Усмирение киргизов. Неизвестные мемуары о Туркестанском восстании

В 2016 году в Казах­стане и Кирги­зии отме­чали столе­тие Турке­стан­ского восста­ния — послед­него наци­о­наль­ного конфликта в Россий­ской импе­рии. Различ­ные науч­ные конфе­рен­ции и публи­ка­ции появ­ля­лись также в России. И в совет­ское время, и сего­дня в собы­тиях столет­ней давно­сти часто видят пример наци­о­нально-осво­бо­ди­тель­ной борьбы наро­дов Сред­ней Азии, вызван­ной наци­о­наль­ной поли­ти­кой импе­рии на окра­и­нах.

Мему­ар­ная оценка этих собы­тий довольно скудна — в это время шла Первая миро­вая война, а после грянула рево­лю­ция, и в исто­ри­че­ской памяти с трудом нашлось место доста­точно пери­фе­рий­ным азиат­ским собы­тиям. VATNIKSTAN публи­кует неиз­вест­ные воспо­ми­на­ния пору­чика Стани­слав­ского, напи­сан­ные им в 1927 году в эмигра­ции, в болгар­ском городе Перник.

В этом источ­нике можно найти инте­рес­ный акцент, на кото­рый редко обра­щают внима­ние иссле­до­ва­тели — участие в Турке­стан­ском восста­нии аген­тов спец­служб других госу­дарств. Вторая поло­вина воспо­ми­на­ний содер­жит любо­пыт­ное свиде­тель­ство того, как воен­ное руко­вод­ство пыта­лось сдер­жать распро­стра­не­ние инфор­ма­ции из Турке­стана. Текст напи­сан довольно просто, как будто наме­ренно пред­на­зна­чался для широ­кого чита­теля — тем не менее, в откры­той печати он распро­стра­не­ния не полу­чил.

Карта с обозна­че­нием райо­нов восста­ния. Прило­же­ние к рапорту турке­стан­ского гене­рал-губер­на­тора Алек­сея Куро­пат­кина импе­ра­тору от 22 февраля 1917 года. Ориги­нал хранится в РГВИА

Я хочу расска­зать о восста­нии кирги­зов в 1916 году.

Об этом восста­нии в России знали очень немно­гие, т.к. прави­тель­ством приняты меры к тому, чтобы мест­ность, где было восста­ние, была изоли­ро­вана от прочих частей импе­рии. Эта задача удалась блестяще, и не только массы в России, но даже пред­ста­ви­тели граж­дан­ской и воен­ной власти не знали о проис­хо­дя­щем в Турке­стане. Если бы я не был свиде­те­лем этих собы­тий, то считал бы чудом рассказ о нём.


После ране­ния на Румын­ском фронте я лежал в одном из Киев­ских госпи­та­лей, а затем был назна­чен коман­ди­ром марше­вой роты одного из запас­ных бата­льо­нов в городе Самаре.

В начале сентября 1916 года из штаба Казан­ского воен­ного округа пришла теле­грамма — назна­чить в коман­ди­ровку одного офицера, но не из моло­дых прапор­щи­ков, а побы­вав­шего в боях. Коман­дир запас­ного полка назна­чил меня. Я тотчас же сдал роту другому офицеру и отпра­вился в штаб округа. Из Казани меня отпра­вили в Орен­бург в распо­ря­же­ние какого-то гене­рала. Зачем я был нужен и куда еду — не знал ни я, ни мой коман­дир полка.

В Орен­бурге какой-то гене­рал напра­вил меня в Актю­бинск к началь­нику гарни­зона.


Когда я явился к полков­нику Солей, началь­нику Актю­бин­ского гарни­зона, он сказал:

— Знаете ли Вы цель Вашей коман­ди­ровки?

— Не знаю, госпо­дин полков­ник.

