Как я перестал служить агентом, или Записки филёра-ренегата

Наруж­ное наблю­де­ние, наряду с секрет­ной аген­ту­рой и перлю­стра­цией, явля­лось для поли­ти­че­ской поли­ции важным источ­ни­ком полу­че­ния инфор­ма­ции и неотъ­ем­ле­мой частью розыска. Агенты наруж­ного наблю­де­ния по боль­шей части, комплек­то­ва­лись из запас­ных унтер-офице­ров, их служба была очень опас­ной и физи­че­ски труд­ной. Как писал началь­ник Москов­ской охранки Алек­сандр Марты­нов, «среди этих неза­мет­ных „героев долга“ были подлин­ные герои. Они, не помор­щив­шись, прини­мали прика­за­ние схва­тить терро­ри­ста, кото­рый, согласно имев­шимся аген­тур­ным сведе­ниям, нёс под полами пальто разрыв­ной снаряд, и риско­вали взле­теть на воздух. Они риско­вали также посто­янно быть подстре­лен­ными из-за угла».

Впро­чем, подвер­гать их тоталь­ной геро­иза­ции было бы преж­де­вре­менно. В числе глав­ных недо­стат­ков филё­ров их началь­ники отме­чали недо­ста­точ­ное умствен­ное разви­тие, отсут­ствие иници­а­тивы и наход­чи­во­сти, дурные привычки. Здесь же речь пойдёт об одном из самых пороч­ных и, вместе с тем, неод­но­знач­ных, пред­ста­ви­те­лей филёр­ской корпо­ра­ции, преда­теле Евге­нии Зайцеве.

Евге­ний Зайцев, крестья­нин деревни Баша­рево Мири­ти­ниц­кой воло­сти Вели­ко­луц­кого уезда, состоял аген­том Петер­бург­ского охран­ного отде­ле­ния. В начале января 1907 года он был аресто­ван по делу группы терро­ри­стов-экспро­при­а­то­ров, и в октябре, реше­нием военно-окруж­ного суда, осво­бож­дён, но вскоре был аресто­ван вновь, уже по распо­ря­же­нию своего бывшего началь­ника, гене­рал-майора Гера­си­мова. Ещё неко­то­рое время спустя, в мае 1908 года в несколь­ких газе­тах прак­ти­че­ски одно­вре­менно стали выхо­дить сенса­ци­он­ные «мему­ары» пленён­ного властями филёра-рене­гата, наде­лав­шие много шума в обще­стве и изрядно нерви­ро­вав­шие поли­цей­ское началь­ство.

Стали разби­раться, и оказа­лось, что Зайцев чисто­сер­дечно излил душу в пись­мах к своему адво­кату — помощ­нику присяж­ного пове­рен­ного Цитрону, с целью дать мате­риал для защиты, где в крас­ках описал свою жизнь. Правда, как утвер­ждал сам Зайцев, о деятель­но­сти охран­ного отде­ле­ния он ничего, будто бы, не сооб­щал, а равно не давал Цитрону права огла­шать эти письма в печати. Но так это или нет, а ловкий помощ­ник присяж­ного пове­рен­ного, а по совме­сти­тель­ству, посто­ян­ный сотруд­ник газеты «Волж­ско-Камская речь», разо­слал филёр­ские откро­ве­ния по газет­ным редак­циям, кото­рые с радо­стью приня­лись тира­жи­ро­вать сенса­цию.

Депар­та­мент поли­ции обна­ру­жил крамоль­ные «мему­ары» в газе­тах «Волж­ско-Камская речь» (19 мая, 3, 9,16 июня 1908 г.), «Южные ведо­мо­сти» (29 мая, 5, 7 13 июня 1908 г.), «Слово Урала» и «Амур­ский край». Заме­тим, что версии данного текста в разных газе­тах несколько отли­ча­ются, что гово­рит о неболь­шой редак­тор­ской правке журна­ли­стов или же самого Цитрона, кото­рый мог придать тексту больше поли­ти­че­ского флёра. Наибо­лее ради­каль­ная версия вышла в газете «Слово Урала», неда­леко ушли от неё «Южные ведо­мо­сти», а в «Волж­ско-Камской речи» дана наибо­лее нейтраль­ная версия.

Газета «Амур­ский край», где публи­ко­ва­лись записки Зайцева

Во время произ­вод­ства дела Зайцева его мало­лет­ние дети, Вера двух лет и годо­ва­лый Нико­лай, умерли от дифте­рита, а мать, Матрёна Гера­си­мовна, ослепла на один глаз. По итогам разби­ра­тельств, бывший филёр был адми­ни­стра­тивно выслан в Тоболь­скую губер­нию. Из ссылки вернулся в 1912 году и вплоть до самой Февраль­ской рево­лю­ции ни в какие поли­ти­че­ские орга­ни­за­ции и кружки всту­пать более не пытался.

При публи­ка­ции запи­сок Зайцева за основу был принят текст, напе­ча­тан­ный в газете «Волж­ско-Камская речь», допол­не­ния из газеты «Южные ведо­мо­сти» даны в угло­вых скоб­ках. Отры­вок, начи­на­ю­щийся со слов «На следу­ю­щий день..» и до «меня отпу­стили», поме­щён только в газете «Волж­ско-Камская речь» за 9 июня 1908 г., а в тексте газеты «Южные ведо­мо­сти» не встре­ча­ется.


Евгений Зайцев. Моя жизнь

(Из собственных записок бывшего агента охранного отделения)

I.

