«Газеты – это первый, черновой срез истории»

Марк Стейнберг, профессор Иллинойского университета, входит в число главных американских исследователей истории России. Научный интерес Стейнберга сконцентрирован на проблематике Великой русской революции. В начале 2018 года на русском была выпущена его последняя монография «Великая русская революция. 1905–1921». Автор продолжает линию социальной истории, ориентированную на изучение жизни обычных людей в прошлом. VATNIKSTAN удалось расспросить Марка Стейнберга о его монографии, причинах интереса к русской истории, научных командировках в Советский Союз и опыте преподавания в американских тюрьмах.

— Почему вы решили заниматься историей России и именно периодом Русской революции? Этот интерес был обусловлен личными причинами?

— Историей России я заинтересовался по разным причинам. Одной из них была политическая атмосфера Холодной войны и Вьетнамской военной кампании США: мне хотелось узнать, что из себя представляет коммунизм, что скрывается за пропагандой и мифами, сформировавшимися с обеих сторон. Кроме того, в 1960–1970-е годы, как и многих других людей на Западе, меня заинтересовал социализм как альтернатива миру жестокости и насилия.

В университете самыми интересными для меня были курсы, связанные с Россией, особенно литература и общественная мысль XIX века. К истории революции я пришёл гораздо позже, после выхода моей первой книги. Я хотел лучше научиться проникать в историю: когда в обществе происходят масштабные кризисы, мы лучше всего можем разглядеть желания людей и то, через что им приходится пройти. Это как раз тот тип истории, который мне наиболее интересен – живая история, история переживаний.

Ну и конечно же, для меня это был весьма личный вопрос, мне было очень интересно узнать своё происхождение. Мои прародители по материнской линии дважды уезжали в Америку из Российской империи: сначала в начале 1900-х (тогда они работали в швейной промышленности в Нью-Йорке, как и многие российские евреи), а затем после поездки, которая задумывалась как семейный визит в 1914 году. Моего дедушку тогда призвали в армию Российской империи до 1917 года, когда они всё-таки смогли покинуть страну через Китай. В Китае они и остались до 1939 года (и там родилась моя мама).

— Насколько в данный момент популярна история России в США? И какие основные периоды интересуют массовую аудиторию и учёных?

— Учитывая отношение средних американцев к истории, самыми распространёнными жанрами научно-популярной литературы являются военная история и биографии политических лидеров. В какой-то степени это можно описать как «историю через драму». Для России огромный интерес в этом плане представляет Вторая мировая – больше сражения, нежели переживания участников – и правители, чьи биографии были в какой-то степени драматичны. Персонально это, конечно, Екатерина Великая, Николай II и Сталин. Учёные двигаются немного в другом направлении (хотя, конечно, есть учёные, которые изучают войну и правителей), они изучают повседневную жизнь людей и занимаются культурной историей.

— В России не очень много переводят работы американских историков. Как вы оцениваете взаимосвязь между российским и американским научным сообществом? Насколько оперативно тексты российских исследователей становятся доступны для американских исследователей?

— Учёные из России и США довольно долго сотрудничали в области изучения истории. В советские времена студенты и учёные часто консультировались с российскими учёными. Когда я писал диссертацию, я проводил исследования в Москве и Ленинграде в 1983–1984 годах. В то время я не только регулярно встречался со своим научным руководителем из МГУ, но и консультировался у многих блестящих советских историков. Я понимал, какие идеологические рамки сдерживали советских учёных, но я при этом восхищался их знаниями, великодушием и честностью.

Эти международные научные отношения крепли и расширялись во времена гласности и особенно после 1991 года. Я сразу же начал принимать участие в совместных конференциях, на которые съезжались учёные из России, Европы и США. Я также участвовал в ряде совместных книжных проектов. Конечно же, наши методы и подходы иногда различались. Например, американским учёным было скорее интересно применять методы так называемой «новой культурной истории» и культурную теорию как таковую, а их российские коллеги, напротив, склонялись к эмпирическому подходу и институциональной истории. Иногда к этому добавлялись ещё и политические разногласия, – к примеру, после 1991 года многие российские историки с огромным рвением принялись обличать преступления коммунизма. Взаимное уважение всегда было на первом месте, что сглаживало наши различия.

