Охота за Рейнботом. Как пытались убить московского градоначальника

Волна рево­лю­ци­он­ного терро­ризма, захлест­нув­шая Россию в начале XX века, втянула в себя самых разных людей, о многих из кото­рых мы знаем только пона­слышке или не знаем вовсе. Вот, напри­мер, эсер Михаил Слад­ко­пев­цев. Если бы во время совмест­ного побега с Фелик­сом Дзер­жин­ским он не спас буду­щего руко­во­ди­теля ВЧК от утоп­ле­ния в ледя­ной реке, помнили бы мы сего­дня его скупую биогра­фию? А между тем он оста­вил после себя неболь­шие воспо­ми­на­ния о поку­ше­нии на москов­ского градо­на­чаль­ника Анато­лия Рейн­бота.

Гене­рал-майор Рейн­бот — тоже фигура сего­дня мало­из­вест­ная, но замет­ная век назад. Всту­пив­ший в долж­ность Рейн­бот пытался снис­кать попу­ляр­ность у моск­ви­чей: напри­мер, ради попу­лизма он пере­стал ездить в санях и стал всё чаще появ­ляться пешком. Насто­я­щей наход­кой для само­пи­ара стало неудач­ное поку­ше­ние — настолько, что злые языки даже пого­ва­ри­вали, будто напа­де­ние подстро­ено самим градо­на­чаль­ни­ком и разыг­рано при помощи поли­ции. Впро­чем, чудо­дей­ствен­ный эффект на обще­ствен­ное мнение Москвы очень быстро разве­ялся в 1907 году с приез­дом в перво­пре­столь­ную с реви­зией сена­тора Гарина. В итоге Рейн­бот был уличен во взяточ­ни­че­стве и корруп­ции и со скан­да­лом поки­нул пост градо­на­чаль­ника.

Анато­лий Рейн­бот

Ключе­вое же внима­ние в воспо­ми­на­ниях Слад­ко­пев­цев уделил своему това­рищу — наив­ному терро­ри­сту Гаври­илу Алек­сан­дрову. Рабо­чий-роман­тик, тяго­те­ю­щий к просве­ще­нию, он по-детски пере­жи­вал из-за неудач, но твёрдо желал послу­жить терро­ри­сти­че­скому делу.

Судьбы этих людей сошлись в одной точке осенью 1906 года в Москве. Воспо­ми­на­ния Слад­ко­пев­цева не изданы, и наш архив­ный специ­а­лист Анна Лаврё­нова нашла их в Госу­дар­ствен­ном архиве Россий­ской Феде­ра­ции. Публи­куем их по перво­ис­точ­нику, а в каче­стве уточ­не­ния допол­няем прото­ко­лом допроса свиде­теля поку­ше­ния, около­точ­ного надзи­ра­теля Нико­лая Влади­ми­рова.


Я встре­тился с Гаври­и­лом Алек­сан­дро­вым (неле­галь­ная кличка «Иван Ивано­вич») в первый раз летом 1906 года. Медо­вый месяц русской рево­лю­ции уже был на исходе. Уже гово­рили о военно-поле­вых судах, о дикта­туре… В партии тоже заме­ча­лось боевое ожив­ле­ние. Решено было возоб­но­вить и усилить терро­ри­сти­че­скую деятель­ность. Я и това­рищ X, заве­ду­ю­щие боевым делом, решили ради удоб­ства и конспи­ра­ции выде­лить террор из общего боевого дела. Я взял на себя террор, он — экспро­при­а­ции и подго­товку дружины на случай восста­ния. Пришлось каждому подби­рать людей, приме­ня­ясь к требо­ва­нию его отрасли, т.е. более или менее хорошо знако­миться с каждым из дружин­ни­ков.