Проис­хожу я из крепост­ных крестьян. Родился в 1875 г., и четы­рёх лет лишился отца. У матери нас было шесть чело­век детей. Самому стар­шему было 12 лет. Отец не оста­вил ника­ких средств к суще­ство­ва­нию; земли было только один надел, и поэтому ежегодно чувство­вался недо­ста­ток в хлебе. Мать отда­вала нас на лето в пастухи. Я на девя­том году уже пас скот; за что и полу­чал рублей 8–9 в год.

В это же самое время мать хлопо­тала, чтобы меня приняли в земское училище, кото­рое нахо­дится в нашем приходе и кото­рым заве­до­вал приход­ской священ­ник, но так как у матери не было средств дать взятку священ­нику, то меня, сына бедной вдовы, не приняли и в школу. Священ­ник по этому поводу гово­рил матери, что бедным не нужна наука, что она даже вредна им. Такими сове­тами он обык­но­венно наде­лял всех бедня­ков, пуская в ход даже запу­ги­ва­ние, говоря, что все ученые не почи­тают стар­ших, началь­ни­ков и роди­те­лей и не попа­дут в царство небес­ное…

Когда мне был 11 лет, сгорела наша деревня, и в том числе и все наше малень­кое хозяй­ство. Таким обра­зом мы оста­лись совер­шенно без крова и пищи, в полном смысле нищими, и целый год пришлось кормиться именем Христо­вым.

На 14 году меня отпра­вили в Петер­бург.

Мой брат старше меня на 4 года, за один год раньше был отправ­лен Петер­бург торго­вать бутыл­ками, тряп­ками и костями (тряпич­ник). Вот и я в Петер­бурге безгра­мот­ный, не знаю­щий ни одной цифры и не умею­щий отли­чить двух­ко­пе­еч­ную монету от трёх­ко­пе­еч­ной. По прописке паспорта — торго­вец, нужно иметь от город­ской управы право на торговлю (жестянку — 3 рубля). Каждому ясно, что в таком возрасте и с таким воспи­та­нием я мог только кормиться, но помощь прине­сти в дом матери не мог.

На втором году моей петер­бург­ской жизни меня опре­де­лили в буты­лоч­ный склад маль­чи­ком на жало­ва­нии 25 рублей в год, а через полтора года я снова стал торгов­цем (тряпич­ни­ком), хотя я нена­ви­дел и прене­бре­гал это заня­тие, тем более, что мы несем побои от двор­ни­ков. Иногда они бьют бутылки, кото­рые поку­па­ешь у прислуг, так как считают нас ворами.

На 18 году от роду у меня явилось силь­ное жела­ние учиться, хотя бы только читать печат­ное. На квар­тире был грамот­ный земля­чок, запас­ной солдат, кото­рый согла­сился пока­зы­вать мне буквы. Купив азбуку с картин­ками, я начал учиться, мало прибе­гая к помощи солдата, так как он был слиш­ком серьез­ный чело­век и не верил в успех моего учения. Я должен сказать, что мне немало помогли вывески на торго­вых заве­де­ниях.

В тече­ние 4 меся­цев я выучился читать. Весной же того года я должен был ехать домой в деревню пахать землю. Из-за этого мое ученье кончи­лось и нача­лось другое, т.е. пахать, хлеб сеять и косить. Счаст­ливы те, у кото­рых есть учителя, т.е. отцы, какого у меня не было в это время. Надо было быть внима­тель­ным, кто, что и как делает — на каждом шагу не напро­сишься…

По приезде в Петер­бург вторично я занялся тем же делом, а через 6 меся­цев посту­пил на завод в Колпино. С перво­на­чала к подряд­чику возить уголь в мастер­ские в ваго­нет­ках, в кото­рые вмеща­ется по 50 пудов. По два чело­века на ваго­нетку — каторж­ная работа, плата — 1 рубль.

Потом посту­пил в казну — т.е. стале­пла­ви­тель­ную мастер­скую завода, где полу­чал 30–35 рублей за 30 рабо­чих дней — по 12 часов день. Физи­че­ски тяже­лая работа, прини­мая во внима­ние непо­силь­ный жар от печей и плавки, одежда горит, собствен­ная кожа лопа­ется так, что в тече­ние года несколько раз спадает с лица, кото­рую заме­няет новая, но все же силь­ная крас­нота нико­гда не поки­дает лицо. Во время работы одежда всегда мокрая от поту, а когда высох­нет, то обра­зу­ется слой соли бурого цвета, и от этого блуза и брюки дела­ются жёст­кими, словно сшитые из еловой коры.

Такая работа требует от чело­века боль­шой привычки и физи­че­ского здоро­вья.

В летнее время, т.е. в жаркое время года рабо­чий тако­вых мастер­ских охла­жда­ется только водой со льдом. В тече­ние 12 часов выпи­вает два ведра воды.

Прора­бо­тав 1 год и 6 меся­цев, я уехал на родину к призыву воин­ской повин­но­сти и был принят 1897 г. 15 октября и назна­чен в Петер­бург в гвар­дию. <При разбивке глав­но­ко­ман­ду­ю­щего вел[икого] кн[язя] Влади­мира Алек­сан­дро­вича> назна­чен в Лейб-гвар­дии Москов­ский полк. Попал в 13 роту, где фельд­фе­бе­лем был А.И. Кушна­рев, геор­ги­ев­ский кава­лер 3-й и 4-й степени сроком служ[бы] 1865 года, алко­го­лик. Он поль­зо­вался боль­шим дове­рием полко­вого началь­ства и был власти­те­лем в роте.

