«Пусть устраивают самоубийства». Нравы губернской тюрьмы начала XX века

Исто­рии об усло­виях тюрем­ного заклю­че­ния в Россий­ской импе­рии нередко стано­вятся пред­ме­том спеку­ля­ций и мифо­ло­ги­за­ции: одна сторона будет обоб­щать их, выстав­ляя доре­во­лю­ци­он­ную Россию варвар­ским неци­ви­ли­зо­ван­ным госу­дар­ством, другая, отме­чая далеко не самые жесто­кие усло­вия содер­жа­ния в тюрь­мах и на каторге, отыг­ра­ется на контра­сте «а в другой стране / в другое время было хуже».

Любое обоб­ще­ние будет стра­дать тем, что не учтёт те или иные инди­ви­ду­аль­ные случаи. VATNIKSTAN, не в первый раз обра­ща­ясь к теме доре­во­лю­ци­он­ных тюрем, публи­кует воспо­ми­на­ния неиз­вест­ного лица «Нравы Сара­тов­ской губерн­ской тюрьмы», в кото­рых описы­ва­ются впечат­ле­ния автора от увиден­ного им во второй поло­вине 1914 — первой поло­вине 1915 годов. Явля­ется ли подоб­ная ситу­а­ция типич­ной для провин­ци­аль­ной тюрьмы начала XX века или же нет, может пока­зать только срав­ни­тель­ное иссле­до­ва­ние.

К публи­ка­ции прило­жены фото­гра­фии россий­ских тюрем начала XX века.


Всё, описан­ное ниже, отно­сится к выше­ука­зан­ному пери­оду, за исклю­че­нием двух случаев сума­сше­ствия и поку­ше­ния на само­убий­ство, имев­ших место в два преды­ду­щие года.

Адми­ни­стра­ция Сара­тов­ской тюрьмы гордится стро­гим и после­до­ва­тель­ным прове­де­нием в жизнь арестан­тов прин­ципа, поло­жен­ного в основу тюрем­ного режима. Прин­цип этот — полней­шее обез­ли­че­ние заклю­чён­ных. Дове­де­ние арестанта до такого состо­я­ния, когда он совер­шенно пере­стаёт осозна­вать себя чело­ве­ком, теряет вовсе не только чувство элемен­тар­ного чело­ве­че­ского досто­ин­ства, но утра­чи­вает и всякую способ­ность к прояв­ле­нию воли — вот идеал мест­ных тюрем­ных властей в лице Началь­ника Степа­нова, Стар­шего Помощ­ника Логи­нова и Помощ­ника по женскому отде­ле­нию Бара. И надо им отдать спра­вед­ли­вость: они идут к наме­чен­ной цели твёрдо и не оста­нав­ли­ва­ются в выборе средств к её дости­же­нию.

Иркут­ский тюрем­ный замок

Препят­ствия на пути устра­ня­ются без промед­ле­ния. Первое препят­ствие — появ­ле­ние в составе самой адми­ни­стра­ции лиц непод­хо­дя­щих, могу­щих нару­шить един­ство; такие люди устра­ня­ются сразу или выдав­ли­ва­ются посте­пенно, смотря по обсто­я­тель­ствам.

Более посто­ян­ные препят­ствия коре­нятся среди тех, ради кого создана система — среди заклю­чён­ных. И между ними могут быть выде­лены лица и группы (разряды), легче или труд­нее подда­ю­щи­еся воздей­ствию системы; на вторых и обра­ща­ется глав­ное внима­ние. Уголов­ные женщины — элемент наибо­лее покор­ный, и потому они менее удоста­и­ва­ются внима­ния властей. Уголов­ные мужчины зани­мают сред­нее место. А самый трудно подда­ю­щийся обра­ботке элемент — это поли­ти­че­ские. Поэтому-то с момента прибы­тия в тюрьму каждого нового поли­ти­че­ского все пред­ста­ви­тели адми­ни­стра­ции насто­ра­жи­ва­ются: не внес бы он диссо­нанса в дух тюрьмы, дух прини­жен­ного рабства и жалкого безво­лия.