Ради лучшего озна­ком­ле­ния мы как-то собра­лись на Воро­бьё­вых горах. Нас было чело­век десять. Здесь я в первый раз обра­тил внима­ние на Гаври­ила Алек­сан­дрова. Помню, меня тогда же пора­зила какая-то особен­ная грусть в его глазах. Все много шутили, смея­лись, а он стоял и молчал и покру­чи­вал свои неболь­шие усики. Улыбался иногда и он, но как-то странно, только муску­лами лица, глаза же его оста­ва­лись такими же спокой­ными и безна­дежно, безна­дежно груст­ными. Фото­гра­фи­че­ские карточки не пере­дают его образа таким, каким он был в повсе­днев­ной жизни. Невы­со­кого роста блон­дин с очень блед­ным худо­ща­вым лицом. Боль­шие, светло-серые, нико­гда не смею­щи­еся глаза. Наруж­ность и манеры, пожа­луй, даже каза­лись фато­ва­тыми, пока не вгля­дишься в эти вечно грустя­щие, тоску­ю­щие глаза. У него была стран­ная манера посто­янно взбра­сы­вать голову и покру­чи­вать свои микро­ско­пи­че­ские усы.

Я подо­шёл к нему. Он ещё раньше заявил о своей готов­но­сти на терро­ри­сти­че­скую деятель­ность, но среди това­ри­щей его мало кто знал, а реко­мен­да­ций от старых работ­ни­ков он, разу­ме­ется, предо­ста­вить не мог. Он прямо заявил, что возь­мется только за террор, что нести обыч­ные обязан­но­сти дружин­ника он не в состо­я­нии.

— Но готовы ли вы, това­рищ, на смерть? Ведь надежды на спасе­ние здесь быть не может.

— Я думал уже об этом. Я готов хоть сейчас.

И в его словах было столько искрен­но­сти, столько действи­тель­ной готов­но­сти чувство­ва­лось в нём, что, несмотря на недо­ста­точ­ное знаком­ство с ним, я больше не сомне­вался.

Я сказал ему, что сразу дать ему какое-нибудь ответ­ствен­ное дело я не имею права, так как мало его знаю, а пока пред­ла­гаю ему участ­во­вать в слежке за полков­ни­ком М. (гене­рал-майо­ром Геор­гием Мином, участ­ни­ком подав­ле­ния декабрь­ского восста­ния 1905 года в Москве. — Ред.), авто­ром бутыр­ских расстре­лов. Он понял меня и согла­сился с радо­стью.

Ну, уж и прихо­ди­лось же ему бегать. Как-то встре­чаю его на буль­варе, где ему нужно было дежу­рить. Поси­нел, весь трясется. Спра­ши­ваю его:

— Что же вас това­рищ не сменил?

— Да не пришёл почему-то!

— Да вы хоть в трак­тир зайдите погреться, выпейте что-нибудь.

— Нет, уж постою, а то вдруг он как раз и проедет.

Так и не удалось его угово­рить.

Гавриил Алек­сан­дров. Фото предо­став­лено ГАРФ.
Источ­ник: ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 575.

Скоро для нас откры­лись более широ­кие гори­зонты. Иван Ивано­вич требо­вался для более серьёз­ного, более ответ­ствен­ного дела. Случи­лось так, что я сам не мог почему-то изве­стить его об этом, ему было только пере­дано, чтобы он не прихо­дил больше на слежку. Через несколько дней захожу к нему. Бледен, взвол­но­ван.

— Что же это, това­рищ, разве я плохо вёл дело, что вы слежку за М. пере­дали другому?

Гово­рит, а у самого на глазах слезы и весь дрожит, видно, все усилия прила­гает, чтобы сдер­жаться.

Боль­ших трудов стоило мне убедить его, что ему дове­ряют, что отно­ше­ние к нему самое хоро­шее. Здесь же я сказал ему, что ему пред­ла­га­ется и личное выступ­ле­ние. Обра­до­вался он страшно. Трудно допу­стить, чтобы так радо­вался чело­век, идущий на дело, кото­рое для него-то непре­менно должно кончиться смер­тью. Он меня прямо засы­пал вопро­сами:

— Где? Когда? Да нельзя ли поско­рее… Где я могу увидеть его карточку? Ведь следить нужно самому? С бомбой?.. Хорошо бы бомбой!

