«Выход человека из “его заключения на Земле”»

Книга Свет­ланы Семё­но­вой «Сози­да­ние буду­щего. Фило­со­фия русского космизма» изда­тель­ства «Ноокра­тия» посвя­щена извест­ней­шим русским мысли­те­лям рубежа XIX и XX вв. — Нико­лаю Фёдо­рову, Влади­миру Соло­вьёву, Нико­лаю Умову, Вале­ри­ану Мура­вьёву и другим. Это масштаб­ное иссле­до­ва­ние сосре­до­та­чи­вает идеи космизма, рисует образ­ные живые порт­реты его привер­жен­цев и анали­зи­рует тече­ние в контек­сте миро­вой куль­туры. VATNIKSTAN публи­кует главу, посвя­щён­ную фило­соф­ским взгля­дам Мура­вьёва, Циол­ков­ского и Холод­ного.


«Выход чело­века из “его заклю­че­ния на Земле”» 

Космос, косми­че­ское и в худо­же­ствен­ном, и в фило­соф­ском созна­нии чаще всего пред­став­ля­лись вопло­ще­нием беспре­дель­ного, абсо­лют­ного, недо­ступ­ного огра­ни­чен­ному чело­ве­че­скому пони­ма­нию, явля­лись пред­ме­том глубин­ной меди­та­ции, высо­кого восхи­ще­ния, смешан­ного с трепе­том ужаса перед бездной бытия. Созер­ца­ние высе­кало из чело­века искры фило­соф­ского само­со­зна­ния: как я мал, ничто­жен, бренен, а он, космос, велик и вечен; или: я сам — микро­косм, частичка, родствен­ная огром­ному Целому, как хорошо слиться с ним в невы­ра­зи­мом чувстве едине­ния со стихи­ями мира, вплоть до хаоти­че­ской его подос­новы! Созер­ца­тель­ное отно­ше­ние или экста­ти­че­ски-рели­ги­оз­ное пере­жи­ва­ние един­ства чело­века и космоса, уходя­щее в глубо­кую древ­ность, преоб­ла­дало тыся­че­ле­тия и века. И только с Фёдо­рова и Циол­ков­ского и других мысли­те­лей-косми­стов в фило­со­фию и науку входит требо­ва­ние преоб­ра­зо­ва­тель­ной актив­но­сти со стороны чело­ве­че­ства (так сказать, собор­ного микро­косма), направ­лен­ной на макро­косм.

Разра­ба­ты­вая свой проект регу­ля­ции, Фёдо­ров с самого начала подчёр­ки­вал неот­де­ли­мость Земли от космоса, тонкую взаи­мо­связь проис­хо­дя­щего на нашей планете с целым Вселен­ной. В XX веке иссле­до­ва­ние земно-косми­че­ских взаи­мо­свя­зей стало уже целым направ­ле­нием в науч­ном твор­че­стве. Алек­сандр Леони­до­вич Чижев­ский (1897–1964 гг.) с начала 1920-х годов, обра­бо­тав огром­ный стати­сти­че­ский мате­риал, пока­зал, что пери­оды стихий­ных бедствий, эпиде­ми­че­ских и инфек­ци­он­ных забо­ле­ва­ний совпа­дают с циклами солнеч­ной актив­но­сти. В ходе же даль­ней­ших иссле­до­ва­ний и экспе­ри­мен­тов обна­ру­жил: биоло­ги­че­ские и психи­че­ские стороны земной жизни связаны с физи­че­скими явле­ни­ями космоса. Подобно чуткому нерв­ному узлу каждая живая клетка реаги­рует на ту «косми­че­скую инфор­ма­цию (термин, введен­ный Вернад­ским), кото­рой прони­зы­вает её «боль­шой космос». Само явле­ние жизни на Земле — продукт деятель­но­сти всего космоса; здесь, как в фокусе, сосре­до­то­чи­лись и прело­ми­лись его творя­щие лучи. Осно­ва­тель космо­био­ло­гии, Чижев­ский уже не как фило­соф или натур­фи­ло­соф-мечта­тель, а как стро­гий ученый способ­ство­вал разру­ше­нию такой, по суще­ству не науч­ной, а умозри­тель­ной и мета­фи­зи­че­ской картины мира, в кото­рой жизнь и чело­век были отде­лены от космоса.

Один из учени­ков Вернад­ского — укра­ин­ский акаде­мик Нико­лай Григо­рье­вич Холод­ный (1882–1953 гг.) ввёл в обиход активно-эволю­ци­он­ной, косми­че­ской мысли новое миро­воз­зрен­че­ское поня­тие, назван­ное им антро­по­кос­миз­мом. Развито оно им было в неболь­шой фило­соф­ской работе, издан­ной крошеч­ным тира­жом для узкого круга (Ереван, 1944 год), кстати тут же послан­ной им Влади­миру Ивано­вичу. В ответ Вернад­ский писал: «Полу­чил Вашу книжку “Мысли дарви­ни­ста о природе и чело­веке”, сейчас её кончаю. Хочу отве­тить Вам тем же путем “на правах руко­писи”, веду пере­го­воры с изда­тель­ством. Я считаю, что обсуж­де­ние этих основ­ных вопро­сов в науке явля­ется чрез­вы­чайно важным в насто­я­щее время, в данный исто­ри­че­ский момент». «Несколько слов о ноосфере» и были этим отве­том.