Низшие чины, строго выму­штро­ван­ные, как охот­ни­чьи собаки над зверем, почти инстинк­тивно делают стойку и ждут только малей­шего знака началь­ства. И горе тому поли­ти­че­скому, кото­рый не сумеет или не захо­чет успо­ко­ить насто­ро­жив­шихся: начи­на­ется травля, не знаю­щая удержу. Сигнал к ней даётся «стар­шим» одиноч­ного корпуса, где обычно поме­ща­ются поли­ти­че­ские. Его распо­ря­же­ние санк­ци­о­ни­ру­ется Началь­ни­ком. На женском отде­ле­нии не менее энер­гично орудует свой «стар­ший» Васи­лий Петро­вич и, одина­ково послуш­ный и ему и началь­нику, Бар. Но душой и вдох­но­ви­те­лем всего явля­ется Логи­нов, правая рука началь­ника, стре­мя­щийся к заня­тию этой долж­но­сти и рабо­та­ю­щий с искус­ством и усер­дием, достой­ным лучшей участи.

Спасе­ния ждать неот­куда: письма подвер­га­ются стро­жай­шей двой­ной (тюрем­ной и жандарм­ской) цензуре. На свида­ниях (десять, а то и пять минут) за каждым Вашим словом и жестом следят четыре, а то и больше, зоркие глаза. И свида­ния, и право пере­писки могут быть отняты по малей­шему поводу, това­рищ проку­рора в случае жалобы «юриди­че­скими» осно­ва­ни­ями оправ­ды­вает меры адми­ни­стра­ции; так, когда поли­ти­че­ские заклю­чён­ные заявили протест против пере­оде­ва­ния их в арестант­ское платье, то он нашел действия властей совер­шенно правиль­ными; врач тюрем­ный, он же Сара­тов­ский врачеб­ный инспек­тор, личность недо­стой­ная звания врача, кото­рому гораздо более подхо­дя­щее наиме­но­ва­ние тюрем­щик, в этой тюрьме суще­ствует только для ухуд­ше­ния участи заклю­чён­ных, ибо на офици­аль­ных осви­де­тель­ство­ва­ниях признает боль­ных здоро­выми, почти без осмотра, если это соот­вет­ствует видам властей, а в случае чего может найти и несу­ще­ству­ю­щую болезнь, объяс­ня­ю­щую «капризы» арестанта, напри­мер, невра­сте­нию, исте­рию и пр.; что же каса­ется лече­ния арестан­тов… то он его всецело предо­став­ляет фельд­ше­рам, сам нико­гда не находя на это времени, даже в серьёз­ных случаях; фельд­шера же имеют стро­гую инструк­цию: только выдача лекарств и больше ничего; и вот сода и касторка лечат боль­ных от послед­ствий неудо­вле­тво­ри­тель­ного пита­ния, хина и сали­цилка — от послед­ствий холода и сыро­сти в каме­рах.

Чины Архан­гель­ской тюрьмы. Фото­гра­фия 1910 года

Не имея легаль­ных путей защиты, заклю­чён­ные лишены и неле­галь­ных; спосо­бов сноше­ния с волей вовсе нет; дости­га­ется это путём шпио­нажа, широко поощ­ря­е­мого и среди чинов адми­ни­стра­ции, доно­ся­щих друг на друга ради повы­ше­ния, и среди уголов­ных, ради угожде­ния надзи­ра­телю. По той же причине нет вовсе возмож­но­сти сноше­ния с това­ри­щами, что особенно тяжело действует на людей с недо­ста­точно силь­ной волей. Уголов­ных в тюрьме много больше, чем поли­ти­че­ских, и их камеры служат вели­ко­леп­ной прослой­кой для идеаль­ной изоля­ции поли­ти­че­ских.

В прак­тике боль­шин­ства наших тюрем есть обычай, очень неудоб­ный для ревност­ных сторон­ни­ков прин­ципа уничто­же­ния в арестанте чувства чело­ве­че­ского досто­ин­ства, во что бы то ни стало, обычай этот — неко­то­рое отгра­ни­че­ние поли­ти­че­ских от уголов­ных в смысле избав­ле­ния первых от наибо­лее унизи­тель­ных формаль­но­стей тюрем­ного устава. Началь­ник С[аратов]ской тюрьмы Степа­нов и его достой­ные сподвиж­ники, Логи­нов и Бар, одним из основ­ных усло­вий тюрем­ного режима поста­вили полное урав­не­ние в этом отно­ше­нии поли­ти­че­ских с уголов­ными, за весьма немно­гими исклю­че­ни­ями лиц, почему-либо имею­щих хоро­шую возмож­ность защиты (по обще­ствен­ному поло­же­нию своему). Верные общему нашей адми­ни­стра­ции обык­но­ве­нию действо­вать не прямо, а с подход­цем, они ввели в тюрем­ный обиход такое поло­же­ние: адми­ни­стра­тив­ный поли­ти­че­ский не есть поли­ти­че­ский, это просто адми­ни­стра­тив­ный, т.е. обще­уго­лов­ный. Под эту же кате­го­рию они не смуща­ясь подво­дят всех поли­ти­че­ских, кто не явля­ется «крепост­ни­ком», т.е. отбы­ва­ю­щим срок заклю­че­ния в крепо­сти по приго­вору суда.