Мне сразу не повезло. Во мне он увидел небла­го­на­дёж­ного. По его выра­же­нию, вредны те люди, кото­рые много видят. Тако­вого г. фельд­фе­бель видел и во мне. Поэтому мне невольно пришлось рети­ро­ваться от стро­е­вой службы с помо­щью г. полу­рот­ного коман­дира офицера. Во-вторых, остаться в строю, т.е. в роте, было против моих мате­ри­аль­ных и нрав­ствен­ных сил. Ротный коман­дир всецело хотел, чтобы я оста­вался в роте, и приго­то­вить из меня унтер-офицера, но полу­чить тако­вого — нужно ладить с фельд­фе­бе­лем, а чтобы ладить, нужны деньги, а денег я имел мало, да мне было противно заслу­жи­вать и подла­жи­ваться к фельд­фе­белю-алко­го­лику.

И я рети­ро­вался (по болезни) благо­даря отсут­ствию ротного коман­дира и по протек­ции полу­рот­ного-офицера.

Я был коман­ди­ро­ван в солдат­скую лавочку продав­щи­ком. Заве­до­вал ею г. Н. Через 1 год 6 меся­цев я был уже стар­шим полко­вой лавочки и занял долж­ность стар­шего унтер-офицера. Но остался в звании рядо­вого до конца службы частью оттого, что не был в учеб­ной команде, частью благо­даря ротному коман­диру.

Уволился в 1901 году 20 авгу­ста с двумя атте­ста­тами: отлич­ного пове­де­ния и серьезно отно­сился к обязан­но­стям службы.

За то только спасибо, что в запас пошел не стро­е­вым, что и считаю важным для запас­ного солдата, так как нестро­е­вой не отбы­вает повто­ре­ния.

* * *

Вот я на воле. Еду на родину пови­даться с своими родными, но жить с ними долго нет возмож­но­сти. Всему причина — мало­зе­мель­ность — один надел, а нас два брата. Брат семей­ный, и я хочу быть таким. Надел 4 деся­тины всего под пахо­той, лугами и построй­кой, купить надо совер­шенно всё: хлеба, корму для скота, дров, подстилки для скота, так как своих лугов нет, да еще надо одеться…

* * *

Я в Петер­бурге для приис­ка­ния долж­но­сти. Иду к офицеру того полка, где я служил, к одному, другому — велят ждать, дают реко­мен­да­тель­ные письма, иду с пись­мом — велят подать проше­ние и т.д. В резуль­тате прохо­дит 6 меся­цев без долж­но­сти. По реко­мен­да­ции офицера посту­паю в I реаль­ное училище (Б. проспект на Васи­льев­ском острове), мне кладут жало­ва­нье 13 руб. в месяц, в каче­стве дядьки, обязан­ность — подать кофе, чай и обед 32 панси­о­не­рам, убрать и вымыть посуду, убрать кровати, выме­сти спальни и вычи­стить 32 пары сапог и суточ­ное дежур­ство 4 дня в 5-ый. Из этого жало­ва­нья отве­чать за потерю носков, плат­ков и за разби­тую посуду. Прослу­жил всего 9 дней, вышло другое место в книж­ный мага­зин Глазу­нова, полу­чал 12 руб. В это время мой родствен­ник служил в охран­ном отде­ле­нии элек­тро­мон­тё­ром. Он меня и реко­мен­до­вал в охран­ное. Я посту­пил туда в 1902 году 1 сентября сторо­жем.


II.

1 сентября 1902 года я посту­пил сторо­жем в охран­ное отде­ле­ние. Сторо­жем я прослу­жил 2 месяца. Меня пере­вели в аген­туру охран­ного отде­ле­ния аген­том, прослу­жил 2 месяца.

Я в то время не пони­мал, что это такое за охран­ное отде­ле­ние. Я пони­мал как сыск­ное (сыск­ная поли­ция), кото­рая наблю­дает за уголов­ными преступ­ни­ками, я совер­шенно не знал, что такое «поли­ти­че­ский», даже слово поли­тика было совер­шенно чуждо моему поня­тию. Мне нико­гда не забыть моих дней в роли агента, так как, по моему поня­тию, в то время должна поли­ция следить только за ворами и убий­цами. Поэтому меня пора­зило то обсто­я­тель­ство, что как на первый, так и на второй день прихо­дится наблю­дать исклю­чи­тельно за студен­тами, курси­стами и инже­не­рами, т.е. за интел­ли­ген­тами — учёными людьми.

В совре­мен­ном Влади­мире даже поста­вили памят­ник филёру

Я часто ставил сам себе вопрос: неужели они, эти учёные, таковы. Ответы были: да, может быть, и опять заду­мы­вался и гово­рил — нет. Этого не может быть. Тут что-то особен­ное непо­нят­ное для меня. Я спра­ши­вал тех старо­слу­жа­щих, с кото­рыми меня посы­лали, и те гово­рили мне: «Подо­жди, сам узна­ешь, кто это, послужи побольше, а теперь тебе не нужно знать, так как с тебя теперь мало спра­ши­ва­ется». Но я прослу­жил немного, меня пере­вели в охран­ную аген­туру и дали улич­ные посты — это для охраны проез­дов лиц высо­ко­по­став­лен­ных, и дана была неболь­шая инструк­ция: смот­реть, кто прохо­дит по улице, особенно обра­щать внима­ние на тех людей, кто оста­нав­ли­ва­ется или много раз прохо­дит взад и вперед и, чтобы не давали проше­ний лично на улице… Это было 1 января 1903 года, я тут послу­жил всего 10 дней. Почему меня пере­вели из охран­ного отде­ле­ния в охран­ную аген­туру — я этого не знаю, может быть, что-либо заме­тили за мной или увидели меня вовсе не способ­ным, так как я часто спра­ши­вал, что это за служба, что за люди и т.д.