Антро­по­кос­мизм у Холод­ного проти­во­по­став­ляет себя антро­по­цен­тризму, этому «перво­род­ному греху» чело­ве­че­ской мысли, не только ставя­щему чело­века в центр миро­зда­ния, но и отры­ва­ю­щему его от природы, от своих «мень­ших братьев» по эволю­ции, от космоса. Антро­по­кос­ми­че­ское пони­ма­ние сводит чело­века с его трона исклю­чи­тель­но­сти, видя в нем «одну из орга­ни­че­ских состав­ных частей» и этапов разви­тия косми­че­ского целого. Утвер­ждая родство чело­века с другими жизнен­ными формами и силами, даже свое­об­раз­ный «долг» перед ними (выно­сив­шими его к бытию), антро­по­кос­ми­че­ская уста­новка отвер­гает гордын­ное поко­ре­ние этих сил. Да, чело­век не есть некое суве­рен­ное и авто­ном­ное суще­ство в миро­зда­нии, он неот­де­лим от судеб косми­че­ского разви­тия, но возни­кает и обрат­ная зави­си­мость: чело­век «стано­вится одним из мощных факто­ров даль­ней­шей эволю­ции природы в обита­е­мом им участке миро­зда­ния, и притом факто­ром, действу­ю­щим созна­тельно. Это нала­гает на него громад­ную ответ­ствен­ность, так как делает его прямым участ­ни­ком процес­сов косми­че­ского масштаба и значе­ния». В созна­тель­ную эволю­цию Холод­ный вклю­чает и биоло­ги­че­ский (а следо­ва­тельно, и психо­ло­ги­че­ский) прогресс чело­ве­че­ства, кото­рый — в насто­я­щее время более, чем когда-либо раньше, неот­де­лим от прогресса соци­аль­ного» «На ещё более высо­кую ступень эволю­ции» чело­века смогут поднять «его разум, свобод­ная воля и нрав­ствен­ные идеалы».

Такого рода идеи близки всей активно-эволю­ци­он­ной косми­че­ской мысли XX века, и Циол­ков­скому, и Чижев­скому, и Вернад­скому, и прежде всего виде­ние космич­но­сти явле­ний жизни и чело­века. В докладе 1931 года «Изуче­ние явле­ний жизни и новая физика» Вернад­ский поста­вил вопрос об остром проти­во­ре­чии, возник­шем между «созна­нием мира», лежа­щим в глубине чело­века, и «его науч­ной карти­ной», господ­ство­вав­шей ряд столе­тий, кото­рая была осно­вана на физико-хими­че­ских явле­ниях и к ним же пыта­лись в конеч­ном счете свести и жизнь, и созна­ние. Только рели­гия и фило­со­фия в разной степени и каждая по-своему если не разре­шали, то как бы утоляли это проти­во­ре­чие, отве­чая стрем­ле­ниям чело­ве­че­ского сердца, внут­рен­нему убеж­де­нию в особом значе­нии жизни, уникаль­ного «я». Новый импульс своему разви­тию фило­соф­ская и рели­ги­озно-фило­соф­ская мысль полу­чила от эволю­ци­он­ной теории, но послед­няя тем не менее так и не вошла в науч­ную картину космоса, так как в послед­ней «нет места жизни». Вернад­ский указы­вал на огром­ное значе­ние этой мысли послед­них семи­де­сяти лет. В нее входят и идеи «твор­че­ской эволю­ции» Берг­сона, и ноосфер­ные концеп­ции Тейяра де Шардена и Ле Руа, и постро­е­ния русских косми­стов Сухово-Кобы­лина, Умова, Фёдо­рова.

Констан­тин Циол­ков­ский

Сюда же надо отне­сти и «косми­че­скую фило­со­фию» Циол­ков­ского, разви­вав­шу­юся им в серии фило­соф­ских работ, кото­рые он сам изда­вал в Калуге. Циол­ков­ский назы­вал себя «чистей­шим мате­ри­а­ли­стом». Он действи­тельно призна­вал суще­ству­ю­щей во Вселен­ной одну субстан­цию и одну силу — мате­рию в её беско­неч­ном превра­ще­нии: «Этими явле­ни­ями синтеза и анализа совер­ша­ется вечный круго­во­рот мате­рии — то обра­зу­ю­щий солнца, то разла­га­ю­щий их в эфир и очень разре­жен­ные, неви­ди­мые массы… Но кроме этого коле­ба­тель­ного, или повто­ря­ю­ще­гося (пери­о­ди­че­ского), движе­ния возможно общее услож­не­ние мате­рии, так что пери­оды несколько отли­ча­ются друг от друга, именно все боль­шею и боль­шею слож­но­стью веще­ства. Есть ли конец этому услож­не­нию и не начнется ли снова упро­ще­ние — неиз­вестно». Циол­ков­ский стоял на пред­став­ле­ниях до-реля­ти­вист­ской и до-фрид­ма­нов­ской физики; концеп­ция «боль­шого взрыва», сингу­ляр­ной, «нуле­вой» точки, из кото­рой нача­лось расши­ре­ние и разви­тие Вселен­ной, возникла уже позже. Инте­ресно, что именно модель ньюто­ни­ан­ского беско­неч­ного Универ­сума с такими же беско­неч­ными време­нем и простран­ством, долго господ­ство­вав­шая в науч­ной картине мира, благо­при­ят­ствует таким натур­фи­ло­соф­ским постро­е­ниям, кото­рые подспудно пита­ются восточ­ной древ­не­ин­дий­ской мета­фи­зи­кой с её повто­ря­ю­щи­мися миро­выми циклами, пере­во­пло­ще­нием существ и т. д. Элемент такой «дурной беско­неч­но­сти», нескон­ча­е­мых круго­во­ро­тов гигант­ских пери­о­дов разви­тия (то, что Андрей Белый назы­вал «пусто­во­ро­тами бытия») присут­ствует в космо­со­фии Циол­ков­ского.