— Вы полу­чите отряд и отпра­ви­тесь усми­рять восстав­ших кирги­зов; восста­ние это орга­ни­зо­вано немец­кими аген­тами, прибыв­шими из Китая. В киргиз­ской массе они нашли благо­дат­ную почву. В 1916 году была объяв­лена частич­ная моби­ли­за­ция кирги­зов. Этим они оста­лись очень недо­вольны…

Пове­ле­ние импе­ра­тора Нико­лая II, кото­рое стало глав­ным пово­дом для восста­ния

С этого, собственно говоря, и нача­лось.


Через два дня после этого разго­вора, прибли­зи­тельно в двадца­тых числах сентября, я высту­пил со своим отря­дом.

У меня была рота пехоты с четырьмя пуле­мё­тами (всего около 300 чело­век) и чело­век 50 каза­ков для связи. Нам дали 50 верблю­дов, на кото­рых нагру­зили воды и консер­вов.

Солдаты шли пешком. Сто двадцать вёрст прошли мы по выжжен­ной солн­цем степи. Все киргиз­ские аулы были брошены. Однако старики были остав­лены для присмотра за скотом. В этих аулах мы достали верблю­дов и поса­дили на них всю свою пехоту. Доста­вали бара­нов и гото­вили жаре­ную бара­нину. Я имел пред­пи­са­ние произ­ве­сти моби­ли­за­цию всех кирги­зов в возрасте от 18 до 36 лет. Это было очень труд­ное дело. Я брал первых попав­шихся кирги­зов, кото­рые по виду были крепки и не достигли преклон­ного возраста.

Продви­га­ясь вперёд, я шёл по компасу (по азимуту), без дороги. Иногда натал­ки­вался на аулы и нано­сил их на карту. Назва­ния этим аулам давал следу­ю­щие: «Аул 25-го сентября», т.е. назы­вал так, каков был день его откры­тия. В аулах я остав­лял по три-четыре казака с ручным пуле­мё­том. Эти казаки должны были служить живой связью с тылом. Неза­видна была участь этих постов: это были обре­чён­ные люди. Киргизы обык­но­венно напа­дали на них и выре­зы­вали их своими кривыми ножами.

В начале октября нас стали беспо­ко­ить киргизы. Они всегда имели наблю­де­ние за нами. Их всад­ники маячили на гори­зонте, вырас­тали внезапно из-за барха­нов (песча­ных холмов) и снова уноси­лись в степь. Иногда эти кучки всад­ни­ков росли, разрас­та­лись и превра­ща­лись в орду из 500–600 всад­ни­ков. Тогда они напа­дали на нас. Мы оста­нав­ли­вали свой кара­ван, верблюды ложи­лись, и пуле­мёт­чики тотчас же откры­вали пуле­мёт­ный огонь, кото­рый, хотя и не прино­сил им вреда, но действо­вал морально. Наша пехота сбива­лась в кучки и ждала прибли­же­ния против­ника, а затем обстре­ли­вала их залпами. Они обык­но­венно разбе­га­лись. Если же кирги­зами руко­во­дили немец­кие инструк­тора и китайцы, тогда у них хватало смело­сти доска­ки­вать на 100 шагов к нам. Выдер­жать губи­тель­ного огня они не могли и тотчас же уноси­лись в степь, бросая своих ране­ных. Мы ране­ных не трогали — и это было ужасно: оста­ваться в пустыне и замёрз­нуть ночью (ночи бывали очень холод­ные) или же умереть от голода.


Мы двига­лись беспре­станно вперёд. Слева и справа шли какие-то отряды, но связи с ними мы не имели. Уже в начале ноября нача­лись морозы и вьюги. Мы отби­рали в аулах волчьи чулки, кото­рые сильно грели ноги, и киргиз­ские шубы.

Двига­лись мы теперь медлен­нее. Иногда снеж­ные бураны застав­ляли нас по целым дням отси­жи­ваться в аулах. Во время таких стоя­нок киргизы делали на нас налёты. В боль­шин­стве случаев мы отби­вали все их попытки, но одна­жды они успели нам напа­ко­стить. Это было в ночь на Рожде­ство. Два дня свиреп­ство­вал буран. Мы сидели в киргиз­ских землян­ках и мёрзли. Киргиз­ские аулы состоят из ряда земля­нок. Землянка же пред­став­ляет из себя яму, покры­тую земля­ной крышей. Наверху отвер­стие, кото­рое служит входом в землянку и выхо­дом для дыма.

