царь в свой музей, там женщин ставят на кресла и сзади их употреб­ляют, а когда таких женщин не нахо­дится, тогда мать госу­даря тоже прихо­дит туда и её употреб­ляют сзади жела­ю­щие».

Чаще всего Нико­лая II обзы­вали дура­ком, а в твер­ской глубинке весной 1915-го ходили слухи о том, что-де царь нена­сто­я­щий и его уже четыре года заме­няет двой­ник. Госу­дарю ставили в вину всё или почти всё, особенно после того как он стал Верхов­ным глав­но­ко­ман­ду­ю­щим: от мнимого окру­же­ния из евреев и немцев до нехватки снаря­дов на фронте, от сдачи крепо­стей на запад­ном пору­бе­жье импе­рии до назна­че­ний «измен­ни­ков» Мясо­едова и Сухом­ли­нова на ответ­ствен­ные посты.

Вели­кий князь Нико­лай Нико­ла­е­вич, напро­тив, поль­зо­вался боль­шой попу­ляр­но­стью и в действу­ю­щей армии, и в мирном тылу. При этом его репу­та­ция опыт­ного воена­чаль­ника, пеку­ще­гося о благе всей России и послед­него её солдата, лишь укреп­ля­лась, невзи­рая на любые неудачи на фронте. Солдат на пози­циях сооб­щал в письме в феврале 1915 года:

«Ты не удив­ляйся, что всё так хорошо устро­ено. Это всё Вели­кий Князь, кото­рый стал у нас вторым Суво­ро­вым. Мы Ему верим и свою жизнь вручаем, смело в Его руки…».

Некий житель Петро­града писал в январе 1915-го в част­ном письме:

«Имея такого талант­ли­вого, серьез­ного и стро­гого Глав­но­ко­ман­ду­ю­щего и таких доблест­ных помощ­ни­ков как Иванов, Рузский, Бруси­лов, Радко Дмит­риев, Лечиц­кий и т.д., — мы не можем не побе­дить».

Мало того, в обще­стве наби­рали вес мнения о глав­но­ко­ман­ду­ю­щем как о подхо­дя­щей канди­да­туре на роль «хоро­шего царя». Описы­вая настро­е­ния участ­ни­ков анти­не­мец­кого погрома в Москве в мае 1915 года, фран­цуз­ский посол Морис Палео­лог отме­тил в днев­нике:

«На знаме­ни­той Крас­ной площади <…> толпа бранила царских особ, требуя отре­че­ния импе­ра­тора, пере­дачи престола вели­кому князю Нико­лаю Нико­ла­е­вичу…».

По свиде­тель­ству же прото­пре­сви­тера Г.И. Шавель­ского, в придвор­ных кругах в это время много­зна­чи­тельно гово­рили даже о ходив­шем по рукам порт­рете вели­кого князя с надпи­сью «Нико­лай III». Эта тенден­ция всё более беспо­ко­ила импе­ра­трицу, её раздра­жало участие вели­кого князя в засе­да­ниях Совета мини­стров.

«Созда­ется впечат­ле­ние, что всем управ­ляет Н[иколай Нико­ла­е­вич], ему принад­ле­жит право выбора, и он осуществ­ляет необ­хо­ди­мые изме­не­ния. Такое поло­же­ние вещей приво­дит меня в край­нее него­до­ва­ние», — писала царица супругу.

Него­до­ва­ния же со стороны поддан­ных после отстра­не­ния дяди от кормила власти в Ставке сполна отве­дал не кто иной, как импе­ра­тор.

Импе­ра­тор Нико­лай II и вели­кий князь Нико­лай Нико­ла­е­вич в Ставке в Бара­но­ви­чах. Декабрь 1914 года

Алек­сандра Фёдо­ровна со стар­шими доче­рями, окон­чив меди­цин­ские курсы, асси­сти­ро­вали во время хирур­ги­че­ских опера­ций и ухажи­вали за ране­ными солда­тами. Порой хирургу прихо­ди­лось опери­ро­вать сидя, поскольку царице было сложно подолгу стоять. Её здоро­вье было неваж­ным задолго до войны, а с нача­лом оной только ухуд­ша­лось. Ради­ку­лит, боли в руках, подагра, воспа­ле­ние почек, пред­рас­по­ло­жен­ность к ревма­тизму и ишеми­че­ской болезни сердца — таков непол­ный список неду­гов Алек­сан­дры Фёдо­ровны.