У косми­стов христи­ан­ской ориен­та­ции, начи­ная с Фёдо­рова, за основу бытия берется направ­лен­ная линия разви­тия (кстати, более отве­ча­ю­щая совре­мен­ным физи­че­ским пред­став­ле­ниям). При их онто­ло­ги­че­ской пред­по­сылке (вере) мир должен иметь начало, быть направ­лен­ным или полу­чить созна­тель­ное направ­ле­ние, стре­миться к некоей совер­шен­ной точке, кото­рая уже в свою очередь распу­стит концен­три­че­ские лучи нового бытия (сверх­жизнь и сверх­со­зна­ние, вечность). Это, безусловно, эволю­ци­он­ная (в биоло­ги­че­ском плане), исто­ри­че­ская (в соци­аль­ном) инту­и­ция, архе­ти­пи­че­ски выска­зан­ная в христи­ан­ской модели мира. Это не замкну­тый круг беско­неч­ной игры-превра­ще­ний вселен­ских элемен­тов в антич­ном или древ­не­ин­дий­ском Универ­суме, кото­рый прин­ци­пи­ально не может быть прерван выхо­дом в новое каче­ство. Правда, Циол­ков­ский, так же прини­мая круго­обо­рот, как самый общий тип разви­тия, все же признает в нем огром­ные отрезки восхо­дя­щего, услож­ня­ю­ще­гося разви­тия, но с после­ду­ю­щим «разло­же­нием», «упро­ще­нием», возвра­том в более элемен­тар­ную форму и опять — новым витком ещё боль­шего услож­не­ния, и так до беско­неч­но­сти.

В пред­став­ле­ниях «калуж­ского мечта­теля» жизнь в космосе буквально кишит в самых разно­об­раз­ных формах (до неве­ро­ят­ных) и на различ­ных ступе­нях разви­тия, вплоть до совер­шен­ней­ших, высо­ко­со­зна­тель­ных и бессмерт­ных её пред­ста­ви­те­лей. В натур­фи­ло­соф­ском виде­нии Циол­ков­ского мы стал­ки­ва­емся с особым панте­и­сти­че­ским «панпси­хиз­мом». Констан­тин Эдуар­до­вич пред­став­лял себе Вселен­ную единым мате­ри­аль­ным телом, по кото­рому беско­нечно путе­ше­ствуют атомы, поки­нув­шие распав­ши­еся смерт­ные тела, атомы, кото­рые и есть нераз­ру­ши­мые «перво­быт­ные граж­дане», прими­тив­ные «я». Насто­я­щая блажен­ная жизнь для них начи­на­ется в мозгу высших, бессмерт­ных существ космоса, притом что огром­ней­шие проме­жутки «небы­тия», нахож­де­ния в низшем мате­ри­аль­ном виде, как будто и вовсе не суще­ствуют. Гаран­тией дости­же­ния бессмерт­ного блажен­ства для мозго­вых атомов стано­вится уничто­же­ние в масшта­бах Земли и космоса несо­вер­шен­ных форм жизни, подвер­жен­ных стра­да­нию, куда эти атомы могли бы попасть. (Для Циол­ков­ского это прило­же­ние теории «разум­ного эгоизма» к «науч­ной этике».) Силь­ное влия­ние на него как мысли­теля, оказан­ное Писа­ре­вым и в извест­ной степени Черны­шев­ским, неожи­данно и причуд­ливо прояви­лось в этиче­ской стороне его косми­че­ской утопии, в кото­рую также впле­лись наивно транс­фор­ми­ро­ван­ные буддий­ские мотивы пере­се­ле­ния душ (на атом­ном уровне) и оттал­ки­ва­ния от «низких форм» телес­ного вопло­ще­ния.

Такой атом­ный транс­фор­мизм, нечув­стви­тель­ность к проблеме лично­сти, неко­то­рые «селек­ци­он­ные» мотивы совер­шенно чужды, скажем, тому же Фёдо­рову, но их сбли­жает другое, то, что было общим для всей активно-эволю­ци­он­ной мысли: убеж­ден­ность в том, что разум­ная преоб­ра­зо­ва­тель­ная деятель­ность — важней­ший фактор эволю­ции, призван­ный вести мир к боль­шему совер­шен­ству и гармо­нии. И, конечно, идея неиз­беж­но­сти выхода чело­ве­че­ства в космос.