Вече­ром 10 января мне пред­ло­жили ехать в город Полтаву. Я согла­сился. Мне сказали, что там службы будет мало, а жало­ва­ние поло­жат хоро­шее. 14-го поехали вчет­ве­ром, все моло­дые новички. Явились к тому лицу, кто там заве­до­вал за охран­ным отде­ле­нием, т.е. наблю­де­ние за поли­ти­че­скими, адми­ни­стра­тивно выслан­ными. <В Полтаве нам сказали, что это такие люди, кото­рые бунтуют рабо­чих и крестьян (что они против Царя идут и его санов­ни­ков). Эти люди куплен­ные, что им присы­лают деньги из-за границы и т.д.>

Я послу­жил в Полтаве только 3 месяца 15 дней и взял расчёт, так как они своих обеща­ний не испол­нили, платили всего 50 руб. в месяц, содер­жа­ние там дороже. Изли­шек не оста­ва­лось, я уехал. Снова в Петер­бурге ищу места. Нако­нец, посту­паю кори­дор­ным в пр. Б.Б. Служу и ищу долж­но­сти получше.

В это время пред­ла­гает мне один знако­мый (по воен­ной службе) открыть прачеч­ную мастер­скую. Я верю в успех (в буду­щий). Зани­маю у родных и знако­мых 400 рублей денег, и мы откры­ваем прачеч­ную мастер­скую. Я ему дове­рил на чест­ное слово всю заня­тую мной сумму, он хозяин, так как я не знаю прачеч­ного дела, а также и не имею диплома прачеч­ного цеха ремес­лен­ной управы.

И вот мы, двое гвар­дей­цев, унтер-офицер и я, млад­шего разряда не стро­е­вой, гладим бельё наряду с женщи­нами-прач­ками. У меня забо­лели глаза — воспа­ле­ние от пара и жары. Глаз­ной врач сове­тует оста­вить такое заня­тие — я кое-как прора­бо­тал месяца два, а всего четыре, в роли прачки, я уже семей­ный, должен знако­мым 400 рублей и не могу продол­жать гладить белье.

30 декабря 1903 года захожу к родствен­нику-элек­тро­мон­теру в охран­ном отде­ле­нии, встре­чаю там экзе­ку­тора Ф.Н. Он пред­ла­гает мне посту­пить снова в охран­ное отде­ле­ние в каче­стве сторожа.

Я посту­паю вторично 1 января 1904 г.

Служу сторо­жем за 30 рублей в месяц. Прибли­зи­тельно числа 10 февраля приез­жает такая личность, кото­рую мало кто знает из охран­ни­ков, а кто знает, те в отлучке. Наря­жают меня наблю­дать за Н… На второй месяц моей службы вторично посту­паю в роли агента. Мне платят только 25 рублей и суточ­ных 60 копеек в день. Почему на 2-ой, 3-ий, 4-й и 5-й месяц мне запла­тили на 5 рублей меньше не знаю по сие время.

Тем более странно то, что когда пере­во­дят из сторо­жей в агенты, то другим прибав­ляют 5 рублей, мне же — наобо­рот.

Вот празд­ник Пасхи, все полу­чают наград­ных поло­вину оклада, я только 10 рублей на 25. Служу далее, плачу долги, кому должен, и ещё за оскорб­ле­ние жандарма штрафу 20 рублей. Пере­би­ва­юсь с хлеба на квас.

Наблю­даю, но теперь знаю, за кем. В июле 1904 года наблю­даем и аресто­вы­ваем группу, кото­рую пред­по­ла­гают поку­ша­ю­щейся на мини­стра в[нутренних] д[ел] фон Плеве. Через три дня после её ареста его убили. Тут полу­чился полный пере­по­лох, как водится, отве­тили малень­кие сошки.

Всту­пил мини­стром кн[язь] Свято­полк-Мирский. На все дела стали смот­реть иначе, даже в охр[анном] отд[елении].

По этому поводу чинов­ник охран­ного отде­ле­ния, в то время заве­ды­ва­ю­щий наблю­да­тель­ным соста­вом, г. Ст[атковский?], держал речь к аген­там прибли­зи­тельно следу­ю­щую:

Настало время новой эры, народ призы­ва­ется к дове­рию <такое время, в кото­ром будут считаться те первыми, кото­рых раньше считали послед­ними, т.е. мы назы­вали тех людей него­дя­ями, но могло быть, что мы заблуж­да­лись, могло быть, что они не него­дяи, и мы следили за чест­ными людьми>. Поэтому я прошу вас всех быть внима­тель­ными в деле наблю­де­ния и писать свой днев­ник, просле­див, писать только то, что вы видели и можете пока­зать в суде, так как в насто­я­щее время вас могут вызы­вать в каче­стве свиде­те­лей, и чтобы вы могли пока­зать, т.е. подтвер­дить под прися­гой, перед судом то, что у вас напи­сано.

Настало время заба­сто­вок и 9 января, я не знаю, знало наше началь­ство до января, что гото­вится такое массо­вое шествие. Но агенты не знали, так как я не знал, потому что мы наблю­дали в это время за подстав­ной (прово­ка­тор­ской) груп­пой в самый день 9 января на Песках.

Вскоре сменили началь­ника охран­ного отде­ле­ния подполк[овника] Кременец[кого]. Наме­ти­лось новое началь­ство. Меня и еще троих коман­ди­ро­вали в Финлян­дию в погоню за св[ященником] Гапо­ном, так как я его, Гапона, знал. Нам пришлось доехать до Канев­ского мона­стыря. Но это была для нас только прогулка.