Киргизы во время беседы с приста­вом. 1916 год

Кара­у­лов мы ника­ких не выстав­ляли, т.к. была силь­ная пурга и часо­вых могло зане­сти снегом.

Было 12 часов ночи. Пурга стала стихать, и я решил выбраться из землянки, чтобы посмот­реть, что вообще дела­ется, наружу. В одной из земля­нок я услы­шал выстрел. Посмот­рел вокруг — в белом мареве вьюги носятся какие-то тёмные силу­эты. Это были киргизы. Я тотчас же поднял тревогу и вскоре весь отряд был на ногах. Откры­лась стрельба, и киргизы бежали. Я насчи­тал 18 чело­век заре­зан­ных солдат; впослед­ствии выяс­ни­лось, что около 30 чело­век были ранены киргиз­скими ножами. Они выско­чили разде­тыми из земля­нок и замерзли, т.к. была силь­ная вьюга и найти землянки им не удалось. В неко­то­рых землян­ках я нахо­дил по десять трупов. Здесь были и русские, и киргизы. Кирги­зов было убито чело­век 20–25.

Обду­мав всё хорошо и рассмот­рев карту, я решил двинуться в погоню за кирги­зами. Верстах в десяти был аул, и я был уверен, что они нахо­дятся в этом ауле. Я привык уже к киргиз­ским нравам и знал, что после удач­ного налета они далеко не уходят и дозо­ров не выстав­ляют. Часа в четыре ночи вьюга стихла настолько, что можно было двигаться. Взяв с собой 60 чело­век волон­тё­ров, мы двину­лись в путь. Через два часа мы были в ауле. Действи­тельно, пред­по­ло­же­ния мои оправ­да­лись. Киргизы были в ауле и притом пьяны. Мы бросили бомбы в землянки, где они спали. Чело­век двадцать нам удалось захва­тить в плен, в том числе и двух немец­ких инструк­то­ров. Кирги­зов мы тотчас же расстре­ляли, а немцев взяли с собой. Киргизы плакали, просили о пощаде и цело­вали нам ноги, но мои солдаты были безжа­лостны. Возвра­тив­шись к стоянке, я тотчас же принялся допра­ши­вать плен­ных немцев. Они хотели выдать себя за кирги­зов, но это было нелепо. Немец­кую физио­но­мию от киргиз­ской очень легко отли­чить. Когда немцы увидели, что это не удалось им, они созна­лись в своей наци­о­наль­но­сти, но утвер­ждали, что они просто аван­тю­ри­сты и иска­тели приклю­че­ний. Конечно, это была сущая ложь. Их воен­ная выправка служила лучшим дока­за­тель­ством их лжи. Несо­мненно, они были офице­рами герман­ской армии. Под конвоем десяти каза­ков я отпра­вил их в Актю­бинск.


Мы двига­лись к излу­чине реки Аму-Дарьи. Туда должны были сойтись все отряды — по ради­у­сам к центру. Киргизы шли к Аму-Дарье, чтобы потом пере­пра­виться через реку и уйти в Китай. Дело в том, что китай­ская граница очень плохо охра­ня­лась как нами, так и китай­цами, и русские киргизы свободно могли уйти в Китай, а китай­ские киргизы — в Россию. Они не знали того, что от китай­ской границы они уже отре­заны отря­дом забай­каль­ских каза­ков и сарт­ской конни­цей. Сарты нена­ви­дели кирги­зов и с радо­стью приняли участие в подав­ле­нии этого восста­ния. Им только дали оружие — кони у них были свои.

Старик сарт. Фото­гра­фия Сергея Проску­дина-Горского. 1907 год
Сартами назы­ва­лось, как правило, осед­лое насе­ле­ние ряда обла­стей Сред­ней Азии.

Мы всё время двига­лись вперёд, и киргизы отсту­пали без боя. Нале­тали иногда на нас, но мы их легко отби­вали. Потери у нас были неболь­шие — несколько чело­век ране­ных, кото­рых мы везли на верблю­дах. Морозы дохо­дили до 40 граду­сов, но все мы тепло были одеты, в киргиз­ских шубах.

