От революции к перевороту и обратно. Как называли события 1917 года

Что произо­шло в 1917 году — рево­лю­ция, пере­во­рот, две разных рево­лю­ции или что-то иное?.. Нередко ответ на этот вопрос начи­на­ется со слов «тради­ци­онно счита­ется» или «обычно гово­рят». Но ведь бывали разные тради­ции обра­ще­ния к сюже­там 1917 года и разные привычки наиме­но­ва­ния тех исто­ри­че­ских собы­тий. Далеко не всегда слово «пере­во­рот» было одно­знач­ным руга­тель­ством, как порой пред­став­ля­ется сейчас, а слово «рево­лю­ция» — одно­знач­ной похва­лой и геро­иза­цией. Автор этой статьи решил разо­браться, какая точка зрения на семна­дца­тый год может считаться более тради­ци­он­ной и более верной.

Впер­вые публи­ка­ция опуб­ли­ко­вана в рамках интер­нет-проекта 1917daily.ru.


Революция на глазах у современников

Для очевид­цев собы­тий, проис­хо­див­ших в Петро­граде в конце февраля 1917 года, было очевидно: идёт рево­лю­ция. Подоб­ная харак­те­ри­стика была повсе­мест­ной, и ещё до отре­че­ния Нико­лая II от престола проис­хо­див­шие на глазах изме­не­ния назы­ва­лись рево­лю­ци­он­ными. Об этом писал в днев­нике остав­шийся в исто­рии безы­мян­ным столич­ный гимна­зист: «26 февраля, воскре­се­нье. Самый крова­вый день из всей рево­лю­ции». Об этом же теле­гра­фи­ро­вала на следу­ю­щий день своему мужу импе­ра­трица Алек­сандра Фёдо­ровна: «Рево­лю­ция вчера приняла ужаса­ю­щие размеры».

Газета «Речь». 5 марта 1917 года

Собы­тия несколь­ких дней конца февраля — начала марта, сверг­нув­шие монар­хию, не воспри­ни­ма­лись завер­шён­ными. Рево­лю­ция продол­жа­лась и в после­ду­ю­щие месяцы, поскольку процесс форми­ро­ва­ния новой власти только начи­нался (это отра­зи­лось и в назва­нии Времен­ного прави­тель­ства, и в неопре­де­лён­ной форме прав­ле­ния в России — вплоть до провоз­гла­ше­ния осенью респуб­лики). Пона­чалу воспри­я­тие рево­лю­ци­он­ного процесса было весьма востор­жен­ным — чего стоит хресто­ма­тий­ный пример вели­кого князя Кирилла Влади­ми­ро­вича, кото­рый, по воспо­ми­на­ниям двор­цо­вого комен­данта Влади­мира Воей­кова, 1 марта пришел в здание Госу­дар­ствен­ной Думы с крас­ным бантом на плече. Но уже к концу весны эйфо­рия в обще­стве прошла.

Газета «Русская воля», напри­мер, часто исполь­зо­вала заго­ловки «Да здрав­ствует рево­лю­ция», «Рево­лю­ция в окопах», в летние месяцы — «Рево­лю­ция на краю пропа­сти» и т. п. Благо­склон­ная оценка Алек­сандра Керен­ского как «свет­лого юноши рево­лю­ции» посте­пенно смени­лась крити­кой рево­лю­ци­он­ных деяте­лей — Виктора Чернова, напри­мер, посто­ян­ный автор газеты писа­тель Леонид Андреёв назы­вал «скомо­ро­хом рево­лю­ции». Любо­пытно, что впослед­ствии, когда Военно-рево­лю­ци­он­ный коми­тет уже в ходе захвата власти боль­ше­ви­ками закрыл газету, то в приказе он пред­пи­сал рекви­зи­ро­вать типо­гра­фию «Русской воли» «для нужд рево­лю­ции» — тогда рево­лю­цией стал уже тот процесс, кото­рый осуществ­ляла новая власть. При этом рево­лю­ция в языке совре­мен­ни­ков чаще всего не имела ника­кого опре­де­ле­ния — она не была «февраль­ской», «буржу­аз­ной», «демо­кра­ти­че­ской» или какой-либо ещё.

