Русский след в западном глянце. Часть II: Condé Nast

На прошлой неделе мы расска­зы­вали о «русском следе» в нью-йорк­ском журнале Harper’s Bazaar, но влия­ние русских эмигран­тов на инду­стрию запад­ной печати этим приме­ром не огра­ни­чи­ва­ется. Сего­дня вы узна­ете о четы­рёх выда­ю­щихся эмигран­тах из России, рабо­тав­ших на изда­тель­ство Condé Nast. Из всех глян­це­вых изда­тельств именно в этом наши сооте­че­ствен­ники оста­вили самый значи­тель­ный след, нахо­дясь на ключе­вых постах более 60 лет в тече­ние ХХ века.

Это одна из первых «русских» обло­жек для журнала Vanity Fair изда­тель­ства Condé Nast, сделан­ная Нико­лаем Васи­лье­вым-Реми­зо­вым в июне 1922 года.

Mehemed Fehmy Agha

Когда Harper’s Bazaar в 1920-х уже активно рабо­тал с Рома­ном Тырто­вым, их конку­рент — изда­тель­ство Condé Nast — возь­мёт на службу в голов­ной офис другого русского выходца, уроженца города Нико­ла­ева турец­кого проис­хож­де­ния 1896 года рожде­ния Мехмеда Фехми Аги. Мехмед не просто родился в России. Он здесь вырос и учился в Киев­ском поли­тех­ни­че­ском инсти­туте Алек­сандра II, а также в Акаде­мии изящ­ных искусств в Киеве.

Мехмед Фехми Ага, фото 1940 года

После рево­лю­ции Ага бежит на Запад. В Париже в 1923 году он окан­чи­вает мест­ный аналог факуль­тета восто­ко­ве­де­ния и устра­и­ва­ется рабо­тать в берлин­ский Vogue, где быстро к 1928 году дорас­тает до пози­ции арт-дирек­тора. Позже он рабо­тает на руко­во­дя­щих долж­но­стях в париж­ском офисе Vogue. В 1929-м он знако­мится с самим Конде Настом, владель­цем медиа-импе­рии, и тот берёт его арт-дирек­то­ром изда­ний Vogue и Vanity Fair в голов­ной офис в Нью-Йорке.

Журнал Vanity Fair тоже имеет в себе русский след. Там труди­лись на круп­ных постах люди из России, а когда журнал возрож­дали в 1983 году (после отсут­ствия с 1936 года), за воскре­ше­ние отве­чал русско-еврей­ский эмигрант Алек­сандр Либер­ман. На проб­ном выпуске журнала красо­вался другой русский эмигрант — моло­дой танцор Михаил Барыш­ни­ков.

Очутив­шись на посту дирек­тора, Ага неза­мед­ли­тельно начал транс­фор­ма­цию облика журнала от местеч­ко­вого и старо­мод­ного амери­кан­ского к новому, яркому, совре­мен­ному и евро­пей­скому. Таким обра­зом к сере­дине 1930-х годов в глав­ных глян­це­вых журна­лах Америки за медиа­об­раз и дизайн отве­чали люди земли русской, успев­шие полу­чить там высшее обра­зо­ва­ние — Алек­сей Бродо­вич в Harper’s Bazaar и Мехмед Ага в Vogue и Vanity Fair.

Обложка Vanity Fair при Мехмеде Аги. Он был одним из первых, кто начал печа­тать назва­ние журнала на обложке только круп­ными буквами. 1931 год, США.

Как и Бродо­вич, Мехмед обра­тится с призы­вом работы на его изда­ния к своим колле­гам из Европы. В итоге на журнал станут рабо­тать такие извест­ные иллю­стра­торы и фото­графы, как Edward Steichen, Cecil Beaton, Hoyningen-Huene, Carl Van Vechten и Charles Sheeler.

Мехмед тоже был инно­ва­то­ром. Его обложки — это одни из лучших образ­цов смеси Art Deco и кубизма. Он будет первым, кто осме­лился «играть со шриф­том», напе­ча­тав назва­ние журнала на обложке «caps lock’ом» — VANITY FAIR (ранее неви­дан­ное дело!). Счита­ется, что он будет первым, кто начнёт выпол­нять печать в журнале «двой­ным разво­ро­том» (то есть став­шая нам уже привыч­ной печать единой компо­зи­ции на обоих стра­ни­цах).

Печать двой­ным разво­ро­том отно­сят к нова­циям русского эмигранта Мехмеда Аги. На фото — стра­ница журнала Vogue 1930-х годов при Аге.

Уже к сере­дине 1930-х Ага войдёт в нью-йорк­ский арт-истеб­лиш­мент. Он станет прези­ден­том The Art Directors Club of New York в 1930-х и ещё будет недолго возглав­лять The American Institute of Graphic Arts (AIGA) в 1953–1955 годах.

Обложка журнала Vanity Fair, посвя­щён­ная амери­кан­ской пред­вы­бор­ной борьбе с Тедди Делано Рузвель­том в роли кукло­вода. Март 1933 года, Мехмед Аги.

По иронии, как и Эрте, Агу «выпрет» с работы другой уроже­нец земли русской. В случае Мехмеда это был Алек­сандр Семё­но­вич Либер­ман.