Марк Стейнберг с супругой неподалёку от дачи Бориса Пастернака в Переделкино. 1983 год.

А что касается переводов, тут существует целый ряд препятствий. Некоторые из них сугубо экономические: книги должны продаваться (а в США, например, интерес к исторической научной литературе падает). Некоторые причины, напротив, скрываются в идеологии. Речь идёт о чувстве, что определённые аргументы могут быть нежелательными. Конечно же, есть ещё такой момент: большинство российских исследователей читают профильные материалы на английском языке, а их американские коллеги – на русском; поэтому для большинства книг переводы попросту не требуются.

И вот именно поэтому для меня было большой честью, что моя недавняя книга о революции, рассчитанная на широкую аудиторию, была переведена на русский язык. Это вселяет в меня надежду, что «История России» Николаса Рязановского, начатая им в 1960-х и теперь существующая уже в девятой редакции (начиная с седьмой редакции я являюсь постоянным соавтором этого учебника), наконец будет переведена на русский – впервые за её достаточно долгую историю.

Также некоторые книги российских исследователей были переведены на английский, так что теперь я могу давать их студентам. Мне бы хотелось когда-нибудь увидеть больше таких переводов российских авторов, но у издателей всегда встаёт один вопрос: а будут ли они вообще продаваться? Вот вам и экономические препятствия.

— Что на данный момент изучают американские исследователи Великой русской революции?

— Это непростой вопрос. Если вы посмотрите на все англоязычные книги о революции, выпущенные за последние год-два (как раз к столетию Великой Октябрьской революции), то поймёте, что подходы и даже хронология событий в этих книгах существенно отличаются. Какие-то из них описывают лидеров, государство, участников событий, партии. Другие стараются показать идеологии сторон и фокусируются на насилии. В третьих речь будет идти об искусстве и литературе того времени. Ну а какие-то из них вообще исследуют повседневную жизнь, уличную политику и, например, гендерные вопросы. Не существует какого-либо одного единого подхода или интерпретации, которые бы как-то преобладали над остальными. Да и не должно быть.

— Вы участвовали в Гайдаровском форуме. Какие впечатления от этого мероприятия?

— Больше всего меня впечатлили интеллектуальная серьёзность и открытость как самих спикеров, так и аудитории. Это касалось всех мероприятий, на которых я присутствовал, будь то вопросы урбанистики, политики, экономики или истории.

— Вы читали лекции для американских заключённых. Как так получилось? Как бы вы могли описать свой опыт? Что именно интересовало людей в тюрьмах?

— Я преподавал два курса в мужской тюрьме обычного режима. Один был о Русской революции, другой – о сравнительной истории городов, включая Европу, США, Россию и Китай. Такие «заключённые студенты» (их нужно называть именно так) уникальны по многим причинам. У них совершенно разные причины для участия в подобных тюремных образовательных программах (в США таких программ очень много), но я прекрасно видел, что они ценят новые знания и открытия. Они подходили к изучению истории как к способу «прокачать» свой ум и дух, но также и как к чему-то, что имеет важное значение для современного мира и их собственной жизни.

Кроме того, они даже иногда говорили, что один из плюсов посещения таких занятий, как мои, в том, что мы относимся к ним «как к людям». Им не нравились лекции, поэтому я старался их избегать. Вместо лекций мы проводили очень насыщенные три часа по пятничным вечерам, исследуя идеи и жизни того времени, и беря за основу всё, что мои студенты прочитали и написали за неделю. Изучая Русскую революцию, они поняли, что им знакомо всё, что происходило в то время: несправедливость, неравенство, травматические события, связанные с властью и насилием, безумие на улицах городов, эмоциональная цена за унижения, мечты о свободе и новой жизни. Даже несмотря на то, что изучаемые события происходили целый век назад и в далёкой России. Многие заключённые студенты проецируют на учёбу свой тяжёлый жизненный опыт.


— Как часто вы бываете в России? Когда вы приехали в первый раз? В каких архивах и библиотеках предпочитаете работать и как вы оцениваете российские архивы и библиотеки?