Открытка «Да здрав­ствует Рево­лю­ция!». 1917 год

Одним словом, теку­щие собы­тия воспри­ни­ма­лись как процесс рево­лю­ции вне зави­си­мо­сти от мораль­ной и поли­ти­че­ской пози­ции совре­мен­ни­ков. В ряде случаев, однако, опре­де­лен­ные поли­ти­че­ские силы исполь­зо­вали рево­лю­ци­он­ность в каче­стве одно­значно поло­жи­тель­ной харак­те­ри­стики, видя в своих оппо­нен­тах «контр­ре­во­лю­ци­о­не­ров»: так, попытка боль­ше­ви­ков орга­ни­зо­вать 10 июня демон­стра­цию против Времен­ного прави­тель­ства вызвала у мень­ше­вика Ирак­лия Цере­тели возглас, согласно кото­рому «контр­ре­во­лю­ция может проник­нуть к нам только через одну дверь: через боль­ше­ви­ков». Тем самым он подчёр­ки­вал неде­мо­кра­ти­че­ский харак­тер их действий, направ­лен­ный против суще­ству­ю­щих рево­лю­ци­он­ных орга­нов власти. Таким же обра­зом посту­пали и боль­ше­вики, объявив 7 октября от лица Льва Троц­кого, что Времен­ное прави­тель­ство и Пред­пар­ла­мент носят контр­ре­во­лю­ци­он­ный харак­тер, нахо­дятся под влия­нием контр­ре­во­лю­ци­он­ных элемен­тов (сторон­ни­ков гене­рала Лавра Корни­лова).

Как можно увидеть по титуль­ной стра­нице изда­ния 1924 года, хроно­ло­ги­че­ские рамки Февраль­ской рево­лю­ции могли выхо­дить за пределы февраль­ско-мартов­ских дней 1917 года.

Пози­ция полного отри­ца­ния рево­лю­ции прояви­лась у неко­то­рых совре­мен­ни­ков ещё в 1917 году. Упомя­ну­тый выше Леонид Андреёв в сентябре 1917 года в статье «Во имя рево­лю­ции» поста­вил вопрос: в России проис­хо­дит Рево­лю­ция или же всего лишь Бунт?.. Впослед­ствии он скло­нился ко второму, отка­зав­шись назы­вать увиден­ное и пере­жи­тое благим для писа­теля словом «Рево­лю­ция». Но для боль­шин­ства рево­лю­ция продол­жа­лась, и на её фоне в конце октября состо­я­лась очеред­ная смена власти.

Титуль­ная стра­ница попу­ляр­ной брошюры, издан­ной в 1918 г. – один из приме­ров раннего исполь­зо­ва­ния поня­тия «Вели­кая русская рево­лю­ция».

Октябрь как революция, переворот и восстание

В массо­вом созна­нии по-преж­нему живёт фраза Влади­мира Ленина, произ­не­сен­ная им 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года на засе­да­нии Петро­град­ского совета рабо­чих и солдат­ских депу­та­тов: «Това­рищи! Рабо­чая и крестьян­ская рево­лю­ция, о необ­хо­ди­мо­сти кото­рой всё время гово­рили боль­ше­вики, совер­ши­лась». Попу­ля­ри­за­ция этой фразы произо­шла не без влия­ния кине­ма­то­графа, а именно фильма Миха­ила Ромма «Ленин в Октябре» (1937 год).

Немно­гие при этом смогут вспом­нить, что вслед за этими словами Ленин доба­вил: «Какое значе­ние имеет эта рабо­чая и крестьян­ская рево­лю­ция? Прежде всего, значе­ние этого пере­во­рота состоит в том, что у нас будет Совет­ское прави­тель­ство, наш собствен­ный орган власти, без какого бы то ни было участия буржу­а­зии». Таким обра­зом, двой­ствен­ность собы­тий конца Октября, кото­рые с «техни­че­ской» точки зрения явля­лись орга­ни­зо­ван­ным пере­во­ро­том и захва­том власти, но с «идей­ной» — рево­лю­цией, изме­нив­шей обще­ствен­ный строй, пони­ма­лась ещё их орга­ни­за­то­рами и участ­ни­ками.