Иногда нас в пути засти­гал буран, и тогда прихо­ди­лось обра­щаться к помощи карты и компаса. Мы шли по азимуту и поэтому не боялись сбиться с дороги. На един­ствен­ных санях была устро­ена будка, в кото­рой я разво­ра­чи­вал карты и при свете элек­три­че­ского карман­ного фона­рика опре­де­лял азимут и направ­ле­ние.

Хлеба у нас не было — вместо него галеты и сухари. Вместо воды служил снег.

Так шли мы до 17 января.


Уже 16 января наши отряды, двигав­ши­еся по ради­у­сам к центру, уста­но­вили связь между собой. 17 января подо­шли к излу­чине Аму-Дарьи. Киргизы спря­та­лись в камы­шах, кото­рые тяну­лись на 10–12 вёрст в длину и вёрст на пять в ширину. Камыши были по пять–шесть аршин высоты.

Разведка, выслан­ная нами, уста­но­вила, что кирги­зов в камы­шах очень много — не менее 40 000 чело­век. Везде ими были протоп­таны тропинки. На опушке камы­шей они выстав­ляли свои кара­улы и нам чрез­вы­чайно трудно было прибли­зиться к ним. По ночам из камы­шей слыша­лось ржанье лоша­дей. Перед камы­шами было брошено несколько киби­ток.

Два дня мы просто­яли на виду у против­ника. Ночью казаки захва­тили трёх немцев, кото­рые пыта­лись пробраться через наши посты вглубь степи. Все они были в киргиз­ских костю­мах. Один из немцев успел застре­литься; два другие упорно не хотели отве­чать на пред­ла­га­е­мые вопросы. Несколько нагаек развя­зали им языки. Они назвали себя герман­скими купцами в Китае. Жажда приклю­че­ний толк­нула их на эту аван­тюру. Конечно, это были только слова: я любо­вался их воен­ной выправ­кой. Безусловно, это были герман­ские офицеры, а не купцы. В тот же день их расстре­ляли. 20 января наши части (около 4 000 пехоты и 500 всад­ни­ков) пере­шли в наступ­ле­ние против камы­шей. Решено было взять камыши штур­мом. Однако это не удалось нам. Киргизы открыли силь­ный ружей­ный и пуле­мёт­ный огонь из камы­шей. Мы стали нести потери. Не желая подстав­лять свои лбы под пули, мы отсту­пили. Стар­ший из началь­ни­ков, какой-то каза­чий полков­ник, решил уничто­жить кирги­зов огнём. К 20 января проти­во­по­лож­ный берег реки был занят войсками, и таким обра­зом киргизы были окру­жены.

21 числа весь день солдаты и казаки вязали боль­шие снопы из камыша. Достали где-то сена, пакли и керо­сину.

Эти приго­тов­ле­ния отняли у нас почти неделю. Всё это время киргизы сидели в камы­шах. Наши часо­вые ловили ночью отдель­ных кирги­зов, пытав­шихся ускольз­нуть и уйти из кольца наших войск. Их тут же расстре­ли­вали.

Фото­гра­фии участ­ни­ков восста­ния

27 числа решено было поджечь камыши. Два всад­ника должны были везти жгуты из камыша — жгуты были очень длин­ные. Эти жгуты были политы керо­си­ном. Каждый всад­ник имел смоля­ной факел. Решено было карье­ром подле­теть к камы­шам, бросить жгуты и поджечь их. В то же время артил­ле­рия должна была открыть огонь по опушке камы­шей, пуле­мёты и пехота должны были обстре­ли­вать камыши. Огонь должен был отогнать кирги­зов, кото­рые могли бы зага­сить наши жгуты. Около 200 всад­ни­ков со жгутами и факе­лами (один жгут везли два всад­ника) карье­ром понес­лись к камы­шам. Вслед за ними двину­лась пехота. Артил­ле­рия открыла огонь по камы­шам. Наши всад­ники доска­кали до камы­шей и зажгли их. Несмотря на огонь кирги­зов, потерь у нас не было. Вскоре вспых­нуло пламя, и камыши были охва­чены морем огня. Киргизы пыта­лись тушить его, но были отогнаны нашим огнём.