Подве­де­ние поли­ти­че­ских под обще­уго­лов­ный режим даёт себя чувство­вать очень серьёзно: они подвер­га­ются ряду униже­ний, а в случае проте­ста ряду взыс­ка­ний. В указан­ный в начале статьи период времени ряд поли­ти­че­ских след­ствен­ных, нахо­див­шихся в веде­нии С[аратовского] жандарм­ского [у]правления подверг­нут следу­ю­щему обще­уго­лов­ному режиму: обра­ще­ние на ты, обяза­тель­ность выкри­ки­ва­ния: «Здра­вия желаю, Ваше Благо­ро­дие, или Госпо­дин Стар­ший», арестант­ская формен­ная одежда.

Туль­ский тюрем­ный замок, группа арестан­тов на прину­ди­тель­ных рабо­тах под надзо­ром тюрем­ного надзи­ра­теля. Фото­гра­фия 1902 года

Кроме обра­ще­ния на ты, они же подвер­га­лись без всякого повода оскор­би­тель­ной ругани со стороны надзи­ра­те­лей, дело в том, что употреб­ле­ние адми­ни­стра­цией по адресу заклю­чён­ных безоб­раз­ных нецен­зур­ных руга­тельств явля­ется одной из принад­леж­но­стей обще­уго­лов­ного режима С[аратов]ской тюрьмы, причём эта площад­ная ругань не всегда явля­ется отве­том на какую-либо провин­ность: надзи­ра­тели во время «опра­вок» систе­ма­ти­че­ски осыпают заклю­чён­ных безоб­раз­ными эпите­тами, просто ради собствен­ного удоволь­ствия, иногда даже произ­но­сят их спокой­ным тоном: «Иванов, отправ­ляйсь, да смотри …(безоб­раз­ная ругань) не расплёс­ки­вай воду» и так далее в этом роде.

Кстати об «оправ­ках»: в С[аратов]ской тюрьме прове­дена недавно кана­ли­за­ция, но она отра­зи­лась на арестан­тах только возник­но­ве­нием целого ряда процес­сов, с соот­вет­ству­ю­щими нака­за­ни­ями, о нахож­де­нии в параше кусочка бумажки, комочка капу­сты из щей, прядки волос и тому подоб­ных пред­ме­тов, будто бы могу­щих засо­рить трубы. Поль­зо­ваться же клозе­том или водо­про­во­дом заклю­чён­ным не прихо­дится. В каме­рах ни того, ни другого нет (излиш­няя роскошь!) два раза в сутки, не более, заклю­чён­ные выпус­ка­ются по очереди в убор­ные, но малей­шее, на 1–2 минуты, задер­жа­ние там вызы­вает раздра­жён­ную ругань со стороны наблю­да­ю­щих надзи­ра­те­лей. Поэтому арестанты моются кипя­чё­ной водой из чайника и поль­зу­ются пара­шами, кото­рые выли­вают в клозет.

Параши, конечно, распро­стра­няют злово­ние. Чтобы при откры­тии камер изба­вить адми­ни­стра­цию от непри­ят­ных обоня­тель­ных ощуще­ний, напи­сан­ными прави­лами тюрьмы строго воспре­ща­ется поль­зо­ваться пара­шами с шести утра до семи вечера, т.е. между утрен­ней и вечер­ней повер­кой. Те, желу­док кото­рых не подчи­нился правилу, для первого раза остав­ля­ются без обеда. Параши каждую отправку тщательно обыс­ки­ва­ются особой палкой с крюч­ком и «преступ­ле­ние никак не может остаться не обна­ру­жен­ным». Благо­даря налич­но­сти параш, воздух в тюрьме отвра­ти­тель­ный, особенно в часы опра­вок, во время кото­рых приступы рвоты у заклю­чён­ных, особенно у женщин, не редкость, ведь злово­ние из кори­до­ров и убор­ных в особые отвер­стия прохо­дит в камеры.