Октябрь­ская рево­лю­ция как собы­тие фигу­ри­ро­вало, напри­мер, в декла­ра­ции фрак­ции боль­ше­ви­ков, огла­шен­ной на засе­да­нии Учре­ди­тель­ного собра­ния 5 января 1918 года: от имени «боль­шин­ства трудо­вой России» боль­ше­вики требо­вали от членов собра­ния «признать заво­е­ва­ния Вели­кой Октябрь­ской рево­лю­ции, совет­ские декреты о земле, мире, о рабо­чем контроле» и т. д. В то же время в первые месяцы совет­ской власти часто звучала мысль о пере­во­роте-собы­тии в контек­сте рево­лю­ции-процесса: «Конечно, приятно и легко бывает гово­рить рабо­чим, крестья­нам и солда­там, приятно и легко бывало наблю­дать, как после Октябрь­ского пере­во­рота рево­лю­ция шла вперёд», — гово­рил Ленин на засе­да­нии ВЦИК 24 февраля 1918 года.

Воспри­я­тие неза­вер­шён­но­сти рево­лю­ции посте­пенно уходило в прошлое по мере осозна­ния того факта, что миро­вой произо­шед­шая рево­лю­ция уже не станет. Как след­ствие, уходили в прошлое и рево­лю­ци­он­ные органы власти: рево­лю­ци­он­ные трибу­налы были ликви­ди­ро­ваны в конце 1922 года в связи с окон­ча­нием Граж­дан­ской войны и созда­нием губерн­ских судов, Рево­лю­ци­он­ный воен­ный совет упразд­нён в 1934 году. Рево­лю­цией оста­лись только собы­тия конца октября 1917 года и, в зави­си­мо­сти от контек­ста, примы­ка­ю­щие к ним первые недели совет­ской власти.

Пример воспри­я­тия Октябрь­ской рево­лю­ции как процесса, кото­рый продол­жился после взятия боль­ше­ви­ками власти – до роспуска Учре­ди­тель­ного собра­ния и даже позже.

Иногда захват власти 24–26 октября 1917 года имено­вался «Октябрь­ским воору­жён­ным восста­нием». Так, Алек­сандр Керен­ский 24 октября на засе­да­нии Пред­пар­ла­мента в Мари­ин­ском дворце оценил ситу­а­цию в столице как «состо­я­ние восста­ния». Но и впослед­ствии поня­тие «восста­ние» исполь­зо­ва­лось — возможно, чтобы подчерк­нуть массо­вость собы­тий в Петро­граде. В одном из томов сочи­не­ний Льва Троц­кого, опуб­ли­ко­ван­ном в 1925 году одно­вре­менно фигу­ри­руют все три опре­де­ле­ния Октября: рево­лю­ция, восста­ние и пере­во­рот.

Извле­че­ние из содер­жа­ния воспо­ми­на­ний Л. Д. Троц­кого (Сочи­не­ния. Сер. 1: Исто­ри­че­ское подго­тов­ле­ние Октября. Т. 3: 1917 год. Ч. 2: От февраля до Бреста. М., 1925 год).

Итак, в конце 1910-х — начале 1930-х гг. сложи­лось взаи­мо­за­ме­ня­е­мое исполь­зо­ва­ние привыч­ных нам поня­тий в приме­не­нии к Октябрю. Есте­ственно, «рево­лю­цией» Октябрь назы­вался тогда, когда этого требо­вал контекст: напри­мер, во время празд­но­ва­ния деся­ти­ле­тия рево­лю­ции в 1927 году (первого офици­аль­ного торже­ствен­ного юбилея), утвер­ждён­ные партией лозунги содер­жали именно слово «рево­лю­ция», но не «пере­во­рот»; в осталь­ных же случаях, не требо­вав­ших эмоци­о­наль­ного подтек­ста, заметна сино­ни­мич­ность терми­нов.