Но дело нельзя было так скоро нала­дить. Вышла одна из тех зами­нок, кото­рых так много в деле терро­ри­ста. Поль­зу­ясь свобод­ным време­нем, я захо­дил иногда к Иван Ивано­вичу — конспи­ра­тив­ные сооб­ра­же­ния это позво­ляли. Он зани­мал неболь­шую, деше­вень­кую комнатку. Чистота здесь царила пора­зи­тель­ная. На стенах висели со вкусом подо­бран­ные открытки. Пора­жало обилие серьёз­ных науч­ных книг.

— Я теперь всё время зани­ма­юсь. Не стоит, правда, времени оста­лось немного, а всё-таки хоть немного удастся подучиться. Ведь я простой рабо­чий, нико­гда ничему не учился. Вот тоже стихи я очень читать люблю. Если бы у меня были деньги, я бы всех поэтов купил бы.

Но денег у него не было. От партии он полу­чал только, как и все мы, неле­галь­ные терро­ри­сты, рублей 25 в месяц. Разу­ме­ется, все эти деньги при москов­ской доро­го­визне уходили на стол и квар­тиру. На этой почве у нас иногда проис­хо­дили недо­ра­зу­ме­ния. Помню такой случай. Това­рищ, у кото­рого храни­лись деньги орга­ни­за­ции, пере­дает мне:

— Был Иван Иваныч и взял ещё 25 рублей сверх обыч­ных, гово­рит: нужно.

При встрече с Иван Иваны­чем я заме­тил ему, что больше 25 рублей орга­ни­за­ция давать не может, ввиду плохого притока в кассу.

— Да ведь, това­рищ, я не на себя истра­тил эти деньги, я их отдал това­рищу, он без работы, чуть с голоду не умирает.

Как-то раз он из денег, полу­чен­ных от орга­ни­за­ции, послал 15 рублей старухе матери, разу­ме­ется, ему не хватило.

Что на это можно было сказать, кроме казен­ных фраз о том, что партий­ные деньги могут идти только на партию. Я не сказал этих слов, но и теперь мне совестно, что я мог спра­ши­вать отчёта у чело­века, кото­рый не торго­вался, отда­вая свою жизнь.

О матери он гово­рил часто и с боль­шой тепло­той. Он был неза­кон­ный сын, кажется, какого-то барина. Именно благо­даря этому обсто­я­тель­ству он и остался без фами­лии — Алек­сан­дро­вым он звался по имени крёст­ного отца. И как он хорошо отно­сился к женщи­нам! Вопрос прости­ту­ции был для него боль­ной вопрос. Подни­мал он его часто и всегда прихо­дил к одному и тому же реше­нию.

— А всё-таки мы, мужчины, боль­шие скоты!

Това­рищи девушки, рабо­тав­шие в одной орга­ни­за­ции с нами, навер­ное, помнят это чисто това­ри­ще­ское отно­ше­ние, кото­рому Иван Ивано­вич всегда оста­вался верен — ни тени игры, ни малей­шего кокет­ства. И они его любили, как родного, как чест­ного това­рища.

Всегда чуткий, всегда отзыв­чи­вый, он был любим това­ри­щами. Над ним иногда подшу­чи­вали по поводу его манеры гордо держать голову и покру­чи­вать свои микро­ско­пи­че­ские усы; но подтру­ни­вали тепло, без жела­ния уколоть. И он всегда прини­мал шутки добро­душно и сам был не прочь подшу­тить над собой. Как я уже гово­рил, он почти нико­гда не смеялся, только улыбался. Смею­щимся я видел его только один раз, и то на юноше­ской фото­гра­фии. Я помню, что я был так удив­лен, что спро­сил, не под хмель­ком ли он был у фото­графа. Оказа­лось, нет:

— Я тогда был таким…

Груст­ная улыбка и глаза, куда-то устрем­лён­ные вдаль. Чувство­ва­лась какая-то круп­ная драма у этого груст­ного, одино­кого чело­века.