Самар­ская губерн­ская тюрьма

Прогулка продол­жа­ется минут 15, а то и меньше, причём в дни свида­ний, бань, пере­дач и выписки её вовсе не бывает, даже для тех, у кого нет свида­ний; боль­шин­ство след­ствен­ных и не имею­щих в городе близ­ких родствен­ни­ков и пере­дач — все поли­ти­че­ские, в том числе и злопо­луч­ные адми­ни­стра­тив­ные. Весной 1915 года прогу­лок не было во все дни отте­пели, между прочим две с лишним недели подряд на Страст­ной, Святой и Фоми­ной, причина офици­аль­ная — на прогу­лоч­ном дворе мокро, а действи­тель­ная причина — надзи­ра­тели по случаю празд­ника решили изба­вить себя от лишней возни.

На Рожде­ство и позже никто из адми­ни­стра­ции не мог приняться очень долго за состав­ле­ние годо­вого отчёта по хозяй­ствен­ной части, и поэтому заклю­чён­ные шесть недель сидели без выписки, не имею­щие пере­дач буквально голо­дали — казен­ный паёк состоит из очень сквер­ного арестант­ского хлеба, порции сухой, часто холод­ной и приго­ре­лой пшён­ной каши и супа или щей из протух­шей капу­сты, то и другое совер­шенно пустое, без мяса и жидкое, как вода, на ужин выда­ва­лась жидень­кая кашица, вернее, похлёбка, из той же пшён­ной крупы, един­ственно употреб­ляв­шейся в тюрьме. Обычно выписка бывает прибли­зи­тельно два раза в месяц, далеко не акку­ратно, в летний жар прови­зия в каме­рах портится в два дня.

Нельзя не сказать и ещё об одном стра­да­нии заклю­чён­ных того же порядка — это холод и сырость. В ряде камер темпе­ра­тура даже в совсем неболь­шие морозы спус­ка­лась ниже 9, а то и 8 С°., так было в женской боль­нице, где лежали родиль­ницы с груд­ными младен­цами. В общей палате этого отде­ле­ния вслед­ствие сыро­сти вода капала с потолка, а топили здесь так: не больше восьми полен раз в сутки в печь, согре­ва­ю­щую боль­шую палату; жалобы боль­ных не приво­дили ни к чему.

Внут­рен­ний кори­дор Минского тюрем­ного замка

Тяжё­лое мораль­ное состо­я­ние заклю­чён­ных, особенно поли­ти­че­ских, усугуб­ля­лось боль­шой нуждой в книгах, очень ничтож­ная по разме­рам тюрем­ная библио­тека состоит из книг духов­ного содер­жа­ния «для народа» и из «белле­три­стики» или, вернее, старых разроз­нен­ных, растрё­пан­ных журна­лов и несколь­ких книжек русских писа­те­лей с вырван­ными листами. Доставка книг с воли была обстав­лена массой труд­но­стей, приме­ня­лась двой­ная цензура, жандарм­ская и тюрем­ная, и в резуль­тате в тюрьму попа­дали не менее чем после месяч­ного стран­ствия только белле­три­стика и учеб­ники. Да и эти книги попа­дали только к тем, у кого родствен­ники обла­дали доста­точ­ной энер­гией и настой­чи­во­стью.

Ужас­ной вещью были обыски, произ­во­див­ши­еся довольно-таки часто и систе­ма­ти­че­ски: толпа надзи­ра­те­лей во главе со стар­шим ввали­ва­ется в камеру поли­ти­че­ского, по команде он разде­ва­ется донага и так стоит, руки по швам, пока началь­ство осмат­ри­вает его камеру, одежду и его самого всего вплоть до рта, куда один из надзи­ра­те­лей засо­вы­вает пальцы. На женском отде­ле­нии, в том числе и в боль­нице, стар­ший пере­во­ра­чи­вал собствен­но­ручно постели уголов­ных женщин и поли­ти­че­ских катор­жа­нок, сопро­вож­дая свою работу соот­вет­ствен­ной руга­нью, окри­ками, толч­ками и пинками. Обыски у женщин сопро­вож­да­лись всегда исте­ри­че­ским плачем и рыда­ни­ями.