Значок «Х лет Октябрь­ской рево­лю­ции». Из фондов Госу­дар­ствен­ного музея поли­ти­че­ской исто­рии России (Санкт-Петер­бург).

Стоит также доба­вить, что чем дальше, тем больше обособ­лен­ное воспри­я­тие Октября влияло и на приме­не­ние термина «Февраль­ская рево­лю­ция» как отдель­ного собы­тия. Пони­ма­ние рево­лю­ции 1917 года как единого процесса в Совет­ской России не прижи­лось.


Взгляд из другой России

В срав­не­нии с совет­ской исто­рио­гра­фией, кото­рая в 1920–1930-е гг. стре­ми­лась к чёткой концеп­ту­а­ли­за­ции и догма­ти­за­ции поли­ти­че­ской исто­рии, эмигрант­ская мысль межво­ен­ного пери­ода отли­ча­лась край­ним разно­об­ра­зием идей и взгля­дов на акту­аль­ные исто­ри­че­ские собы­тия. Осмыс­ле­ние рево­лю­ции было одной из ключе­вых проблем для обще­ствен­ной мысли Русского зару­бе­жья, ведь именно это собы­тие вытолк­нуло его пред­ста­ви­те­лей за пределы России, сфор­ми­ро­вав иную, другую Россию.

Публи­цист Нико­лай Устря­лов, напри­мер, употреб­ляя поня­тия «Февраль­ская рево­лю­ция», «Октябрь­ская рево­лю­ция», «боль­ше­вист­ская рево­лю­ция», чаще при этом писал о «русской рево­лю­ции», подра­зу­ме­вая под ней весь исто­ри­че­ский пово­рот, кото­рый произо­шёл в России в 1917 году. Но в ряде его статей можно увидеть и болеё широ­кое пони­ма­ние рево­лю­ции: «Гром пушек крон­штадт­ского восста­ния возве­стил исто­рии, что начался пере­лом в разви­тии вели­кой русской рево­лю­ции», — писал он в 1922 году; стало быть, ещё в преды­ду­щем 1921 году, во время Крон­штадт­ского восста­ния, рево­лю­ция не каза­лась ему окон­чен­ной. Иногда, чтобы подчерк­нуть знако­вость исполь­зу­е­мой им форму­ли­ровки, Устря­лов писал о «Вели­кой Русской Рево­лю­ции» с пропис­ных букв.

Пози­ция Устря­лова — пример оценки рево­лю­ци­он­ных собы­тий с точки зрения идео­ло­гии смено­ве­хов­ства 1920-х гг. (по назва­нию сбор­ника статей «Смена вех»), согласно кото­рой побе­див­шая комму­ни­сти­че­ская власть в России действует в наци­о­наль­ных инте­ре­сах русского народа, и в этом смысле итог русской рево­лю­ции — это не отри­ца­ние наци­о­наль­ного пути России, а шаг в сторону какого-то нового этапа этого пути. Наци­о­наль­ный харак­тер рево­лю­ции выра­жался и в её назва­нии — «русская».

Н. В. Устря­лов, русский эмигрант, публи­цист, фило­соф.

Неко­то­рые эмигранты, желая подчерк­нуть «автор­ство» Октябрь­ской рево­лю­ции в России, демон­стра­тивно писали о «боль­ше­вист­ской рево­лю­ции»: напри­мер, Иван Ильин («Кто из нас ещё столь наивен, чтобы не пони­мать миро­вого размаха боль­ше­вист­ской рево­лю­ции?») или Нико­лай Бердяев («Талант­ли­вый и блестя­щий Троц­кий, создав­ший вместе с Лени­ным боль­ше­вист­скую рево­лю­цию, изверг­нут рево­лю­ци­он­ным пото­ком и нахо­дит себе приста­нище лишь в Турции»). Для консер­ва­тивно настро­ен­ных деяте­лей Зару­бе­жья рево­лю­ция сама по себе была спор­ным или даже вовсе нега­тив­ным явле­нием, поэтому они её не отри­цали, лишь подчер­ки­вая опре­де­ле­нием «боль­ше­вист­ская» её узкую направ­лен­ность.