Именно Фёдо­ров ещё с сере­дины прошлого века первым стал разра­ба­ты­вать эту идею, причем разра­ба­ты­вать осно­ва­тельно, с самых различ­ных сторон, от природ­ных и соци­ально-эконо­ми­че­ских до нрав­ствен­ных. Аргу­менты «за» у него разно­об­разны: невоз­мож­ность достичь полной регу­ля­ции лишь в преде­лах Земли, зави­ся­щей от всего космоса, кото­рый также изна­ши­ва­ется, сгорает, «падает»; вместе с тем в беско­неч­ных просто­рах Вселен­ной должны разме­ститься и мири­ады воскре­шен­ных поко­ле­ний, так что «отыс­ка­ние новых землиц» стано­вится приго­тов­ле­нием «небес­ных обите­лей» отцам. В фило­соф­ской и научно-попу­ляр­ной лите­ра­туре много писали о том, что с наступ­ле­нием эры космоса откры­ва­ется реаль­ная возмож­ность предот­вра­тить в дале­ком буду­щем неиз­беж­ный конец чело­ве­че­ской циви­ли­за­ции. Но уже Фёдо­ров видел един­ствен­ный выход для чело­ве­че­ства, упира­ю­ще­гося в неот­вра­ти­мый земной финал (исто­ще­ние земных ресур­сов при все боль­шем умно­же­нии числен­но­сти насе­ле­ния, косми­че­ская ката­строфа, поту­ха­ние Солнца и т. д.), — в заво­е­ва­нии новых сред обита­ния, в преоб­ра­зо­ва­нии сначала Солнеч­ной системы, а затем и даль­него космоса: «Мы должны спро­сить себя: знание об ожида­ю­щей землю судьбе, об её неиз­беж­ном конце, обязы­вает ли нас к чему-либо или нет? <…> Фанта­стич­ность пред­по­ла­га­е­мой возмож­но­сти реаль­ного пере­хода из одного мира в другой только кажу­ща­яся… отка­зав­шись от обла­да­ния небес­ным простран­ством, мы должны будем отка­заться и от разре­ше­ния эконо­ми­че­ского вопроса <…> и вообще от нрав­ствен­ного суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства». Для Фёдо­рова «сложить руки и застыть в стра­да­тель­ном (в полном смысле этого слова) созер­ца­нии посте­пен­ного разру­ше­ния нашего жилища и клад­бища» — глубоко безнрав­ственно и недо­стойно чело­века.

Русский мысли­тель неод­но­кратно указы­вал на неоску­де­ва­ю­щее стрем­ле­ние чело­века выйти за границы только земных забот, подняться «к небу». Эта реаль­ная потреб­ность «горнего» энту­зи­азма извра­ща­лась в мифи­че­ские экстазы, «хожде­ния, восхи­ще­ния на небеса» всякого рода виде­ния, «реви­вали, спири­ти­че­ские фокусы и т. п.». Только такая безбреж­ная область деятель­но­сти, как овла­де­ние космо­сом, идущее вместе с преоб­ра­зо­ва­нием природы самого чело­века, «этот вели­кий подвиг», по словам Фёдо­рова, сможет привлечь к себе и беско­нечно умно­жить энер­гию ума, отваги, изоб­ре­та­тель­но­сти, само­от­вер­жен­но­сти, всех сово­куп­ных духов­ных и душев­ных сил, кото­рые сейчас растра­чи­ва­ются на взаим­ную борьбу или распы­ля­ются по пустя­кам.

Глубоко вдумы­ва­ясь в исто­ри­че­ские судьбы своей страны, русский мысли­тель пред­ви­дел, что она первой проник­нет в около­зем­ное простран­ство. У него есть пора­зи­тель­ный для его времени ясный ответ на смут­ные чаяния Гоголя: «Русь, Русь, что проро­чит сей необъ­ят­ный простор?»: «Ширь русской земли способ­ствует обра­зо­ва­нию подоб­ных харак­те­ров (Фёдо­ров имеет в виду бога­тыр­ский, удалой русский тип. — С. С.): наш простор служит пере­хо­дом к простору небес­ного простран­ства, этого нового поприща для вели­кого подвига».

Одним из таких харак­те­ров, лично­стью, обла­дав­шей даром видеть конкрет­ную перспек­тиву разви­тия чело­ве­че­ского обще­ства в его отно­ше­нии к природе и космосу, стал Циол­ков­ский. Заме­ча­тельно точны его слова : «Сначала неиз­бежно идут: мысль, фанта­зия, сказка. За ними шествует науч­ный расчет, и уже в конце концов испол­не­ние венчает мысль». Сам он реши­тельно присту­пает ко второму этапу этой после­до­ва­тель­но­сти, выво­дит став­шую теперь знаме­ни­той формулу конеч­ной скоро­сти движе­ния ракеты, посвя­щает свое науч­ное твор­че­ство техни­че­скому обос­но­ва­нию ракеты как пока един­ственно целе­со­об­раз­ного снаряда для косми­че­ских путе­ше­ствий. Свою веру в реаль­ность поле­тов за пределы земной атмо­сферы Циол­ков­ский осно­вы­вал на расче­тах усло­вий для жизни в неве­со­мо­сти, что ныне явля­ется обыч­ной прак­ти­кой космо­нав­тики.

Одно­вре­менно с инже­нерно-техни­че­ской разра­бот­кой «безум­ных», казав­шихся несбы­точ­ными проек­тов Циол­ков­ский теоре­ти­че­ски обос­но­вы­вает буду­щую косми­че­скую экспан­сию чело­ве­че­ства. И здесь он был свое­об­раз­ным мысли­те­лем, не боялся идти тем «стран­ным путем», кото­рый, по его мнению, в науке «неиз­бе­жен и может быть плодо­твор­нее прямого и ясного». «Калуж­ский мечта­тель» борется с песси­ми­сти­че­скими выво­дами из энтро­пий­ных посту­ла­тов науки его времени, утвер­ждая неуни­что­жи­мость жизни во Вселен­ной, возмож­ность «вечной юности» при пред­по­сылке гигант­ской твор­че­ской актив­но­сти разум­ных её сил.