Стоит сказать ещё об одной харак­тер­ной черте тюрем­ного режима: заклю­чён­ным строго запре­ща­лось иметь в камере иной раз самые необ­хо­ди­мые вещи. Чтобы полу­чить зубную щётку, нужно было усиленно хлопо­тать через родных в тече­ние несколь­ких недель, то же с каждым лишним носо­вым плат­ком, кото­рых пола­га­лось один на 10 дней. Заня­тие для женщин руко­де­лием было страшно затруд­нено тем, что не разре­ша­лось ни под каким видом иметь ножницы, какой бы то ни было крючок и т.д. Пись­мен­ные принад­леж­но­сти выда­ва­лись после целого ряда настой­чи­вых хлопот со стороны родных во всех инстан­циях, месяца через два, не раньше, с начала заклю­че­ния.

Туль­ский тюрем­ный замок, тюрем­ный надзи­ра­тель с груп­пой арестан­тов-татар. Фото­гра­фия 1902 года

Таков нормаль­ный уклад арестант­ской жизни в Сара­тов­ской тюрьме. Прак­ти­ко­вав­ши­еся в изоби­лии нака­за­ния делали его непе­ре­но­си­мым даже для самых терпе­ли­вых и вынос­ли­вых. Редкий заклю­чён­ный умуд­рялся проси­деть там свой срок, не побы­вав в карцере. При одиноч­ном корпусе Сара­тов­ской тюрьмы имеется два карцера — тёмный и свет­лый, в обоих страш­ная сырость, холод, ужас­ная грязь. Насе­ко­мые так и кишат в досках нар, клопы не выно­сят карцер­ной обста­новки и не живут там, но зато другие, менее требо­ва­тель­ные, страшно плодо­ви­тые и отвра­ти­тель­ные пара­зиты разве­дены в неве­ро­ят­ных разме­рах, по выходе из карцера в тече­ние очень долгого времени нет возмож­но­сти осво­бо­диться от них. Они не выво­дятся в карце­рах наме­ренно, так гово­рят надзи­ра­тели.

В тёмном карцере устро­ены особые отду­шины наружу, в кото­рые прохо­дит сквоз­ной ветер, само собой разу­ме­ется, что взять с собой в карцер не только одеяло или подушку, но даже бушлат не разре­ша­ется. Пища в карцере — хлеб и вода. По закону нельзя остав­лять арестанта в карцере более семи суток, но на деле правило это сплошь и рядом обхо­дится очень просто: возвра­ща­е­мый утром из карцера к вечеру отправ­ля­ется обратно и начи­нает новый семи­днев­ный срок, повод при жела­нии найти всегда можно. Так один поли­ти­че­ский след­ствен­ный из трёх меся­цев, прове­дён­ных в тюрьме, 56 суток проси­дел в карцере, другой из трёх меся­цев пробыл там 27 суток.

В карцер попа­дают по ничтож­ным пово­дам: на обыске в камере одного рабо­чего поли­ти­че­ского была найдена на окне между рамами старая корочка хлеба, заклю­чён­ный, как и всегда, очень сдер­жанно и вежливо объяс­нил, что он в этой камере всего второй день, и корка, совсем высох­шая, очевидно, оста­лась от его пред­ше­ствен­ника, так оно и было, тем не менее его отпра­вили на трое суток в карцер. Вот ещё случай с уголов­ным: на утрен­ней поверке проис­хо­дит следу­ю­щий разго­вор: Стар­ший: «Ты, шарла­тан этакий, почему ночью бушла­том накры­вался?» Арестант: «Мне, госпо­дин Стар­ший, было очень холодно: камера холод­ная, меня лихо­ра­дит». Стар­ший: «А я вот тебя в карцер спущу для лече­ния». Надзи­ра­тели уводят боль­ного в карцер, по дороге он стонет.

Нижние чины одной из тюрем. Фото­гра­фия 1903 года

По вече­рам до камер первого этажа одиноч­ного корпуса часто доле­тают глухие стоны, сдав­лен­ные крики: то в подваль­ном этаже изби­вают отправ­ля­е­мых в карцер. Поли­ти­че­ского, упомя­ну­того раньше, провед­шего в карцере 56 суток, били жестоко при каждом отправ­ле­нии в карцер. Били кула­ками, топтали сапо­гами, пова­лив на землю. Причи­ной изби­е­ния были проте­сты его против непра­виль­ных действий адми­ни­стра­ции, напри­мер, по прибы­тии в тюрьму он отка­зался надеть арестант­ское платье, его избили и поса­дили в карцер на семь суток, изби­е­нию подверг­лись и его това­рищи, не желав­шие добро­вольно одеть арестант­скую одежду. Изби­тый в карцере поли­ти­че­ский обра­тился с жало­бой к Логи­нову. «Жаль, что меня не было, я бы приба­вил», — отве­тил тот со своей обыч­ной язви­тель­ной усмеш­кой. И заклю­чён­ные боятся жало­ваться: потом бывает еще хуже: мстят за строп­ти­вость.