Эмигранты соци­а­ли­сти­че­ского направ­ле­ния, напро­тив, стара­лись указать, что боль­ше­вики совер­шили не рево­лю­цию, а нечто проти­во­по­лож­ное. Так, мень­ше­вист­ский орган «Заря» в 1922 году соот­вет­ству­ю­щим обра­зом оценил пяти­ле­тие Октября в статье под назва­нием «Юбилей русской контр­ре­во­лю­ции». В этом же журнале Октябрь­ская рево­лю­ция харак­те­ри­зо­ва­лась как «контр­ре­во­лю­ци­он­ный пере­во­рот».

Мень­ше­вист­ский журнал «Заря. Орган социал-демо­кра­ти­че­ской мысли» (Берлин).

Итак, несмотря на плюра­лизм мнений, отме­тим, что боль­шин­ство деяте­лей Русского зару­бе­жья не отри­цало рево­лю­ци­он­ного харак­тера 1917 года, и в целом именно эмигрант­ская мысль сохра­нила и разви­вала идею о единой русской рево­лю­ции. Харак­те­ри­стика же Февраля и Октября как отдель­ных собы­тий присут­ство­вала, но в зави­си­мо­сти от пози­ции автора и самого контек­ста могла быть разной.


Великая Октябрьская социалистическая революция

Вернёмся в совет­ские реалии. Поня­тие «Октябрь­ский пере­во­рот» и после 1930-х гг. продол­жало мель­кать в текстах и публи­ка­циях — в основ­ном в сочи­не­ниях участ­ни­ков и совре­мен­ни­ков собы­тий. Напри­мер, Иосиф Сталин в 1950 году в газете «Правда» опуб­ли­ко­вал свою извест­ную работу «Марк­сизм и вопросы языко­зна­ния», в кото­рой отме­чал, что «русский язык остался в основ­ном таким же, каким он был до Октябрь­ского пере­во­рота».

Ещё раз подчерк­нём, что «рево­лю­цией» собы­тия октября 1917 года назы­ва­лись сразу же, и было бы некор­ректно утвер­ждать, что пона­чалу «офици­ально» Октябрь был назван «пере­во­ро­том», а с 1927 года назва­ние поме­ня­лось (подоб­ный тезис иногда встре­ча­ется у совре­мен­ных публи­ци­стов). Дело скорее в том, что только с 1927 года можно гово­рить о культе годов­щины рево­лю­ции, став­шей офици­аль­ным празд­ни­ком, при кото­ром наиме­но­ва­ние «рево­лю­ция» было более умест­ным в силу торже­ствен­но­сти и идей­ного содер­жа­ния. Однако знако­мое поко­ле­ниям совет­ских граж­дан догма­ти­че­ское слово­со­че­та­ние «Вели­кая Октябрь­ская соци­а­ли­сти­че­ская рево­лю­ция» появи­лось не сразу, а лишь к следу­ю­щему юбилею, в 1937 году. Пери­о­ди­че­ски появ­ля­ясь на стра­ни­цах газет и других печат­ных изда­ний, четы­рёх­со­став­ное соче­та­ние стало устой­чи­вым наиме­но­ва­нием в год 20-летия рево­лю­ции.

Вари­а­тив­ность описа­ний рево­лю­ции в 1937 году сменя­ется офици­аль­ным наиме­но­ва­нием. Газета «Правда». 7 ноября 1935 года, 7 ноября 1936 года, 10 ноября 1936 года, 7 ноября 1937 года