<Во всех газе­тах пошли разоб­ла­че­ния… Просну­лось всё от веко­вой спячки и заше­ве­ли­лось. Все мы оказа­лись, как отвер­жен­ные. Была тяжела служба. Теперь кажется, всё и все отво­ра­чи­ва­ются от нас и смеются над нами камни и стены, не говоря уже об учащейся моло­дежи и рабо­чих, кото­рые, проходя толпой мимо нас, назы­вают шпио­нами и него­дя­ями. Помимо всего этого, когда сам созна­ешь, что эта служба не прино­сит ника­кой пользы обще­ству, из кото­рого сам произо­шел и в кото­ром живу, а также и мои родные и все ближ­ние мои…>

А как я живу. Сладко или горько…

<Оста­вим на время нрав­ствен­ную душев­ную тяжесть и пого­во­рим о физи­че­ской тяже­сти.>

Утро — встаю в 7 часов и иду на службу следить за лично­стью. Прихожу к дому, где та личность живёт. Я смотрю за тем домом, из кото­рого должен выйти или может выйти тот, кого я ожидаю. (Вообще нас посы­лают по два — три, а иногда и больше чело­век). Я стою 2, 3, 5 и более часов. Пред­ставьте себе ту часть улицы города, где нет побли­зо­сти ни трак­тира, ни столо­вой. Да и мороз, вьюга, дождь или в жаркую погоду. Не вижу выхо­дя­щих, мы могли просмот­реть, личность ничем не выда­ю­ща­яся, да и он может почему-либо вовсе не выйти, так как эта личность заня­тия опре­де­лён­ного. Но стоять должны, нужно, мы обязаны. Допу­стим, мы решили стоять без обеда до 8 часов, он вышел в 2 часа 50 минут, пошел по делам, зашёл в таком месте, где есть трак­тир или столо­вая. Мы пошли заку­сить, а он через 15–20 минут вышел. Нам только что подали обед, и деньги мы запла­тили. Поку­шать же не успели. Тогда доволь­ству­емся всухо­мятку, колба­сой или чем-либо другим из рукава под воро­тами; я не сыт, а расход боль­шой, сооб­разно моему жало­ва­нью, ведь у меня семья, плачу за комнату 13–15 рублей. Семье оста­вить на день надо 40–50 копеек, да и в деревне мать старуха, ей надо хоть 20–30 рублей в год. И сам расхо­ду­ешь в день копеек 70. Ещё недавно посту­пил и полу­чаю около 50–55 рублей, плачу долги, так как долго был без дела. Все это сущая правда, а не фанта­зия. Это испо­ведь моя перед всеми, кто будет читать.


III.

Случаи: если того, за кем мы наблю­даем, упустили из виду или вовсе не видели, так и докла­ды­ваем, а про него уже сооб­щит какой-либо прово­ка­тор, что он был там-то, имел свида­ние с таким-то важным лицом, и мы полу­чаем выго­вор или же штраф.

Полу­чаю наряд за техн[ологом] Т. Выхо­дит он рано. Я прошу това­рища, кото­рый живёт близко к Т., чтобы он вышел пораньше. Я выхожу в вось­мом часу. По пути встре­чаю Т. едущим, по моему пред­по­ло­же­нию, на заня­тия; но Т. поехал в город по другим делам, я один, мой това­рищ опоз­дал. Т. зашёл в проход­ной дом, я остался с одной стороны, а другая не обес­пе­чена. Я жду здесь, мой това­рищ идёт туда, где зани­ма­ется Т., и тоже ждёт, а этим време­нем Т. возвра­ща­ется домой, берёт свои вещи уезжает в другой город. Нас же за это штра­фуют.

Другой случай. Меня посы­лают за Б. и гово­рят, что Б. полу­чит оружие и поне­сёт в рабо­чий район. Жандарм­ский офицер прика­зы­вает мне, чтобы я не только узнал дом, куда поне­сёт Б. оружие, но и квар­тиру. Я отка­зы­ва­юсь испол­нить такое пору­че­ние, так как я не могу идти за Б., воору­жён­ным, на лест­ницу, так как он может дога­даться и убьёт меня. Для Б. приго­род­ное место безопасно, для меня же наобо­рот. Со мной посы­лают чинов­ника и дают ему власть руко­вод­ство­ваться по своему сооб­ра­же­нию на месте.

Мы аресто­вы­ваем Б., препро­вож­даем в участок. Там от Б. отби­рают 8 брау­нин­гов и план демон­стра­ций на 1-е мая. В участке Б., поль­зу­ясь невни­ма­нием горо­до­вых, разо­рвал план демон­стра­ции. Прослу­жив на дожде, не евши и не пивши весь день, до 6 часов вечера, опять с 6 час[ов] вечера должен идти на другое дело, вече­ром же прихожу в отде­ле­ние и полу­чаю стро­гий выго­вор и обеща­ние 5 рублей штрафа.

Москов­ский филёр Фёдор Крылов

В 1905 г. коман­ди­руют в город Одессу. <В июне во время восста­ния броне­носца «Потём­кин Таври­че­ский»> Одесса на воен­ном поло­же­нии, воен­ные патрули и пикеты поздно вече­ром редко встре­тишь обыва­теля на улице. <Несчаст­ный же сыщик, прокля­тый родом чело­ве­че­ским, должен по обязан­но­сти службы шляться днем и ночью.> Одна­жды, идём в час ночи из отде­ле­ния в гости­ницу, где квар­ти­ро­вали, нас оста­нав­ли­вает пикет солдат, спра­ши­вают пропуск, кото­рого у нас не имелось, и солдаты, имея неогра­ни­чен­ную власть, прихо­дят к заклю­че­нию, что нас нужно расстре­лять. Но в это время вышел унтер-офицер и не прика­зал стре­лять.

— Стой. Что пропуск.

Мы отве­чаем, что не знаем пропуска, но идём из жандарм­ского прав­ле­ния по службе.