Киргизы броси­лись на лёд и пыта­лись перейти на ту сторону реки, но наша артил­ле­рия разби­вала лёд, и киргизы тонули в реке. Неболь­шая их часть, около 4 000 чело­век успела перейти реку, но тут наткну­лась на наши пуле­мёты и была цели­ком истреб­лена.

Около 7 000 чело­век сдались в плен. Неболь­шая группа около 3 000 чело­век прорва­лась и отпра­ви­лась на север, по направ­ле­нию к Сибири. Очень много восстав­ших погибло от каза­чьих пик и шашек, а также от нашей шрап­нели. Артил­ле­рия расстре­ли­вала толпы кирги­зов, кото­рые не знали, куда им устре­миться. Около 2 000 чело­век сгорели живьём; среди сгорев­ших было очень много женщин и детей.

Многих сдав­шихся в плен наши казаки пору­били шашками, почти всех выпо­роли. К 4 часам ночи камыши дого­рели. Вете­рок, подув­ший в нашу сторону, прино­сил к нам золу и запах жаре­ного мяса. Было холодно, и наши солдаты подо­шли поближе к камы­шам и грелись у тлею­щего пепла.


Утром начался допрос плен­ных. Все ответы своди­лись к следу­ю­щему. Киргизы были недо­вольны русским прави­тель­ством, кото­рое объявило моби­ли­за­цию сред­не­ази­ат­ских инород­цев. К этому времени в Закас­пий­скую область проникли турец­кие, немец­кие и китай­ские агита­торы. Турки пропо­ве­до­вали священ­ную войну против русских и обещали кирги­зам мир и благо­ден­ствие сенью Отто­ман­ской импе­рии. Немцы и китайцы обещали помочь оружием. Китайцы были враж­дебно настро­ены по отно­ше­нию к России. Среди захва­чен­ных плен­ных оказа­лось около 30 чело­век немцев и 16 китай­цев. И те, и другие были нами расстре­ляны. В числе сдав­шихся в плен киргиз было около 1 000 чело­век женщин и детей. Они были брошены нами в пустыне на произ­вол судьбы. Все же мужчины были отправ­лены в Актю­бинск под конвоем. Из Актю­бин­ска киргизы были отправ­лены на Юго-Запад­ный фронт рыть окопы. Все отряды, участ­во­вав­шие в подав­ле­нии восста­ния, были направ­лены к северу, где тоже проис­хо­дило какое-то восста­ние. Я был отправ­лен в коман­ди­ровку.

Вид на село Покров­ское (Слив­кино) в Семи­ре­чен­ской обла­сти после восста­ния

29 января я был пригла­шён к полков­нику К., стар­шему из началь­ни­ков. Он встре­тил меня очень любезно и сказал:

— Я очень дово­лен Вами, пору­чик, и теперь наде­юсь, что Вы выпол­ните одно серьёз­ное и важное пору­че­ние.

Я побла­го­да­рил за дове­рие и отве­чал, что всегда рад стараться. Полков­ник сказал мне:

— Вы поедете с секрет­ным доне­се­нием в Актю­бинск. Но прежде Вы должны подпи­сать вот эту бумагу, — и он протя­нул мне лист, испи­сан­ный с обеих сторон мелким почер­ком.