«Крат­кий курс исто­рии ВКП(б)», опуб­ли­ко­ван­ный в 1938 году, закре­пил наиме­но­ва­ние, провоз­гла­сив: «Вели­кая Октябрь­ская соци­а­ли­сти­че­ская рево­лю­ция побе­дила». Анало­гич­ный тезис, выде­лен­ный в тексте таким же отдель­ным абза­цем, был исполь­зо­ван в «Крат­ком курсе» в главе, описы­ва­ю­щей Февраль­скую рево­лю­цию: «Февраль­ская буржу­азно-демо­кра­ти­че­ская рево­лю­ция побе­дила». Обяза­тель­ное опре­де­ле­ние типа рево­лю­ции — буржу­азно-демо­кра­ти­че­ская или соци­а­ли­сти­че­ская — объяс­няло без лишних коммен­та­риев, что Февраль и Октябрь — два разных исто­ри­че­ских рубежа, соот­вет­ству­ю­щих марк­сист­ской концеп­ции пере­хода от феодаль­ного обще­ства к буржу­аз­ному, а затем от буржу­аз­ного к соци­а­ли­сти­че­скому. Чёткость опре­де­ле­ний и жест­кое разде­ле­ние рево­лю­ци­он­ного процесса 1917 года на две рево­лю­ции пере­жили сталин­ское время и суще­ствуют в виде словар­ной, энцик­ло­пе­ди­че­ской формы по сей день.

Марка, посвя­щен­ная 40-летию Вели­кой Октябрь­ской соци­а­ли­сти­че­ской рево­лю­ции. Серия «Бело­рус­ская ССР». 1957 год

Так, Февраль­скую рево­лю­цию «Боль­шая совет­ская энцик­ло­пе­дия» назы­вала «второй русской рево­лю­цией» (соот­вет­ственно, Октябрь­ская была третьей и отдель­ной рево­лю­цией). Февраль­ские собы­тия описали как «буржу­азно-демо­кра­ти­че­скую» рево­лю­цию авторы «Боль­шой россий­ской энцик­ло­пе­дии» в 33-м томе, вышед­шем в юбилей­ном 2017 году. Мы не будем оста­нав­ли­ваться на много­чис­лен­ных приме­рах исполь­зо­ва­ния клас­си­че­ских совет­ских опре­де­ле­ний, кото­рые и не думают уходить со стра­ниц печат­ных изда­ний и из устной речи, хотя следует отме­тить, что офици­аль­ное совет­ское «Вели­кая Октябрь­ская соци­а­ли­сти­че­ская рево­лю­ция», в отли­чие от лишён­ного очевид­ной идео­ло­ги­че­ской хлёст­ко­сти «Февраль­ская буржу­азно-демо­кра­ти­че­ская», исполь­зу­ется скорее людьми левых поли­ти­че­ских взгля­дов или же авто­рами, жела­ю­щими акцен­ти­ро­вать внима­ние на вели­че­ствен­но­сти и знако­во­сти Октября.


Переворот и заговор

Жела­ние дистан­ци­ро­ваться от совет­ского офици­оза в пере­стро­еч­ную и пост­со­вет­скую эпоху вызвало, в числе прочего, отри­ца­ние офици­аль­ного взгляда на исто­рию. Всё чаще стало звучать поня­тие «Октябрь­ский пере­во­рот», и, в отли­чие от ранней совет­ской эпохи, лишь в редких случаях оно соче­та­лось с форму­ли­ров­кой «Октябрь­ская рево­лю­ция» как полно­прав­ным сино­ни­мом в одном и том же тексте (за исклю­че­нием текстов пери­о­ди­че­ских изда­ний и коллек­тив­ных сбор­ни­ков с разными авто­рами).

Нельзя при этом сказать, что слово «пере­во­рот» всегда несёт отри­ца­тель­ный, крити­че­ский отте­нок, особенно в науч­ных рабо­тах; чаще всего иссле­до­ва­тели стара­ются исхо­дить из контек­ста, и если лексика самих изуча­е­мых ими источ­ни­ков — воспо­ми­на­ний, газет­ных публи­ка­ций, доку­мен­тов — подска­зы­вает им не изме­нять исполь­зу­е­мый в них термин, то они будут скло­няться к его употреб­ле­нию. Встре­ча­ется и утили­тар­ный подход к выбору термина: если речь идёт о самих октябрь­ских днях в Петро­граде, то описы­ваться будет именно пере­во­рот, а не рево­лю­ция как эпохаль­ное собы­тие.

Стра­ница специ­аль­ного проекта ТАСС к 100-летию рево­лю­ции.