— В первый раз я приехал в Россию на девять месяцев в 1983–1984 годах, когда писал свою докторскую диссертацию. С тех пор я часто возвращался для исследований или участия в конференциях – в основном в Москву и Санкт-Петербург. Главным образом я работал в ГАРФ, РГАЛИ, бывшем архиве Партии, городских архивах Санкт-Петербурга и Москвы, а также в библиотеках – Ленинке (РГБ) и Публичке (РНБ). Помимо самих коллекций (в особенности после того, как значительная часть материалов была рассекречена), мне всегда очень нравился профессионализм библиотекарей и историков-работников архивов. Эти люди, которые зачастую остаются недооценёнными и получают неадекватно низкую зарплату, – именно они являются важнейшим и главнейшим активом российских архивов и библиотек.

— В вашей монографии «Великая русская революция. 1905–1921 год» в качестве нижней границы обозреваемого периода обозначается 1905 год. Почему?

— Хронология событий – настоящая идея-фикс для историков. Потому что каждый раз, когда мы делаем выбор, где же именно провести временную черту, мы таким образом интерпретируем и аргументируем историю. Я выбрал 1905 год не в последнюю очередь потому, что я уже очень давно интересовался сложным массивом событий и считаю, что именно тогда произошёл поворотный момент в политической и социальной жизни России, случилась беспрецедентная мобилизация населения, появилась историческая перспектива для реализации новых возможностей и настоящий вызов для всех всех сил, от революционеров до царя. Тогда возникла реальная необходимость решать накопившиеся проблемы.

Выбор 1905 года также означал, что я хочу уделить внимание трудным предвоенным годам, которые, по моему мнению, крайне важны для понимания всех тех решений, что были приняты в 1917 году. Если революция всё же не просто свержение власти, а глубокое социальное преобразование, полное надежд и разочарований, то, я абсолютно убеждён, для того чтобы разобраться во всём этом, нам требуется понять, как сами революционные события 1905 года, произошедшие по всей империи в 1905 году, так и последовавший за ней политический кризис.

— Ваш любимый источник – это газеты. Вы часто опираетесь на «Маленькую газету» и «Газету-копейку». Как вы считаете, насколько старые газеты похожи на современную прессу?

— Да, я считаю, что газеты являются важнейшим источником информации о начале XX века. По крайней мере, до того момента, как они стали подвергаться жёсткой цензуре в 1918 году. Газеты, как уже неоднократно говорили до меня, – это такой первый, черновой срез истории. Ведь в репортажах есть определённая доля мгновенности. А журналисты, которые часто понимали, что живут в историческое время, с перспективы того момента высказывались по большим вопросам, касающимся истории, морали и социальной жизни. А что насчёт нынешних газет?

«Маленькая газета» и «Газета-копейка» называли себя газетами для «маленького человека», простого обывателя. Они описывали всё, через что приходилось пройти обычным людям, и выступали защитниками интересов таких людей. Но ни одну из них нельзя назвать марксистской или даже социалистической. Они представляли популярный, демократический, прогрессивный голос, что в 1917 году было лишь одной из существовавших в то время альтернатив. Однако потом и эту альтернативу заставили замолчать.

Я не вижу её и сейчас, ни в одной из мейнстримовых газет. Хотя, это может быть вызвано тем, что теперь подобная защита интересов происходит в электронном виде. Я бы добавил ещё одно печальное сходство между журналистами 1918 года и их нынешними коллегами в слишком многих странах мира – это физическая угроза их жизни, когда они сообщают о вещах, которые не нравятся людям с большой властью. Но это уже другая история.

— Назовите пять монографий про Великую русскую революцию, которые стоит прочитать, чтобы иметь представление о событии.

— Я возвращался к этому периоду в разных книгах и разными способами: в частности, «Голоса Революции», «Падение дома Романовых», «Пролетарское воображение» и мои самые свежие книги. Но было бы не вежливо рекламировать исключительно свои собственные работы. Поэтому я бы упомянул (с большим почтением, ибо существует огромное количество потрясающих историков и книг) пять наиболее важных авторов, большинство из которых недавно писали о революции. Если, конечно, вы позволите мне назвать вам имена, а не конкретные названия книг: Борис Колоницкий, С.А. Смит, Александр Рабинович, Тсуёши Хасегава, Дональд Ралай.

Поделиться