Я взгля­нул и стал читать. Это была клятва следу­ю­щего содер­жа­ния. Я клялся, что нико­гда и никому не расскажу, где я был и что делал. В этой бумаге было 62 пункта, кото­рые я должен был выпол­нить. Я не мог ни пить вина, ни ухажи­вать за женщи­нами, ни заво­дить знакомств. Кроме обяза­тельств, были ещё и настав­ле­ния, как вести себя в том или ином случае. Я подпи­сал эту клятву и на следу­ю­щий день должен был выехать в Актю­бинск. Мне был вручен огром­ный пакет в полотне, кото­рый я спря­тал на груди под руба­хой. Кроме того я выучил наизусть несколько бессмыс­лен­ных фраз, кото­рые должен был сказать там, где от меня этого потре­буют. Я выехал в сопро­вож­де­нии 50 каза­ков при двух ручных пуле­мё­тах. 160 верст до Актю­бин­ска мы сделали в двое суток. Не доез­жая Актю­бин­ска, мой конвой повер­нул обратно, и я неза­метно въехал в город. Воин­ский началь­ник города Актю­бин­ска не стал меня задер­жи­вать и тотчас дал мне двух каза­ков и сани, запря­жен­ные трой­кой коней. Я полу­чил распо­ря­же­ние ехать до Орен­бурга не по желез­ной дороге, а на санях. Не знаю, для чего это было сделано: веро­ятно, для того, чтобы я не мог пробол­таться в вагоне, что еду из Актю­бин­ска.

Бегство повстан­цев в Китай. Худож­ник С. Чуйков. 1936 год

Благо­по­лучно доехал я до Орен­бурга и явился по данному мне адресу. На одной из окра­ин­ных улиц города жил какой-то гене­рал. Он принял меня тотчас же и спро­сил:

— Вы такой-то? Из Актю­бин­ска?

Я отве­чал утвер­ди­тельно.

Он сказал затем:

— Явитесь к комен­данту города… Вы подпи­сы­вали вот эту бумагу? — и он пока­зал мне клятву и 60 пунк­тов.

— Да, подпи­сы­вал.

— Так помните же! Теперь идите к комен­данту, а пакет оставьте мне. Что Вам велено сказать на словах.

Я выпол­нил всю ту бели­берду, кото­рую заучил наизусть. Гене­рал всё это запи­сал и кивнул мне голо­вой. Я вышел и тотчас напра­вился к комен­данту города. Комен­дант города принял меня без очереди и сказал:

— Вам отве­дён номер в такой-то гости­нице — идите! Когда Вы пона­до­би­тесь, я вызову Вас.


Через два дня я был вызван в комен­дант­ское управ­ле­ние, где мне сказали:

— Сего­дня в 7 часов вечера Вы должны ужинать в таком-то ресто­ране.

Вся эта таин­ствен­ность очень волно­вала меня, однако я решил быть твёр­дым и ничем не инте­ре­со­ваться.

В 7 часов вечера я был в назна­чен­ном ресто­ране. Сел за отдель­ный столик и потре­бо­вал себе шницель. Не успел я поужи­нать, как ко мне подсел какой-то капи­тан и сказал:

— Завтра в 10 часов утра явитесь к гене­ралу А. Сейчас же уходите, как будто мы с Вами ничего и не гово­рили.

Я распла­тился, а на следу­ю­щий день уже был у гене­рала А., кото­рому я оста­вил пакет. Он вручил мне какой-то пакет и сказал, что я должен ехать в Казань, в штаб воен­ного округа, к гене­ралу Сандец­кому. Гене­рал Сандец­кий был грозой всего воен­ного округа, и у меня душа ушла в пятки, когда я узнал об этом пору­че­нии.

Гене­рал Сандец­кий был мой «старый знако­мый»: ещё в 1915 году он поса­дил меня на 15 суток на гаупт­вахту за какую-то незна­чи­тель­ную провин­ность. Страшно было ехать в пасть зверю.


Перед отъез­дом я явился к комен­данту. Он сказал мне:

— В поезде № … для Вас остав­лено купе. Жандарм Вам укажет.

Я отпра­вился на вокзал и тотчас же явился к жандарм­скому полков­нику. Он не дал мне гово­рить и прервал мою речь словами:

— Знаю, знаю! Идёмте в купе.