Вместе с тем поли­ти­че­ская интер­пре­та­ция стала брать свое, и нередко можно столк­нуться с наме­рен­ным выбо­ром в пользу «пере­во­рота» для демон­стра­ции своей поли­ти­че­ской пози­ции. Так, извест­ный деятель пере­стройки Алек­сандр Яковлев в преди­сло­вии к русскому изда­нию «Черной книги комму­низма» под назва­нием «Боль­ше­визм — соци­аль­ная болезнь XX века» писал только об «Октябрь­ском пере­во­роте», хотя фран­цуз­ские авторы книги исполь­зо­вали слово­со­че­та­ние «Октябрь­ская рево­лю­ция». Созна­тельно гово­рит об «Октябрь­ском пере­во­роте 1917 года» коллек­тив авто­ров полу­чив­шего извест­ность своей поли­ти­че­ской анга­жи­ро­ван­но­стью учеб­ного посо­бия «Исто­рия России. XX век» под редак­цией А. Б. Зубова.

Обложка книги изда­тель­ства «Алетейя» 2001 года, соста­ви­тель кото­рой В. И. Кузне­цов поддер­жи­вает миф о влия­нии немец­ких денег на Октябрь­скую рево­лю­цию.

Пере­осмыс­ле­ние исто­рии привело в совре­мен­ной лите­ра­туре и к иному взгляду на Февраль­скую рево­лю­цию: смещая акцент со стихий­ного участия петро­град­ских масс в ходе собы­тий февраля — марта 1917 года на поли­ти­че­скую пози­цию ряда госу­дар­ствен­ных, обще­ствен­ных и воен­ных деяте­лей, авторы пери­о­ди­че­ски пишут о «Февраль­ском заго­воре» и «Февраль­ском пере­во­роте». Безусловно, и сами свиде­тели Февраля могли употреб­лять эти слова, хотя они не оспа­ри­вали рево­лю­ци­он­ный харак­тер смены власти (здесь уместна анало­гия с совмест­ным исполь­зо­ва­нием опре­де­ле­ний Октября боль­ше­ви­ками). Напри­мер, извест­ный думский деятель Алек­сандр Гучков, став­ший членом Времен­ного прави­тель­ства, высту­пая 8 марта 1917 года на торже­ствен­ном засе­да­нии Централь­ного военно-промыш­лен­ного коми­тета, гово­рил: «Господа, этот пере­во­рот явля­ется не резуль­та­том какого-то умного и хитрого заго­вора, какого-то комплота, работы каких-то замас­ки­ро­ван­ных заго­вор­щи­ков, кото­рых искали во тьме ночной агенты охранки. Этот пере­во­рот явился зрелым плодом, упав­шим с дерева».

Один из приме­ров обсуж­де­ния тезиса о «Февраль­ском пере­во­роте» в теле­ви­зи­он­ной пере­даче «Что делать» 2017 год.

Совре­мен­ный амери­кан­ский исто­рик Алек­сандр Раби­но­вич с удив­ле­нием отме­чает в интер­вью 2017 года, что только в пост­со­вет­ской России он столк­нулся с тези­сом о Феврале как след­ствии заго­вора, хотя Октябрь­ское восста­ние и на Западе часто считают «хорошо орга­ни­зо­ван­ным путчем». Впро­чем, делает вывод Раби­но­вич, «заго­вор не был глав­ным ни в Октябре, ни в Феврале». Пожа­луй, эта взве­шен­ная пози­ция отра­жает возмож­ность исполь­зо­ва­ния «нере­во­лю­ци­он­ных» опре­де­ле­ний Февраля и Октября: в том или ином контек­сте они приме­ня­лись и могут приме­няться в буду­щем, но всё же тенден­ции на полное отри­ца­ние поня­тий «Февраль­ская рево­лю­ция» и «Октябрь­ская рево­лю­ция» в серьёз­ной лите­ра­туре и обще­ствен­ном созна­нии не наблю­да­ется.