Порт­рет Нико­лая Фёдо­рова работы Леонида Пастер­нака

Но только Фёдо­ров, ещё в сере­дине XIX века, прак­ти­че­ски обозна­чил глубо­кий и ориги­наль­ный акцент именно там, где он нераз­рывно сопря­гает дости­же­ние личност­ного бессмер­тия и выхода в небо, в космос. Он указы­вал на «корен­ное несо­вер­шен­ство» жизни на Земле, вызван­ное во многом «разъ­еди­не­нием миров». Жизнь осуществ­ляет себя сменой поко­ле­ний, вклю­ча­ю­щей борьбу за место под солн­цем, в послед­ней редук­ции по причине тесноты, скучен­но­сти её на неболь­шой планете: «…пред нами подни­ма­ется Косми­че­ский вопрос, вопрос об изоли­ро­ван­но­сти земли как небес­ного тела, кото­рою обуслав­ли­ва­ется неиз­беж­ность смены поко­ле­ний или смерти…». Две глав­ные огра­ни­чен­но­сти чело­века — в простран­стве и во времени тесно между собой связаны и преодо­леть их можно только вместе: «Без обла­да­ния небес­ным простран­ством невоз­можно одно­вре­мен­ное суще­ство­ва­ние поко­ле­ний, хотя, с другой стороны, без воскре­ше­ния невоз­можно дости­же­ние полного обла­да­ния небес­ным простран­ством». (Кстати, сколь прогно­сти­че­ски уникально ёмко русское обозна­че­ние Универ­сума — «Вселен­ная», Место, куда пред­стоит вселиться.) Попри­щем бессмерт­ной жизни в полном составе всех поко­ле­ний, возвра­щен­ных к жизни, и, возможно, вклю­чая новые твори­мые совер­шен­ные уникально-прекрас­ные суще­ства, может быть только Вселен­ная, неис­чер­па­е­мая в своих энер­ге­ти­че­ски-мате­ри­аль­ных ресур­сах. Повторю мысль Фёдо­рова в несколь­ких из его чекан­ных форму­ли­ро­вок: «Огра­ни­чен­ность в простран­стве препят­ствует повсе­мест­ному действию разум­ных существ на все миры Вселен­ной, а огра­ни­чен­ность во времени — смерт­ность — одно­вре­мен­ному действию поко­ле­ний разум­ных существ на всю Вселен­ную». «Борьба с разъ­еди­ня­ю­щим простран­ством» для Фёдо­рова, «первый шаг в борьбе со всепо­гло­ща­ю­щим време­нем». Бессмер­тие возможно только при усло­вии преодо­ле­ния изоли­ро­ван­но­сти нашей Земли от космоса и при одно­вре­мен­ной регу­ля­ции косми­че­ских явле­ний: «Каждый обособ­лен­ный мир по своей огра­ни­чен­но­сти (средств к жизни. — С. С.) не может иметь бессмерт­ных существ». Циол­ков­скому по сути близка эта осно­во­по­ла­га­ю­щая мысль о взаи­мо­свя­зан­но­сти и взаи­мо­за­ви­си­мо­сти двух глобаль­ных побед чело­ве­че­ства: над простран­ством и време­нем. Ареной прак­ти­че­ски бессмерт­ной жизни явля­ется только космос, беско­неч­ный и неис­чер­па­е­мый в своих энер­ге­ти­че­ских и мате­ри­аль­ных ресур­сах. Именно выход в космос может обес­пе­чить поддер­жа­ние неопре­де­ленно долгой жизне­де­я­тель­но­сти орга­низма, но и, напро­тив, только долго­жи­ву­щие и бессмерт­ные созда­ния, обла­да­ю­щие твор­че­ски-транс­фор­ми­ро­ван­ным, могу­ще­ствен­ным орга­низ­мом окажутся способ­ными выжить и жить в самых разных косми­че­ских усло­виях, внезем­ных средах, осво­ить и преоб­ра­зить Вселен­ную.

Выра­зи­тельно писал Купре­вич в статье «Путь к вечной жизни» «Чело­век, живу­щий несколько деся­ти­ле­тий, так же не спосо­бен преодо­леть межзвезд­ное простран­ство, как бабочка-одно­дневка не может преодо­леть океан». Близ­кую идею о том, что чело­век по-насто­я­щему выйдет в космос тогда, когда его орга­низм обре­тет более высо­кую эволю­ци­он­ную ступень разви­тия, выска­зы­вал и Вернад­ский: «Огра­ни­чен­ность разума, как эволю­ци­он­ного, а не стабильно-конеч­ного прояв­ле­ний жизни, и налич­ность в нашей видо­вой стадии орга­низма тех высших форм созна­ния, кото­рыми будет в полной и ясной мере обла­дать тот вид (homo sapiens) или род, кото­рый нас заме­нит. И должно быть это геоло­ги­че­ски скоро, так как мы пере­жи­ваем психо­зой­скую эру. Струк­тура мозга будет изме­нена по суще­ству, и этот орга­низм выйдет за пределы планеты».