Вот ещё повод для изби­е­ния и карцера: Логи­нов во время вечер­ней поверки, оста­но­вив­шись у дверей камеры поли­ти­че­ского еврея, делает ядови­тое заме­ча­ние: «Фу, как жидом воняет». Свита хохо­чет. Раздра­жён­ный посто­ян­ными изде­ва­тель­ствами адми­ни­стра­ции над своим «жидов­ством», заклю­чён­ный отве­тил: «А если воняет, так поню­хай». В резуль­тате тяжкие побои и карцер.

Руко­при­клад­ство вообще в боль­шой моде не только на мужском отде­ле­нии, но и на женском, к нему прибе­гают не только надзи­ра­тели, но и помощ­ники. Осенью 1914 года был в женской боль­нице такой случай. Две женщины уголов­ные поссо­ри­лись между собой. Надзи­ра­тель­ница пожа­ло­ва­лась помощ­нику. Изящ­ный фран­то­ва­тый Влади­мир Петро­вич Бар явился в ту же минуту на расправу: выру­гав обеих женщин непе­чат­ными словами, он в заклю­че­ние дал звон­кую поще­чину одной из них и удалился очень доволь­ный благо­по­луч­ным и скорым завер­ше­нием инци­дента. С особен­ным удоволь­ствием били евреев и воен­но­обя­зан­ных иностран­ных поддан­ных, давая тем исход своему патри­о­тизму.

Киев­ская губерн­ская тюрьма

В заклю­че­ние приведу два случая, когда тюрем­ный режим отра­зился на заклю­чён­ных траги­че­ски, оба имели место в женском отде­ле­нии, где режим легче. О подоб­ных же случаях в одиноч­ном корпусе, к сожа­ле­нию, не могу расска­зать, так как не знаю дета­лей, а неточ­но­стей, по понят­ным причи­нам, допус­кать не нахожу возмож­ным.

Поли­ти­че­ская, моло­дая девушка, долго сидела в тюрьме. И долго приду­мы­вала способ покон­чить с собой: верёвки не было, ножа или ножниц тоже, яда тем более. Нако­нец, приду­мала: из толстых казен­ных ниток сплела верёвку. Ночью надзи­ра­тель­ница вынула её из петли. Она была ещё жива, и случай остался в стенах тюрьмы.

Пожи­лая женщина, сель­ская учитель­ница, невинно окле­ве­тан­ная священ­ни­ком, год сидела в одиночке, нако­нец, у неё нача­лись галлю­ци­на­ции. Надзи­ра­тель­ница доло­жила началь­нику. Он только спра­вился: не буйствует ли она, и, полу­чив отри­ца­тель­ный ответ, успо­ко­ился. Остав­лен­ная в своей одиночке боль­ная сошла с ума.

И многое ещё можно бы расска­зать о жизни заклю­чён­ных Сара­тов­ской губерн­ской тюрьмы, но и этого доста­точно.

Выноска.

На вопрос родствен­ника одной из заклю­чён­ных: «Неужели Вы так боитесь само­убийств, что запре­ща­ете даже крючок для вяза­ния», после­до­вал ответ от Степа­нова: «Ну, этого-то мы не боимся, пусть устра­и­вают само­убий­ства, мы за них не отве­чаем. Это дела­ется для ограж­де­ния адми­ни­стра­ции от возмож­но­сти напа­де­ния со стороны арестан­тов».


Доку­мент публи­ку­ется по источ­нику:
ГАРФ (Госу­дар­ствен­ный архив Россий­ской Феде­ра­ции). Ф. 102 (Депар­та­мент поли­ции Мини­стер­ства внут­рен­них дел). Оп. 253. Д. 133.

Читайте также другой мате­риал на эту же тему «Быт „госу­да­ре­вых дачни­ков“ в Шлис­сель­бург­ской крепо­сти».

Поделиться