Он не избе­гал обще­ства, он даже любил его. Но о себе, о своей личной жизни он нико­гда не гово­рил, не умел гово­рить. К това­ри­щам у него было какое-то стран­ное чувство: нежность, дохо­дя­щая до влюб­лён­но­сти. Я помню, когда я был нездо­ров, он просто изму­чился. Посто­янно угова­ри­вал меня беречься, пред­ла­гал свои услуги заме­нить меня в том или другом деле. И во всём этом было столько простого, тёплого чувства.

Разные мотивы двигали нас на террор. Одними руко­во­дило созна­ние долга, другими чувство него­до­ва­ния, третьими красота гран­ди­оз­ной борьбы. Иван Иваны­чем, я думаю, руко­во­дила любовь и порож­ден­ная этой любо­вью нена­висть. Это было глубо­кое, посто­ян­ное чувство. Могу с уверен­но­стью сказать, что послед­нее время он жил только им. В отно­ше­нии к требо­ва­ниям дела он был прямо-таки педан­ти­чен, ни малей­шей мелочи не упус­кал он из вида. То он едет упраж­няться в стрельбе — стрел­ком он был вели­ко­леп­ным; то бегает по витри­нам фото­гра­фов: не удастся ли видеть новую фото­гра­фию «объекта»; то прибе­жит, вспом­нит: надо спро­сить, что гово­рить на суде. Если нет ника­кого дела, уж он непре­менно чистить своего «рейн­бота» («Так това­рищ, огово­рив­шись, назвал как-то брау­нинг. С тех пор мы стали довольно часто поль­зо­ваться этой заме­ной». — Прим. автора).

Почему-то между всеми объек­тами Иван Иваныча особенно влёк к себе гене­рал Сандец­кий (Алек­сандр Сандец­кий в 1904–1906 годах коман­до­вал 34-й пехот­ной диви­зией в Екате­ри­но­славе, а в 1906 году — Грена­дер­ским корпу­сом в Москве. — Ред.). Его чисто звер­ские жесто­ко­сти при усми­ре­нии Екате­ри­но­слав­ской губер­нии («Кажется, Екате­ри­но­слав­ской, не помню навер­ное». — Прим. автора) были нам хорошо известны. Со дня на день мы ожидали разре­ше­ния от центра воздать ему по заслу­гам, а пока уста­но­вили за ним слежку. Пришлось бывать на слежке и Ивану Ивано­вичу. Помню, прихо­дит он со слежки взвол­но­ван­ный, чуть не плачет.

— Ах, това­рищ! Сейчас встре­тил Сандец­кого нос к носу, даже толк­нул его! Застре­лить его ничего не стоило. Вы не знаете, чего мне стоило сдер­жаться. Знаете, если ещё удастся так встре­титься, я буду стре­лять.

И долго после этого он ходил груст­ный, почти боль­ной. Посто­янно, бывало, вспо­ми­нал об упущен­ном случае: «эх, теперь уж такого случая не пред­ста­вится!» Этот доблест­ный гене­рал, веро­ятно, нико­гда и не думал, что его жизнь висела на волоске.

Вскоре нача­лась охота за Рейн­бо­том и Гершель­ма­ном (гене­рал Сергей Гершель­ман — москов­ский гене­рал-губер­на­тор в 1906–1909 годах. — Ред.). Скуч­ная, продол­жи­тель­ный работа высле­жи­ва­ния. Убьют ли горо­до­вого, кто-нибудь идёт дежу­рить к квар­тире убитого, так как явля­ется возмож­ность, что Рейн­бот захо­чет отдать честь погиб­шему «на слав­ном посту». Все пути на дороге от Рейн­бота к клад­бищу зани­ма­лись слеж­чи­ками. Иван Иваныч был всегда здесь. И сколько было радо­сти, когда выступ­ле­ние хоть сколько-нибудь каза­лось выпол­ни­мым. Он ожив­лялся, делался весе­лым и даже разго­вор­чи­вым. Его микро­ско­пи­че­ским усам много прихо­ди­лось стра­дать от такого настро­е­ния. Но Рейн­бот, очевидно, как-нибудь прове­дал о грозив­шей ему опас­но­сти, он совер­шенно пере­стал появ­ляться на похо­ро­нах горо­до­вых. Мало того, даже любов­ницу свою, кото­рую раньше он посе­щал каждый день, он совер­шенно пере­стал посе­щать. А Иван Иваныч ждал его и там долго и упорно.