«Обще­ствен­ное мнение страны об этом не знало, царица хотела выгля­деть здоро­вой и рабо­то­спо­соб­ной, энер­гич­ной и неуто­ми­мой сест­рой Крас­ного Креста», — отме­чает исто­рик Б.И. Коло­ниц­кий. В это же время прости­тутки наря­жа­лись в форму сестёр мило­сер­дия, спеку­ли­руя на слухах о свобод­ных нравах в прифрон­то­вых госпи­та­лях. В воспри­я­тии многих и многих этот маска­рад распро­стра­нялся на царицу и царе­вен. Ещё до 1917 года Алек­сан­дре Фёдо­ровне вменяли супру­же­скую измену, любов­ную связь с Распу­ти­ным и даже с А.А. Выру­бо­вой. Попу­ляр­ным сюже­том для спле­тен было её немец­кое проис­хож­де­ние, якобы распо­ла­гав­шее к преда­тель­ству инте­ре­сов России. Одни желали ей смерти, а другие распус­кали слухи об уже произо­шед­ших, но неудач­ных поку­ше­ниях. Дело дохо­дило до расправ над изоб­ра­же­ни­ями царской семьи. Иссле­до­ва­тель В.Б. Аксе­нов приво­дит цитату из прото­кола об осквер­не­нии порт­рета импе­ра­тора:

«На порт­рете изоб­ра­жены госу­дарь импе­ра­тор, госу­да­рыня импе­ра­трица и вели­кие княжны: Ольга, Татьяна и Мария Нико­ла­евны, причём на местах глаз, носа, рта у всех дыры; на груди госу­даря импе­ра­тора также дыры, а на руках госу­да­рыни и вели­ких княжон проколы. Порт­рет внизу на лице­вой стороне слегка испач­кан кровью, а на обрат­ной стороне — боль­шие кровя­ные пятна».

Прото­кол был состав­лен в феврале — 1916-го, а не 1917 года.

После же паде­ния само­дер­жа­вия брызги грязи превра­ти­лись в селе­вой поток, извер­гав­шийся из типо­гра­фий в раско­ван­ные рево­лю­цией умы, охочие до скры­ва­е­мой старым режи­мом «правды». Приведу буквально несколько приме­ров на тему Распу­тина, царской семьи, сепа­рат­ного мира и тому подоб­ного. Импе­ра­тор­ская чета целует Распу­тину ноги, воскли­цая: «О, Григо­рий ты наш отец! Ты наш Христос!». Алек­сандра Фёдо­ровна выши­вает Распу­тину одежду, «а Гришка плутяга был парень не скряга, за расши­тые рубашки немчурке Сашке турусы на колё­сах горо­дил и с немкой амуры разво­дил». Мало того:

«И к Гришке прихо­дили мини­стры на поклон. Хвалясь своей рубаш­кой, он на балах плясал, и вместе с немкой-Сашкой нас немцам прода­вал!».

И здесь хоте­лось бы подчерк­нуть: дело не в том, насколько суда­чив­шие о неуме­нии госу­даря руко­во­дить армией сами разби­ра­лись в воен­ном деле, и не в том, что шушу­кав­ши­еся о бессты­же­сти госу­да­рыни не держали ей свечку. Ни первое, ни второе не мешало никому сплет­ни­чать об этом и до, и после паде­ния само­дер­жа­вия:

«2/XII [1917]. Сего­дня изве­стие о бегстве Нико­лая II из Тоболь­ска. Боль­ше­вики, Викжель (правильно — Воржель) встре­во­жены, прини­мают меры и пр[очее]. Так ли? Есть такая версия (пока лишь устная): немцы при пере­го­во­рах о пере­ми­рии прежде всего потре­бо­вали осво­бож­де­ния Алисы… с гаран­тией безопас­но­сти, через Минский фронт в Герма­нию».

Вита­лий Бианки в одном из своих заме­ча­тель­ных расска­зов описы­вал рево­лю­ци­о­не­ров, в 1913 году скры­вав­шихся от пресле­до­ва­ния властей в ураль­ской тайге. Один из них ушёл по ягоды и набрел в лесу на медве­дицу с детё­ны­шами. Медве­жата приня­лись обли­зы­вать руки неза­дач­ли­вого добыт­чика и осве­же­вали ему ладони шерша­выми, точно наждак, языками. Тот стер­пел боль, не закри­чал, не отогнал зверей и тем спасся от неми­ну­е­мой смерти. А с лета 1914 года поддан­ные Россий­ской импе­рии — не все, но многие, на фронте и в тылу чесали языками и обди­рали с власти покровы, казав­ши­еся прежде священ­ными. Из-под лоска и веко­вой позо­лоты скво­зила безза­щит­ность. Рево­лю­ци­о­не­рам на сей раз необ­хо­димо было дождаться завет­ного момента, по мере сил прибли­жая его. Конечно, медведь оста­вался хозя­и­ном тайги при клыках, когтях и огром­ной массе, но в итоге обес­си­лел и оказался убит.


Узнать подроб­но­сти о книге Юрия Бахурина и зака­зать её можно на сайте изда­тель­ства «Пятый Рим».

Поделиться