Великая русская революция

Стра­ница онлайн-проекта Госу­дар­ствен­ной публич­ной исто­ри­че­ской библио­теки России (http://1917.shpl.ru)

В свете столет­него юбилея 1917 года повсе­мест­ным стало исполь­зо­ва­ние отстра­нён­ных и обоб­щён­ных соче­та­ний «рево­лю­ция 1917 года», «рево­лю­ция 1917 года в России», «россий­ская рево­лю­ция 1917 года». На первый взгляд безли­кое опре­де­ле­ние, по мнению неко­то­рых публи­ци­стов, связано с жела­нием не акцен­ти­ро­вать обще­ствен­ное внима­ние на харак­тере и значе­нии Октябрь­ской рево­лю­ции. Но подоб­ная моти­ва­ция, если и присут­ствует сего­дня, не столь заметна, как проявив­ша­яся с рубежа 1990–2000-х гг. тенден­ция воспри­ни­мать собы­тия веко­вой давно­сти анало­гично Вели­кой фран­цуз­ской рево­лю­ции.

Как и фран­цуз­ские собы­тия, Вели­кая русская рево­лю­ция (также «Вели­кая Русская рево­лю­ция» или просто «Русская рево­лю­ция») пере­ло­мила ход отече­ствен­ной исто­рии, оказав при этом влия­ние и на миро­вые процессы. Если Фран­ция факти­че­ски открыла XIX век для Европы и мира, то Россия — XX век. Обе рево­лю­ции были слож­ными процес­сами со своей внут­рен­ней пери­о­ди­за­цией, а также чере­дой сменя­е­мых режи­мов и форм власти. Такой логи­кой руко­вод­ству­ются сторон­ники термина. «Вели­чие» для них — не похвала, а всего лишь призна­ние за собы­тием миро­вого значе­ния.

Обложка книги исто­рика А. В. Шубина 2014 года, одного из самых актив­ных сторон­ни­ков исполь­зо­ва­ния терми­нов «Вели­кая Россий­ская рево­лю­ция» и «Вели­кая Русская рево­лю­ция» в отече­ствен­ной науке

Стоит отме­тить, что хроно­ло­ги­че­ские рамки Русской рево­лю­ции разными авто­рами опре­де­ля­ются по-разному. Юбилей­ные упоми­на­ния, особенно в СМИ или в попу­ляр­ной лите­ра­туре, не ставили такой проблемы и упро­щённо гово­рили о «рево­лю­ции 1917 года». Но исто­рики, поли­то­логи и фило­софы, ведя хроно­ло­гию рево­лю­ции от Февраля, финаль­ную границу могут ставить в октябре 1917 года, в январе 1918 года с разго­ном Учре­ди­тель­ного собра­ния, в 1920–1922 годах в связи с окон­ча­нием Граж­дан­ской войны и даже во второй поло­вине 1930-х годов, когда масштаб­ные сталин­ские репрес­сии поста­вили точку в процессе пере­дела власти в моло­дом совет­ском госу­дар­стве. Писа­тель Дмит­рий Лысков в попу­ляр­ной книге изда­тель­ской группы URSS обозна­чил в загла­вии и вовсе другие даты: «Вели­кая русская рево­лю­ция: 1905–1922», причис­лив к единому процессу самый первый рево­лю­ци­он­ный взрыв в начале XX века.

В самом начале статьи был постав­лен вопрос: какое опре­де­ле­ние собы­тий 1917 года может считаться более тради­ци­он­ным и более верным? Скорее всего, ника­кое и все одно­вре­менно. Вста­вая на жёст­кую пози­цию разде­ле­ния Февраля и Октября, упорно назы­вая Октябрь либо «пере­во­ро­том», либо «рево­лю­цией» (не прини­мая чужой точки зрения), или же обоб­щая все факты в форме одной Вели­кой русской рево­лю­ции, мы можем упустить оттенки бога­той исто­рии того пери­ода. А каждое наиме­но­ва­ние, опира­ясь на собствен­ную аргу­мен­ти­ро­ван­ную и логич­ную тради­цию, именно эти оттенки подчёр­ки­вает. Поэтому, на взгляд автора, стоит пони­мать и в какой-то мере прини­мать взгляды на 1917 год во всём их разно­об­ра­зии.


Смот­рите также фото­гра­фии Москвы в феврале 1917 года «Как Москва митин­го­вала в дни Февраль­ской рево­лю­ции»

Поделиться