Солдаты: <— Много вас такой с… ходит здесь.

Другой: — Нечего много с ними разго­ва­ри­вать, стре­ляй.>

Берут ружья наиз­го­товку и заря­жают. Но унтер-офицер вышел на шум, оста­но­вил солдат, а нам велел поско­рей уходить. И мы бежим без оглядки.

Осенью 1905 года я выпла­тил долги. Россия с Японией заклю­чила мир. <Всеоб­щая россий­ская заба­стовка.> Акт 17-го октября. В охран­ном отде­ле­нии раскол между аген­тами. <Созна­тель­ных мало, бессо­зна­тель­ных много. Началь­ство рассчи­ты­вает одного (прого­няет), высы­лает другого; меня некто Андреев, охран­ник, грозил убить, некто Григо­рьев и другие грозят доне­сти на меня началь­нику:> в это время было много сооб­ще­ний о поку­ше­нии на взрыв охран­ного отде­ле­ния, и была усилен­ная охрана дома, где оно поме­ща­ется.

Вскоре меня пере­во­дят, во 2-й отдел (в насто­я­щее время уничтож[ен]) на жало­ва­нье 35 рублей в месяц; дают непо­силь­ную службу на вокзал Н.В. Надо встать в 5 часов 30 минут утра и ложиться в 2 часа ночи. Невы­но­симо. Я прошу назна­чить меня в другое место службы к дому С.-Петербургского градо­на­чаль­ника. Мне в этом отка­зы­вают, говоря, что я не могу быть назна­чен в такое место. Об этой просьбе чинов­ник доло­жил заве­ды­ва­ю­щему отде­лом жандарм­скому ротмистру Фон-К[оттену], и ротмистр сказал мне:

— Мило­сти­вый госу­дарь, я этого не люблю, <а иногда и морды бью>.

Вскоре я забо­лел и не выхо­дил на службу 4 дня. Мне больше болеть не прика­зали, тогда я взял расчёт 31 января 1906 г. и поехал со всей своей семьёй в деревню. Был избран крестья­нами упол­но­мо­чен­ным от воло­сти в уезде для избра­ния выбор­щи­ков в I-ю Госу­дар­ствен­ную Думу. В деревне зани­мался крестьян­ской рабо­той и 24-го авгу­ста того же года уехал в Петер­бург для приис­ка­ния долж­но­сти. Но благо­даря безра­бо­тице не смог найти ничего, частью оттого, что я был зага­доч­ным чело­ве­ком. Многие меня считали поли­цей­ским, другие же рево­лю­ци­о­не­ром.

Я очутился в безвы­ход­ном поло­же­нии. Потом нашёл поден­ную работу по выгрузке товара на пристани. Нави­га­ция закры­лась и я снова пошел по знако­мым в том числе и к Яковлеву (Обви­нялся потом в поку­ше­нии на взрыв охран­ного отде­ле­ния. — Прим. док.), агенту охр[анного] отд[еления]. Он мне обещал похло­по­тать.

Вскоре я полу­чил от него письмо, в кото­ром он просил меня прийти к нему. Это было, кажется, 20 декабря 1906 г.

С Яковле­вым я был знаком, как с земля­ком одной воло­сти. Яковлев гово­рил мне, что он сам скоро уйдёт с этой службы, <ему совестно перед таким, как я, т.е. семей­ным, так как я не побо­ялся того, что у меня семья; раз сознал твёрдо недо­стой­ное дело, я ушёл и ищу работы, службы той, кото­рая не ставит чело­века во враж­деб­ное отно­ше­ние к обще­ству>.

Мы поехали на Петер­бург­скую сторону, Съез­жин­ская ул. д. № 31 кв. 14, где жило трое моло­дых людей, фами­лию одного я помню — Дуда.

К кото­рому мы шли, Патсюку, я его фами­лию узнал после. Первый раз мы не нашли Патсюка на этой квар­тире. По выходе из этой квар­тиры мы встре­тили двух сыщи­ков охр[анного] отд[еления], с кото­рыми и пошли чай пить.

Впослед­ствии узнали, что эти два сыщика были за нами. Мы же сразу не обра­тили внима­ния. Я не обра­тил внима­ния, потому что не знал, с кем имею дело, так как искал долж­но­сти через Яковлева, т[аким] о[бразом] аген[та] охр[анной] аген­туры, и к кому ходили, того я вовсе не знал. Да, мы должны были прийти на другой день, в то же время, т.е. в 5 часов вечера.

На следу­ю­щий день я пошёл один, Яковлев обещал быть там раньше меня. Но я пришёл минут на пять раньше Яковлева, а вслед за мною пришёл Патсюк и Яковлев.

Из троих, живу­щих в этой квар­тире в комнате, двое из них ушли, куда и зачем не знаю, третий же Дуда остался с нами.

Стали пить чай и разго­ва­ри­вать. Первый заго­во­рил Патсюк. Он уже знал, что я служил раньше в охр[анном] отдел[ении]. Я подтвер­дил. Он, Патсюк, сказал, что ему вся служба известна в охр[анном] отдел[ении],и он даже не обра­щает внима­ния, кто, где и чем зани­ма­ется.

Пого­во­рив 50 минут кой-о-чем, я с Яковле­вым ушёл… Я после гово­рил Яковлеву, что мне Патсюк пока­зался зага­доч­ным, но Яковлев сказал, что он его хорошо знает и что Патсюк чело­век довольно чест­ный, больше у Патсюка и Дуды я не был.