Инте­ресно, что в начале 1920-х годов наблю­да­ется огром­ный обще­ствен­ный инте­рес к космосу, к пробле­мам межпла­нет­ных сооб­ще­ний, к идее овла­де­ния стихий­ными силами природы. Суще­ство­вало движе­ние биокос­ми­стов, выдви­гав­ших лозунги интер­пла­не­та­ризма (заво­е­ва­ния космоса) и иммор­та­лизма (дости­же­ния бессмер­тия лично­сти)». Свой биокос­ми­че­ский макси­ма­лизм они рассмат­ри­вали как дости­же­ние рево­лю­ции. Для них борьба со смер­тью, с враж­деб­ными чело­веку слепыми природ­ными стихи­ями — продол­же­ние борьбы за соци­аль­ную спра­вед­ли­вость. Был выдви­нут лозунг: «Проле­та­риат — побе­ди­тель буржу­а­зии, смерти и природы». В осно­ва­нии лично­сти биокос­ми­стами утвер­жда­ется «инстинкт бессмер­тия, жажда вечной жизни и твор­че­ства». Именно рево­лю­ци­он­ный подъем дает, по их убеж­де­нию, импульс лично­сти «расти в своих твор­че­ских силах до утвер­жде­ния себя в бессмер­тии и в космосе», преодо­леть «лока­лизм» во времени и простран­стве. Причем «проле­тар­ское чело­ве­че­ство, — как писал П.И. Иваниц­кий, — конечно, не огра­ни­чится осуществ­ле­нием бессмер­тия только живу­щих, оно не забу­дет погиб­ших за осуществ­ле­ние соци­аль­ного идеала, оно присту­пит к осво­бож­де­нию “послед­них угне­тен­ных”, к воскре­ше­нию прежде живших». Мани­фест биокос­ми­стов печа­та­ется в газете «Изве­стия» (4 января 1922 года), в изда­тель­стве ВЦИК публи­ку­ется (анонимно) книга «О проле­тар­ской этике», разви­ва­ю­щая выше­при­ве­ден­ные идеи, нако­нец, выхо­дит несколько номе­ров газеты «Биокос­мист. Креа­то­рий россий­ских и москов­ских анар­хи­стов-биокос­ми­стов» (№ 1–4, март–июнь 1922 года). Их выступ­ле­ния пора­жают своим наивно-декре­тив­ным, широ­ко­ве­ща­тель­ным харак­те­ром. Движе­ние биокос­ми­стов было неод­но­род­ным и проти­во­ре­чи­вым, соеди­няя в себе несо­еди­ни­мое: требо­ва­ние нрав­ствен­ного долга, конкрет­ной терпе­ли­вой работы в обла­сти регу­ля­ции природы, борьбы со старе­нием и смер­тью и анар­хи­че­ского воспе­ва­ния «боже­ствен­ной» свободы обрет­шего бессмер­тие инди­вида. Тене­вые стороны движе­ния преиму­ще­ственно прояви­лись у его главы поэта А. Свято­гора (наст. фами­лия Агиенко). Отме­же­вав­ша­яся от него «север­ная группа биокос­ми­стов-иммор­та­ли­стов» выпу­стила в ноябре 1922 года первый номер журнала «Бессмер­тие». Была нала­жена связь с Циол­ков­ским, обещав­шим свои мате­ри­алы в следу­ю­щие номера журнала, кото­рым так и не было суждено увидеть свет. Ибо даже в лучших своих сторо­нах мани­фе­сты, призывы и стихи биокос­ми­стов явля­лись иллю­стра­цией этакого аван­тю­ри­сти­че­ски-лихого наскока на буду­щее, дерз­кой попытки одним воле­вым усилием и горе­нием нетер­пе­ли­вого сердца преоб­ра­зить людей и мир. И в этом они были знаме­нием времени.

Можно гово­рить о целом после­ре­во­лю­ци­он­ном косми­че­ское направ­ле­ние чувств и умов, кото­рое наибо­лее взвол­но­ванно и утопи­че­ски-дерз­но­венно выра­жала поэзия. В ней в это время настой­чиво звучали ещё неслы­хан­ные ранее темы всеоб­щего труда, ради­каль­ного преоб­ра­зо­ва­ния мира и природы, борьбы со смер­тью, овла­де­ния космо­сом. Рево­лю­ци­он­ная эпоха — в стихах и статьях многих проле­тар­ских, да и не только проле­тар­ских, поэтов, от В. Кирил­лова и М. Гера­си­мова до А. Гастева и И. Филип­ченко, от «Ладо­мира» В. Хлеб­ни­кова до неболь­ших поэм С. Есенина 1917–1919 годов, таких как «Инония», — воспри­ни­ма­ется как не просто обыч­ная соци­аль­ная рево­лю­ция, а гран­ди­оз­ный ката­клизм, начало «онто­ло­ги­че­ского» пере­во­рота, призван­ного пере­со­здать не только обще­ство, но и Землю (господ­ство над стихи­ями, превра­ще­ние самой планеты в управ­ля­е­мый косми­че­ский корабль) и жизнь чело­века в его нату­рально-природ­ной основе.

Подоб­ное направ­ле­ние поис­ков — яркая черта эпохи. Извест­ный исто­рик марк­сист­ской ориен­та­ции Н.А. Рожков в книге «Смысл и красота жизни» (Пг.; М., 1923 год) писал о своей уверен­но­сти, что «в отда­лен­ном буду­щем для чело­ве­че­ства откры­ва­ется возмож­ность всемо­гу­ще­ства в полном смысле этого слова, вплоть до обще­ния с другими мирами, бессмер­тия, воскре­ше­ния тех, кто жил прежде, и даже созда­ния новых планет и планет­ных систем». (Кстати, свои взгляды на физи­че­ское бессмер­тие, пони­ма­е­мое им мате­ри­а­ли­сти­че­ски. Рожков изло­жил ещё в работе 1911 года «Основы науч­ной фило­со­фии».)