Я занял купе и думал тотчас же разлечься, но жандарм­ский полков­ник остался сидеть у меня и поддер­жи­вал самый пустой и ненуж­ный разго­вор. Проси­дел он у меня до третьего звонка, и только когда поезд стал медленно отплы­вать, он быстро вышел. У меня сдела­лось такое впечат­ле­ние, что жандарм как будто бы обере­гает меня от каких-то неви­ди­мых врагов. Из Орен­бурга я выехал в 10 часов утра и к 2 часам дня успел прого­ло­даться. Отпра­вился в вагон-ресто­ран и уселся там обедать. Во время обеда встре­тился со знако­мой сест­рой мило­сер­дия. Она ехала в Казань к мужу. Мы оста­лись в вагоне-ресто­ране и мирно бесе­до­вали у газет­ного столика. Я чрез­вы­чайно был рад дамскому обще­ству, т.к. в Турке­стане (впер­вые в Закас­пий­ских степях) я не встре­чал ни одной русской женщины. На какой-то стан­ции, кажется, «Общий Сырт», я вышел со своей знако­мой на плат­форму. На перроне был какой-то жандарм, кото­рый равно­душно глядел по сторо­нам. Через неко­то­рое время жандарм куда-то исчез, и вместо него появился жандарм­ский офицер. Он любезно позвал меня по фами­лии и сказал тихонько:

— Пору­чик! Вы в служеб­ной коман­ди­ровке, и мне более чем странно видеть Вас в дамском обще­стве.

Я ничего не отве­тил ему, но уже через минуту распро­щался со своей спут­ни­цей, сказав, что у меня служеб­ные дела. Я отпра­вился в своё купе, где застал жандарм­ского офицера. Он прочёл мне длин­ную нота­цию и в заклю­че­ние сказал, что каждое мое движе­ние контро­ли­ру­ется. Жандарм проси­дел у меня до отхода поезда. Я чувство­вал, что окру­жен тайными аген­тами, но кто они и где — никак не мог сооб­ра­зить. Вокруг ни одного подо­зри­тель­ного лица — все как будто заняты своим делом.

Фото­гра­фии участ­ни­ков восста­ния

В Самаре поезд стоял около 40 минут, и я решил съез­дить на мою старую квар­тиру. Выпрыг­нул из купе, сел на извоз­чика и помчался в город. Через 20 минут я опять был в поезде. Эта поездка, конечно, не оста­лась неза­ме­чен­ной. В Сызрани жандарм­ский полков­ник пришёл ко мне в купе и проси­дел у меня до отхода поезда. На проща­нье он сказал мне:

— Помните, что Вы в служеб­ной коман­ди­ровке! Вы в Самаре были 20 минут в городе, на такой-то улице… Мы всё знаем…

До Казани я доехал благо­по­лучно. Тотчас же отпра­вился в штаб воен­ного округа и запи­сался в очередь на прием к гене­ралу Сандец­кому. Гене­рал Сандец­кий обла­дал удиви­тель­ной памя­тью. Посмот­рел на меня и спро­сил:

— Как Ваша фами­лия, пору­чик?

Я назвал. Гене­рал заду­мался.

— Я Вас, кажется, поса­дил в 1915 году на 15 суток за колку непо­движ­ных чучел?

— Так точно, Ваше Высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ство, — отве­чал я.

— Ну давайте Ваш пакет.

Я вручил гене­ралу пакет и он стал читать бумаги. В тече­ние целого часа я стоял навы­тяжку, пока гене­рал читал бумаги. Пятки мои горели. После чтения гене­рал спро­сил:

— Что Вам пору­чено пере­дать мне на словах?

Я пере­дал всё, что вызуб­рил ещё на бере­гах Аму-Дарьи.

Каждую мою фразу гене­рал запи­сы­вал на бумаге.

После гене­рал стал расспра­ши­вать меня о подроб­но­стях подав­ле­ния восста­ния.

На проща­нье гене­рал сказал мне, что я не должен никому расска­зы­вать о проис­хо­дя­щих собы­тиях, т.к. они состав­ляют воен­ную тайну.

— До тех пор, покуда держава Россий­ская стоит, — гово­рил гене­рал, — Вы должны сохра­нять эту тайну.

После приёма у началь­ника воен­ного округа, я отпра­вился к адъютанту, кото­рый сказал мне, что я в тече­ние трёх дней свобо­ден и могу бывать, где мне взду­ма­ется.