23 декабря я ходил к Стат­ков­скому в охран­ное и просил у него билет для проезда домой в провин­цию по Москов­ско-Виндаво-Рыбин­ской жел[езной] дор[оге] до стан­ции Насва. Стат­ков­ский мне не дал билета. Тогда я занял у Яковлева 10 рублей и у своего знако­мого тоже 10 рублей, зало­жил ещё пальто в ломбарде за 5 рублей и вече­ром пошёл к Яковлеву на квар­тиру, где была уже засада поли­ции, кото­рая меня ожидала. Меня отпра­вили в охран­ную аген­туру, не в охран­ное отде­ле­ние, где меня тоже знали. Спро­сили только, зачем я прихо­дил к Яковлеву. Я сказал, что еду в деревню и Яковлев хотел послать со мной посылку и денег родным. Меня отпу­стили.


IV.

24 декабря я уехал в провин­цию для раздела имуще­ства с братом. Брат же к этому времени оста­вил только одни стены. Судиться с ним я не захо­тел, поэтому скоро разде­лился.

В провин­ции только что сели пить чай 7 января 1907 г., меня аресто­вали и привезли в 3-й стан Вели­ко­луц­кого уезда, Псков­ской губ[ернии]. Стано­вой пристав объявил мне, что я аресто­ван по пред­пи­са­нию С.-П[етер]б[ургского] охр[анного] отдел[ения] шифро­ван­ной теле­грам­мой на имя исправ­ника. Из 3-го стана пере­вели меня во 2-й стан в каком-то поме­стьи верстах в двух от стан­ции Горки, где имеется несколько чайных трак­ти­ров и казён­ная винная лавка. Страж­ники взду­мали сходить в Горки, а меня некуда поса­дить, потому и меня взяли с собой. Пошли 4 страж­ника и я, зашли в пивную, где выпили по 2 бутылки на чело­века. Из пивной отпра­ви­лись в трак­тир, там доба­вили ещё казёнки бутылки 2–3. Изрядно запья­нели и, забыв про всё, пусти­лись плясать русского, опро­ки­нув несколько трак­тир­ной посуды и столов, за что и были выгнаны трак­тир­щи­ком. А я один остался в трак­тире, так как я уже удалился в другую комнату трак­тира, пред­видя раньше ката­строфу. Невольно явля­ется мысль, что же делать. Я аресто­ван и под стро­гим конвоем препро­вож­дают меня в Вели­кие Луки, у меня 90 <20> коп. денег в кармане и больше нет ничего, и я ещё не знаю, за что меня аресто­вали, во-вторых, за что бы то ни было, чем кто может дока­зать, что я преступ­ник, я не участ­во­вал ни в каких партиях и заго­во­рах, я только мог дога­ды­ваться в том, что я, навер­ное, за время иска­ния долж­но­сти столк­нулся с таким чело­ве­ком, кото­рый сделал преступ­ле­ние, или же с прово­ка­то­ром, кото­рый мне сулил долж­ность швей­цара, двор­ника, а в охран­ное сооб­щал, что я страш­ный заго­вор­щик; я решил подчи­ниться судьбе. Я сам разыс­кал пьяных страж­ни­ков, кото­рые меня снова привели в холод­ную избу, где они и сами жили. Я не знаю, как они терпели такую холо­дину, я в мехо­вом пальто, ватной тужурке, теплых вален­ках с гало­шами, еле мог терпеть.

30 часов, прове­дён­ных мною во втором стане, пока­за­лись вечно­стью. 10 января я в Вели­ко­луц­кой тюрьме в камере с уголов­ными, <но всё-таки увидел поли­ти­че­ских — Обыдова Сергея, Чиха­чева, Вязем­ского Льва>. Я как-то не чувство­вал боль­шой душев­ной тяже­сти, предо мною стояла моя семья, поки­ну­тая на произ­вол судьбы…

12-го числа я в арестант­ском вагоне, и вот я и в Режиц­кой тюрьме (Витеб­ской губер­нии), нас загнали, словно овец, в камеру для пере­сыль­ных. Камера с одним окном против двери, нары по той и другой стороне. Между нарами остался только малень­кий проход от двери к окну, где стоял неболь­шой, довольно гряз­ный столик. Нары, рассчи­тан­ные на 10 чело­век, нас же было в этой камере 28 <22> чел[овека]. На полу страш­ная грязь, вода со стен течёт, воздуху совер­шенно нет; да ещё на ночь прино­сят параш. Этот параш нахо­дится в камере ровно 14 часов, от 6 часов вечера до 8 часов утра. Воздуху до того мало, что лампа, полная керо­сина, не может гореть и гаснет.

Груп­по­вое фото филё­ров Петер­бурга

Я забо­лел и просил г. началь­ника пере­ве­сти меня в другую камеру, но г. началь­ник назвал меня счаст­ли­вым, так как мне очень мало пришлось здесь оста­ваться: «Как-нибудь потер­пите ещё одну ночку, а потом в Петер­бург».

Слава Всевыш­нему, я снова в вагоне Варш[авской] ж[елезной] д[ороги]. <Стан­ция Псков, в вагон сажают двух поли­ти­че­ских: Косов­ского технол[ога] и рабо­чего Андри­я­нова, с самых же Вели­ких Лук был один между уголов­ными>.

15-го в Петер­бург­ской пере­сыль­ной тюрьме в одиноч­ной камере ночую одну ночь, и меня отправ­ляют в охран­ное отде­ле­ние. В 2 <3> часа в охран[ном] отд[елении] дают мне обедать, в 5 часов попо­лу­дни ведут меня к началь­нику, жандарм­скому полков­нику А.В. Гера­си­мову в каби­нет. Из камеры ведут меня горо­до­вой и поли­цей­ский надзи­ра­тель. В канце­ля­рии охр[анного] отд[еления] встре­чает чинов­ник Корни­лов и дово­дит меня до каби­нета началь­ника. В каби­нете в это время нахо­дился и помощ­ник его ротмистр Ком[м]исаров.