Одна из наибо­лее серьёз­ных ветвей космизма в 1920-е годы была пред­став­лена после­до­ва­те­лями учения Фёдо­рова Нико­лаем Сетниц­ким, Алек­сан­дром Горским, Вале­рья­ном Мура­вьё­вым, углуб­ляв­шими насле­дие учителя в новом науч­ном и куль­тур­ном контек­сте. К ним принад­ле­жал поэт и фило­соф Иона Брих­ни­чев, в эти годы секре­тарь Централь­ной комис­сии помощи голо­да­ю­щим (Помгол), кото­рый в своих рабо­чих докла­дах выска­зы­вал Фёдо­ров­ский подход к реше­нию «продо­воль­ствен­ного вопроса». Фило­соф В.Н. Мура­вьёв вводил взгляды автора «Фило­со­фии общего дела» на труд в теоре­ти­че­ские поиски суще­ство­вав­шего в те годы Централь­ного инсти­тута труда. В книге «Овла­де­ние време­нем» (М., 1924 год), отправ­ля­ясь от новых дости­же­ний в биоло­гии, меди­цине, а также физике и мате­ма­тике (теория отно­си­тель­но­сти, теория множеств), он стре­мится к обос­но­ва­нию идей косми­че­ской экспан­сии, преодо­ле­ния смерти и возвра­ще­ния к жизни погиб­ших.

Вклад Мура­вьёва в активно-эволю­ци­он­ную мысль связан прежде всего с ориги­наль­ной поста­нов­кой вечной фило­соф­ской проблемы времени. Всплеск инте­реса к данной проблеме в нашем веке проявился в самом широ­ком разво­роте: физи­че­ском, биоло­ги­че­ском, фило­соф­ском — доста­точно назвать имена Эйнштейна, Вернад­ского или Берг­сона. Свой подход Мура­вьёв обос­но­вы­вал ещё одной извест­ной теорией, на этот раз мате­ма­ти­че­ской, — теорией множеств Георга Кантора. Все в мире, рассуж­дает автор «Овла­де­ния време­нем», есть та или иная сово­куп­ность множе­ствен­но­стей, каждая из кото­рых — тоже своя множе­ствен­ность элемен­тов. Время для нас по суще­ству лишь пока­за­тель меня­ю­ще­гося поло­же­ния этих множеств, пока­за­тель движе­ния, изме­не­ния, смены вещей. Время счита­ется необ­ра­ти­мым, но если научиться возоб­нов­лять ту комби­на­цию элемен­тов вещи, кото­рая была до её изме­не­ния или исчез­но­ве­ния (а ведь это изме­не­ние и зафик­си­ро­вано для нас как опре­де­лен­ное «время»), то, «воскре­сив» вещь, мы тем самым сумеем преодо­леть необ­ра­ти­мость времени, управ­лять им.

Впро­чем, в куль­туре в широ­ком её смысле — от искус­ства до произ­вод­ства — чело­век посто­янно осуществ­ляет «воскре­ше­ние» вещей и процес­сов. Куль­тура — это и есть непре­рыв­ная, из поко­ле­ния в поко­ле­ние пере­дача опре­де­лен­ных «формул» и рецеп­тов, по кото­рым люди оказы­ва­ются способ­ными возоб­нов­лять вещи — все что хотите, от стула до машины, от стихо­сло­же­ния до управ­ля­е­мых физи­че­ских и хими­че­ских реак­ций. С этой точки зрения куль­тура — прежде всего деятель­ность времяоб­ра­зу­ю­щая. Но её время особое: «внут­рен­нее», «орга­ни­зо­ван­ное, созна­тельно твори­мое», подвласт­ное чело­веку, пусть только в извест­ных пока преде­лах. Оно проти­во­стоит времени «внеш­нему», «всеуно­ся­щей реке Герак­лита», её закону роко­вой неиз­беж­но­сти разру­ше­ния и смерти. Речь в книге Мура­вьёва по суще­ству идет о том, чтобы первое «внут­рен­нее», куль­тур­ное время макси­мально расши­рить, выве­сти его из преде­лов симво­ли­че­ски-худо­же­ствен­ной или произ­вод­ствен­ной деятель­но­сти, начав овла­де­вать реаль­ным, биоло­ги­че­ским време­нем — от омола­жи­ва­ния чело­ве­че­ского орга­низма (что для нас есть наибо­лее нагляд­ная победа над неумо­лимо необ­ра­ти­мым време­нем инди­ви­ду­аль­ной жизни) до восста­нов­ле­ния бывших «комби­на­ций» ушед­ших в смерть созна­тель­ных, чувству­ю­щих существ, т. е. их воскре­ше­ния.