В тече­ние трёх дней я бродил по городу; был в театре, в исто­ри­че­ском музее и посе­щал клубы.

Везде гово­рили о пред­сто­я­щей рево­лю­ции, о Госу­дар­ствен­ной Думе, но нигде я не слыхал о восста­нии кирги­зов. В России об этом не знали: русские власти сумели так поста­вить дело, что ника­кие сведе­ния не дохо­дили из Сред­ней Азии и о проис­хо­дя­щих собы­тиях знала лишь неболь­шая группа лиц.


В Казани я был в сере­дине февраля. В это время в народе уже нача­лось какое-то броже­ние. 16 февраля бабы, недо­воль­ные доро­го­виз­ной, разгро­мили рынок. Была вызвана поли­ция, но женщины броси­лись на горо­до­вых, и те вынуж­дены были бежать. После полу­че­ния подкреп­ле­ний бабы были рассе­яны; гово­рят, были жертвы. Насколько это спра­вед­ливо — не берусь судить. Всё это каза­лось мне диким, и я поско­рее хотел уехать обратно.

17-го числа я был вызван к гене­ралу Сандец­кому. В тече­ние 30 минут он расспра­ши­вал меня о войсках, действу­ю­щих в Закас­пии. Инте­ре­со­вался, как солдаты пере­но­сят холод, как держат себя, не заметны ли в рядах рево­лю­ци­он­ные тече­ния.

Я сказал, что солдаты очень успешно справ­ля­ются с лише­ни­ями и врагом, а о суще­ство­ва­нии рево­лю­ци­он­ных тече­ний у нас даже не подо­зре­вают. Так оно было и в действи­тель­но­сти.

Гене­рал, по-види­мому, остался дово­лен моим докла­дом и на проща­нье даже пожал мне руку, а это обсто­я­тель­ство много значило.

Теле­грамма помощ­ника турке­стан­ского гене­рал-губер­на­тора Миха­ила Ерофе­ева о начале беспо­ряд­ков среди киргиз. 8 авгу­ста 1916 года. Ориги­нал хранится в РГВИА

18-го числа я полу­чил ответ­ный пакет и отпра­вился в Орен­бург. По-преж­нему, за моими действи­ями следили жандармы и тайные агенты, но я привык к этому и уже не обра­щал внима­ния на слежку.

В Самаре я должен был взять две роты солдат и с ними следо­вать в Орен­бург. В Орен­бурге я задер­жался на несколько дней, пока роты гото­ви­лись к выступ­ле­нию. Жандарм­ские власти спро­сили мой адрес, по-види­мому, для неустан­ного наблю­де­ния за моими действи­ями.

Когда роты были готовы, я двинулся в Орен­бург, где и явился к комен­данту города. В Орен­бурге меня застала рево­лю­ция. Роты были возвра­щены в Самару, а я полу­чил назна­че­ние на фронт в 51-й пехот­ный Литов­ский полк.

Какова даль­ней­шая судьба этого восста­ния — мне неиз­вестно. В 1919 году, служа в Добро­воль­че­ской армии, я встре­тился с одним офице­ром, кото­рый также прини­мал участие в подав­ле­нии киргиз­ского восста­ния. Он куда-то спешил, и поэтому я не успел его расспро­сить о конце восста­ния. На мой вопрос, чем всё это кончи­лось, он отве­тил:

— Там ещё была такая каша, что и не разбе­решь… Когда-нибудь встре­тимся — расскажу — сейчас же спешу, т.к. боюсь опоз­дать к Ростов­скому поезду.

Больше нам не пришлось встре­титься, и что проис­хо­дило в Сред­ней Азии, я до сих пор не знаю.

Пору­чик Стани­слав­ский.
1927 г. Перник.



Доку­мент публи­ку­ется по источ­нику:
ГАРФ (Госу­дар­ствен­ный архив Россий­ской Феде­ра­ции). Ф. Р-5881 (Коллек­ция отдель­ных доку­мен­тов и мему­а­ров эмигран­тов). Оп. 2. Д. 660.

Поделиться