Анато­лий Рейн­бот (в центре)

Оста­лась одна надежда на царские дни и другие бюро­кра­ти­че­ские торже­ства. И не один раз пришлось Иван Ивано­вичу с бомбой и револь­ве­ром поджи­дать Рейн­бота и Гершель­мана у ворот Кремля. И не один раз жизнь этих господ висела на очень тонком волоске. Но судьбе было угодно поло­жить прилич­ный конец деятель­но­сти двух этих гене­ра­лов. Каждый раз какой-нибудь случай, не подда­ю­щийся учёту, разру­шал все наши расчеты. Больше всех стра­дал, кажется, Иван Иваныч. Поблед­нел, поху­дел он страшно. Он ни на что не жало­вался. Был по-преж­нему неуто­мим, энер­ги­чен. И только в глазах его все мы заме­чали страш­ную уста­лость, и тоска, всегда глядев­шая из них, ещё более усили­лась. Я и сам окон­ча­тельно разбо­лелся за это время. Бывали дни, что я не мог встать с постели. Боевое дело было совер­шенно нала­жено. Слежка была уста­нов­лена самая стро­гая, какую можно было вести при наших ничтож­ных сред­ствах. Были взрыв­ча­тые веще­ства, были бомбы. Мне пришлось уехать хоть на месяц отдох­нуть. Моё место занял коллек­тив из троих това­ри­щей, дело в общих чертах было наме­чено. Я просил вызвать меня, если будет какое-нибудь важное дело.

Перед отъез­дом я был у Ивана Иваныча. Мы долго с ним гово­рили о разных вещах, почему-то не каса­ясь боль­ного вопроса нашей деятель­но­сти. Только перед уходом я сказал Ивану Иванычу, что не мешало бы всем нам, ходя­щим под висе­ли­цей, сооб­щить хоть какие-нибудь данные из своей жизни куда следует.

— Да, я знаю, что я долго не проживу, — сказал он, — да что же писать, пожа­луй, что-нибудь можно тогда узнать от Е («това­рищ Ефимов, неле­галь­ное прозвище Егоров. Когда я уезжал из России, он сидел. Может ждать мини­мум 10 лет каторги, макси­мум-висе­лица». — Прим. автора).

И эти слова о смерти были так просты, так искренни.

Ещё я видел его только один раз, это было за день до моего отъезда. Я собрал всю группу. Весь вечер прошел в дело­вых разго­во­рах. Иван Ивано­вич в них совер­шенно почти не участ­во­вал. Он сидел как-то сгор­бив­шись, очень блед­ный и, помнится, всё кашлял. Послед­нее время он жало­вался на боль в груди. Помню, наше проща­ние было необык­но­венно сердечно. Мы расце­ло­ва­лись и долго, долго жали друг другу руки. Помню, глядя ему в глаза, я почему-то поду­мал, что больше мы не увидимся.

Так оно и случи­лось. На Кавказе я долго не полу­чал изве­стий.

От това­ри­щей, по приезде в Москву, я узнал все обсто­я­тель­ства поку­ше­ния. Това­рищи узнали, что Рейн­бот будет на освя­ще­нии одной из москов­ских церк­вей. При выходе из церкви его поджи­дали четыре това­рища. Так как стоя на одном месте, они могли возбуж­дать подо­зре­ние, они все, на извест­ном рассто­я­нии друг от друга, описы­вали круг по квар­талу с тем расчё­том, чтобы хоть один из них попался навстречу Рейн­боту. Встре­тил его Гавриил Алек­сан­дров. Он бросил бомбу, но она взорва­лась не сразу («Бомбы этой конструк­ции мы ранее испро­бо­вали. При опыте они взры­ва­лись хорошо». — Прим. автора), и Рейн­бот успел отбе­жать. Сыщики схва­тили Алек­сан­дрова сзади, но он успел выхва­тить револь­вер и все пули выпу­стил в Рейн­бота. Несмотря на рассто­я­ние, несмотря на то, что он был в руках сыщи­ков, все пули проле­тели в каких-нибудь двух верш­ках от головы Рейн­бота. Когда Алек­сан­дров был схва­чен за руки, Рейн­бот подо­шел и простре­лил ему голову, но не убил, а только смер­тельно ранил. Когда ране­ный, Алек­сан­дров подвергся допросу, Рейн­бот имел нахаль­ство спро­сить: «Что я вам сделал? За что вы меня хотели убить?»