<Начи­на­ется допрос.>

Гер[асимов]: Почему ты ушёл со службы охр[анного] отд[еления]?

Я: Мне не хватило содер­жа­ния.

Гер[асимов]: Как ты позна­ко­мился с Яковом? (Яков — партий­ная кличка Патсюка). (В это время он вска­ки­вает с кресла, а Ком[м]исаров стано­вится позади меня).

Я: Я Якова не знаю. Может быть, Яковлева я знаю.

<Гер[асимов] кричит, угро­жает…>

После этого Гера­си­мов кричит: Зако­вать его, палача, него­дяя, убийцу, сейчас же зако­вать руки и ноги!

Ком[м]исаров, держа меня за ворот­ник тужурки, повёл из каби­нета, и, приведши в темный кори­дор­чик, сказал: теперь я буду бить, зачем выдал мою квар­тиру, а ежели не созна­ешься, тогда мы тебя вытол­каем в зал, < когда все собе­рутся, пускай тебя, него­дяя, рвут на куски>. Ты всех продал.

Я: Делайте со мной, что хотите, я в ваших руках, я не знаю ваших квар­тир и ничего вам не скажу.

Чинов­ник Стат­ков­ский: У меня не бывало таких случаев, чтобы какой-нибудь прохвост, да не сознался. У меня созна­ется.

После всего этого меня отвели в камеру, и тотчас же явился чело­век с канда­лами и зако­вал мне ноги, по сапо­гам, так что мне пришлось днём и ночью спать в сапо­гах и брюках. — <После всего этого,> у меня явилась страш­ная жажда, а мне не давали воды. Я спро­сил у горо­до­вого, почему мне не дают воды, он отве­чал, что не прика­зано.

Вече­ром того же дня меня опять повели к допросу. Допра­ши­вал ротмистр Ком[м]исаров.

Я начал пока­за­ние, как я знаком с Яковле­вым, и как он меня позна­ко­мил с моло­дым чело­ве­ком, Патсю­ком. Но Ком[м]исаров закри­чал на меня, что я пока­зы­ваю вовсе не то, что ему, Ком[м]исарову, нужно знать. И ежели я не буду пока­зы­вать и созна­ваться во всём (меня обви­няли в выдаче плана поме­ще­ния охр[анного] отд[еления] и квар­тир важных лиц), то я буду предан военно-поле­вому суду, кото­рый будет засе­дать 21 января, <и буду пове­шен>.

С таким увеще­ва­нием меня допра­ши­вал чинов­ник Стат­ков­ский, говоря, что мне лучше сознаться, ежели я люблю и жалею свою семью. Мне пока­зы­вали пока­за­ния других, это было 18 и 19 января 1907 г. просто застав­ляли путать, потому что я не давал ника­ких планов никому.

Стат­ков­ский велел мне или, лучше сказать, просил меня сказать, кто у них в охр[анном] отд[елении] есть между служа­щих такой же, как и я, <т.е. сочув­ству­ю­щий революц[ии],> а тако­вой, безусловно, есть (по убеж­де­нию и словам Стат­ков­ского). Я отка­зался давать подоб­ные пока­за­ния.

Стат­ков­ский стал убеж­дать меня в том, что это для меня лучше, так как я уже бесспорно вели­кий преступ­ник, то мне нужно замо­лить свои грехи. Стат­ков­ский гово­рит, что у них в охр[анном] отд[елении] есть такой чело­век, кото­рый сооб­щает о долж­ных состо­яться арестах. Но так как я ни о чём не знал, то и не хотел гово­рить даже с г. Стат­ков­ским.

Я сказал Стат­ков­скому, что ежели меня будут вынуж­дать, то я согла­сен давать пока­за­ния только с усло­вием, чтобы всё, что я буду пока­зы­вать, было запи­сано в прото­кол. Но Стат­ков­ский был этим озада­чен и больше меня они не стали беспо­ко­ить до приезда следо­ва­теля г. Губо­нина.

Когда меня допра­ши­вал г. Губо­нин, то впер­вые с меня сняли кандалы на время допроса. Всё время нахо­дился в каби­нете чин[овник] охр[анного] отд[еления] Стат­ков­ский.

20 января после допроса снова одели на меня кандалы и отвезли в Петро­пав­лов­скую крепость.

Петро­пав­лов­ская крепость. Вот Трубец­кой бастион. Ровно 8 лет тому назад, как я первый раз его видел, <но тогда не имел ника­кого поня­тия, за что люди томятся в твоих стенах. Тогда я был часо­вым. Тогда меня застав­ляли сторо­жить узни­ков, заклю­чён­ных в этих двухарш[инных] стенах>. Ровно через 8 лет я приве­зен туда за 400 верст из глухой деревни Псков­ской губер­нии. <Я теперь не пришёл так, как тогда, с винтов­кой и боевыми патро­нами, охра­нять твои смрад­ные стены…>

Меня привезли в тёмной карете с канда­лами на ногах и с чело­ве­че­ской <нече­ло­ве­чи­вой> мыслью в голове. Первым подо­шёл ко мне заве­ды­ва­ю­щий басти­о­ном, подпол­ков­ник Н. с вопро­сом: как ваша фами­лия. Я отве­тил. И он (как бы не веря своим глазам) спро­сил меня:

— Вы в канда­лах?..

Я: Да, в канда­лах.

Кандалы были немед­ленно сняты, и я был поме­щён в камеру № 67, в кото­рой пере­но­че­вал один день, так как я был приве­зён боль­ной.

Поделиться