Мура­вьёв делит всю куль­туру на два типа: симво­ли­че­скую и реаль­ную. В первую входят все искус­ства, те, что, по Фёдо­рову, мнимо «воскре­шают» исчез­нув­шее, оста­нав­ли­вают время в узких преде­лах идеально суще­ству­ю­щей эсте­ти­че­ской вещи, а также теоре­ти­че­ские науки, знание в целом, выра­ба­ты­ва­ю­щие проекты и символы для возмож­ного действия. Во вторую — те роды деятель­но­сти, кото­рые не симво­ли­че­ски, а реально изме­няют мир: гене­тика — её автор пони­мает как область «сози­да­ния жизни или сотво­ре­ния новых живых существ или воскре­ше­ния старых»; поли­тика и этика — они регу­ли­руют отно­ше­ния между людьми в обще­ствен­ном и личном плане; и произ­вод­ство, зани­ма­ю­ще­еся преоб­ра­зо­ва­нием мате­ри­аль­ной стороны окру­жа­ю­щего. Однако ни симво­ли­че­ская, ни реаль­ная куль­тура по-насто­я­щему ещё не овла­де­вают време­нем жизни, рабо­тают враз­брод, стихийно и не столько на «время­пре­одо­ле­ние», сколько на «время­пре­про­вож­де­ние». «Куль­тура эта поэтому пребы­вает в виде пролога, кото­рый не развер­ты­ва­ется в насто­я­щее действие». Таким действием для Мура­вьёва явля­ется Фёдо­ров­ское «общее дело»: это и регу­ля­ция разру­ши­тель­ных стихий, и овла­де­ние силами земного тяго­те­ния, и превра­ще­ние Земли в «послуш­ный косми­че­ский корабль» («Люди овла­деют не только Землею, но всею Солнеч­ною систе­мою, станут факто­рами косми­че­ского преоб­ра­зо­ва­ния»), и транс­фор­ма­ция симво­ли­че­ского искус­ства в синтезе с наукой в теур­ги­че­ское, в твор­че­ство новых жизнен­ных форм, и преоб­ра­жен­ное восста­нов­ле­ние бывших и исчез­нув­ших («Гене­тика превра­ща­ется в анаста­тику, искус­ство рождать в искус­ство воскре­шать»).

Путь к овла­де­нию време­нем Мура­вьёв видит в «орга­ни­за­ции множе­ствен­но­сти, через коллек­тив­ное дело». У Фёдо­рова в субъ­екте «общего дела» в пределе должны быть все, а в объекте — всё. Мура­вьёв обос­но­вы­вает эту необ­хо­ди­мость так: каждый элемент любого множе­ства сопря­жен с сово­куп­но­стью других множеств и в конеч­ном итоге со всем универ­су­мом; это и пред­опре­де­ляет для успеха воскре­си­тель­ного, время­пре­одо­ле­ва­ю­щего действия его вселен­ский, косми­че­ский харак­тер. Но состо­яться это действие не может сразу тотально и всео­хватно, это было бы во всех смыс­лах безна­деж­ной утопией. Основ­ная такти­че­ская идея Мура­вьёва — посте­пен­ность, после­до­ва­тель­ное расши­ре­ние «остров­ков» власти чело­века над време­нем, от самых малых до все более обшир­ных. Это каса­ется не только сфер регу­ли­ру­ю­щего воздей­ствия на мир, но и объема чело­ве­че­ских групп, участ­ву­ю­щих в этом деле. К космосу и бессмер­тию личность растет через иерар­хию «все более широ­ких множеств или коллек­ти­вов», стре­мя­щихся в идеале к собор­ному всече­ло­ве­че­скому един­ству, где и осуще­ствится чаемый синтез «личност­но­сти и вселен­ско­сти». Правда, следуя за Фёдо­ро­вым в его задаче преодо­ле­ния на всех уров­нях бытия розни и нерод­ствен­но­сти, как пред­на­чал хаоса и смерти, Мура­вьёв изредка подда­ется, в отли­чие от учителя, смуще­ниям и вихрям своей рево­лю­ци­он­ной эпохи: в его книгу неожи­данно зале­тают жест­кие акценты, скажем угрозы принуж­де­ния тем груп­пам и даже наро­дам, кото­рые отка­жутся от участия в общем деле. Увы, не он один отда­вал дань соблаз­нам благого наси­лия над «нера­зум­ными» или даже селек­тив­ным моти­вам — вспом­ним Сухово-Кобы­лина или Циол­ков­ского. Но всегда это был явно нанос­ной, вред­ный балласт их мысли, не совме­сти­мый с её общим пафо­сом.

У Мура­вьёва, как у всех косми­че­ских мысли­те­лей, чело­ве­че­ский разум, созна­ю­щий внут­рен­нее стрем­ле­ние эволю­ции «от беска­че­ствен­но­сти или низко­ка­че­ствен­но­сти к улуч­ше­нию», призван стать основ­ным орудием даль­ней­шего восхож­де­ния бытия на все более высо­кую, более духов­ную ступень, когда стихийно теку­щее время сменится управ­ля­е­мым, выйдет в вечность или, как он её назы­вает, «всевре­мен­ность». Инте­ресны при этом заме­ча­ния автора о типе воздей­ствия созна­ния на мир; мысли­тель считает его не столько меха­ни­че­ским или физи­че­ским, сколько хими­че­ским, напо­до­бие фермента или энзима: доста­точно дать некий ката­ли­ти­че­ский толчок преоб­ра­зо­ва­нию, и далее реак­ция, «пере­груп­пи­ровка» идут уже в самом объекте или системе их силами и энер­ги­ями. Побеж­да­ю­щее время чело­ве­че­ство стано­вится хозя­и­ном не только собствен­ной жизни, дела­ясь в каждом инди­виде все больше «причи­ной самого себя», но и природы и космоса, уста­нав­ли­вая такой тип нового брат­ского управ­ле­ния собой и миром, кото­рый Мура­вьёв назы­вает «космо­кра­тией».


Читайте также наш мате­риал «Распад атома как распад эпохи»

Поделиться