Гово­рить Алек­сан­дров не мог, пись­менно же заявил, что поку­шался на жизнь Рейн­бота по приго­вору партии соци­а­ли­стов-рево­лю­ци­о­не­ров, членом кото­рой он состоит.

По приго­вору военно-поле­вого суда он был пове­шен.

Смерть его не прошла бесследно: Сергей Ильин­ский перед поку­ше­нием на Игна­тьева много вспо­ми­нал о покой­ном Иване Иваныче (имеется в виду поку­ше­ние эсера Сергея Ильин­ского на члена Госу­дар­ствен­ного совета графа Алек­сея Игна­тьева в Твери в декабре 1906 года. — Ред.).

Автор воспо­ми­на­ний Михаил Слад­ко­пев­цев. Фото предо­став­лено ГАРФ.
Источ­ник: ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 33372.

Протокол опроса околоточного надзирателя, прикомандированного к Московскому охранному отделению, Николая Владимирова, 9 марта 1908 года

30 октября 1906 года.

Градо­на­чаль­ник гене­рал Рейн­бот шёл рядом с полков­ни­ком Корот­ким по тротуару Твер­ской улицы, по левой её стороне, если считать к Триум­фаль­ной арке. За гене­ра­лом и полков­ни­ком на рассто­я­нии двух шагов шли мы — охран­ники: я, Влади­ми­ров, и Лима. На рассто­я­нии двух шагов за нами шёл охран­ник Кувши­нов. Охран­ник Барков шёл по тротуару правой стороны улицы, держась на одной линии с Кувши­но­вым. У глаз­ной лечеб­ницы пост горо­до­вого. Порав­няв­шись с горо­до­вым, гене­рал поздо­ро­вался с ним, на что тот отве­чал: «Здра­вия желаю, Ваше превос­хо­ди­тель­ство!» Тогда немед­ленно за нами раздался голос: «Здра­вия желаю, с похме­лья поми­раю, сейчас будет жара». Мы обер­ну­лись и увидели четы­рёх людей, шедших попарно. До того мы их не заме­чали, т.к. они шли совер­шенно спокойно.

Гене­рал порав­нялся с подъ­ез­дом глаз­ной лечеб­ницы и прошел ещё шагов десять. Лечеб­ница конча­лась, и нача­лась ограда церкви Благо­ве­ще­ния. В это время, откуда ни возь­мись, между нами (Влади­ми­ро­вым и Лимой) и Кувши­но­вым появился чело­век, кото­рый и бросил между мной и Лимой, накло­нив­шись при этом к тротуару (так катают мячи), пред­мет в форме коробки конфет (2х2,5 в.), завёр­ну­тый в серую бумагу. Это, оказа­лось, бомба, уже зажжён­ная. Бомба удари­лась в левую пятку гене­рала и рико­ше­том от неё пока­ти­лась вперёд, скатив­шись с тротуара, за стояв­шим здесь же элек­три­че­ским фона­рём. Гене­рал спро­сил: «Что это такое?», на что полу­чил ответ: «Это бомба, Ваше Превос­хо­ди­тель­ство». Гене­рал схва­тил за руку Корот­кого и оба присели за фона­рём. Бомба разо­рва­лась, но никому вреда не причи­нила. Но сила была доста­точ­ная, т.к. стёкла в нахо­дя­щейся здесь церков­ной лавочке были разбиты, и товар посы­пался с окон.

В момент взрыва я и Лима шарах­ну­лись в сторону решетки церков­ной ограды, примы­ка­ю­щей к лечеб­нице. Тут же присел на корточки преступ­ник, выни­мая в это время из кармана револь­вер. Я схва­тил его за полу, но он дёрнул, и я упал, не выпус­кая его полы. Гене­рал с полков­ни­ком, когда разо­рва­лась бомба, сделали ещё шага два-три от тротуара на мосто­вую. Когда они присели перед взры­вом, это было тоже уже не на тротуаре, а на мосто­вой, но у самого тротуара. Преступ­ник сделал шага два по направ­ле­нию к гене­ралу и соби­рался стре­лять. Рассто­я­ние между ним и гене­ра­лом было прибли­зи­тельно четыре шага. В это время Лима, очутив­шийся за преступ­ни­ком, схва­тил его за руку сзади. Послед­ний сделал усилие повер­нуть руку с револь­ве­ром в сторону Лимы (через левое плечо). В эту минуту я вско­чил на ноги и схва­тил его тоже, — за ствол револь­вера.

Разда­лись два выстрела вдоль тротуара к глаз­ной лечеб­нице, и один попал Кувши­нову в ногу. В гене­рала и полков­ника эти выстрелы уже попасть не могли, т.к. они стояли с нами на одной линии против (перпен­ди­ку­лярно) к ограде, преступ­ник же был уже повер­нут лицом и грудью к ограде, и лишь правая рука его могла дать выстрел вдоль улицы. После этих двух выстре­лов мы, я и Лима, прижали преступ­ника вплот­ную грудью к решётке и руку с револь­ве­ром тоже напра­вили в ограду, куда он и дал еще один выстрел. Это уже было совер­шенно безопасно, т.к. за огра­дой никого не было. Лима стоял тоже лицом к ограде, а я боком, глядя вдоль тротуара по направ­ле­нию к боль­нице. Гене­рал с полков­ни­ком, когда раздался третий выстрел, стояли по-преж­нему на мосто­вой, стало быть, шагах в 4 12 от нас. Я увидел их, обер­нув­шись в момент третьего выстрела. Они стояли.

После третьего выстрела гене­рал сейчас же подо­шёл, сказав нам: «Держите его, ребята, я сейчас пристрелю». Подойдя к нам, гене­рал вынул из правого внеш­него кармана шинели малень­кий револь­вер, поднёс его к голове преступ­ника, сзади уха, и выстре­лил. Пуля прошла через голову от задней части левого уха к правому виску и вышла. Ране­ный упал. Тогда гене­рал сказал: «Слава Тебе, Господи!» и пошли молиться Богу к Васи­лию Кеса­рий­скому, куда и ранее направ­ля­лись ввиду какого-то молеб­ствия. Преступ­ник после выстрела сперва присел, а потом протя­нулся по панели ничком, обли­ва­ясь кровью и ещё шеве­лился. Гене­рал после выстрела отошёл и прика­зал подбе­жав­шим горо­до­вым и сторо­жам «убрать его». Нам он ничего не сказал. Лима остался с ране­ным, а я пошел за гене­ра­лом. Четыре хули­гана, кото­рые следо­вали за нами и смея­лись на привет­ствие гене­рала горо­до­вому, убежали, т.к. некому было их ловить.


Отры­вок из воспо­ми­на­ний Слад­ко­пев­цева и прото­колы допро­сов около­точ­ных надзи­ра­те­лей, прико­ман­ди­ро­ван­ных к Москов­скому охран­ному отде­ле­нию о поку­ше­нии на москов­ского градо­на­чаль­ника Рейн­бота (копии) публи­ку­ются по источ­нику:
ГАРФ (Госу­дар­ствен­ный архив Россий­ской Феде­ра­ции). Ф. 1463 (Коллек­ция отдель­ных доку­мен­тов личного проис­хож­де­ния). Оп. 3. Д. 425. Л. 1–14.

Поделиться