Нова­тор­ская обложка журнала Vogue в бытность арт-дирек­тор­ства русского эмигранта Мехмеда Аги. 1 июня 1940 года, США.

В 1943 году Алек­сандр Семё­но­вич устро­ился рабо­тать на млад­шую долж­ность в арт-депар­та­мент Vogue в Нью-Йорке к Аге. А спустя всего одну неделю совмест­ной работы Мехмед уволил Либер­мана. Но Либер­ман оказался не так прост — он был знаком лично с Конде Настом и после ауди­ен­ции у оного был восста­нов­лен в долж­но­сти. Через год, не без усилий Либер­мана, Мехмед был вышвыр­нут из Condé Nast, а Алек­сандр Семё­но­вич занял его место.

Хотя боль­шин­ство обло­жек Мехмеда сделаны на амери­кан­скую тема­тику, их стиль — отчёт­ливо евро­пей­ский с элемен­тами уже выхо­дя­щего из моды в самой Европе кубизма.

Потеря арт-дирек­тор­ства в Vogue не поста­вила точку в карьере Мехмеда. Он продол­жил свою карьеру арт-консуль­тан­том в сфере част­ного бизнеса, рабо­тая с многими амери­кан­скими изда­тель­ствами и сетями универ­ма­гов.


Alexander Liberman

Алек­сандр Семё­но­вич родился ещё в импе­рии в 1909 году, в Киеве, в бога­той еврей­ской семье. Отец Саши — пред­при­ни­ма­тель Семён Исае­вич Либер­ман, был «салон­ным боль­ше­ви­ком» и имел круп­ное лесо­пиль­ное дело. После рево­лю­ции, когда боль­шин­ство «буржуев» бежали на Запад от боль­ше­ви­ков, он сам пошёл к ним и стал совет­ни­ком первого совет­ского прави­тель­ства. Парал­лельно с этим Семён Исае­вич продол­жал поставки лесо­ма­те­ри­а­лов на Запад, но уже действуя не само­сто­я­тельно, а в инте­ре­сах боль­ше­ви­ков.

Моло­дой Алекс Либер­ман, 1945 год, Нью-Йорк. Мир, да и сам Алек­сандр Семё­но­вич, еще не знает, кто станет глав­ным капи­та­ном миро­вой инду­стрии глянца послед­ней трети XX века.

Однако жизнь в «госу­дар­стве рабо­чих и крестьян» не пришлась по вкусу Семёну Исае­вичу, и по личному согла­сию самого Ленина семей­ство Либер­ма­нов поки­дает Совет­скую Россию в 1921 году. C зара­бо­тан­ным в рево­лю­цию состо­я­нием они пере­ез­жают в Европу. Моло­дой Саша отправ­ля­ется на учёбу в Лондон, где за три года успе­вает отучиться в несколь­ких част­ных школах-панси­о­нах. В 1924 году Либер­маны сменяют «Туман­ный Альбион» на сосед­ний Париж, где Саша окан­чи­вает престиж­ную École des Roches и посту­пает в Сорбонну.

L’escale. 1913 год, худож­ник André Lhote (Фран­ция).

Окон­чив универ­си­тет в 1930-м, Либер­ману пове­зёт пройти трёх­ме­сяч­ную стажи­ровку лично у Кассандра, а в 1931-м Алек­сандр учится живо­писи у извест­ного фран­цуз­ского худож­ника-куби­ста Андрэ Лотэ. Вели­ко­леп­ное обра­зо­ва­ние, вклю­чая учёбу и стажи­ровку у круп­ных худо­же­ствен­ных деяте­лей и владе­ние тремя языками, не остав­ляли Алек­сан­дру шансов на зауряд­ную карьеру.

Обложка фран­цуз­ского журнала Vu, март 1934 года. Продукт Алек­сандра Либер­мана и его команды дизай­не­ров.

Алек­сандр нахо­дит работу под стать себе — устра­и­ва­ется арт-дирек­то­ром в столич­ный журнал Vu. Сие изда­ние, откры­тое в 1931 году, было первым в мире ежене­дель­ни­ком в формате фото-журнала. Там публи­ко­ва­лись боль­шие фото­ре­пор­тажи (нова­ция для того времени), экспе­ри­мен­ти­ро­вали с графи­че­ским дизай­ном и уделяли боль­шое внима­ние конструк­ти­вист­ской эсте­тике. Все 1930-е Алек­сандр рабо­тает в журнале до самого момента его закры­тия в мае 1940-го года, после входа немцев в Париж. Закан­чи­вает карьеру Алек­сандр управ­ля­ю­щим дирек­то­ром журнала.

Это обложка одного из послед­них выпус­ков журнала «Vu» января 1940 года. Посвя­щена некому «голоду» в совет­ской армии.

В 1941 году, уже в разгар стра­стей на конти­ненте, через Лисса­бон Либер­ман уезжает в Нью-Йорк со своей супру­гой Татья­ной Яковле­вой, бывшей возлюб­лен­ной совет­ского поэта Маяков­ского. Впро­чем, пишут, что сложись обсто­я­тель­ства слегка по-другому, Либер­ман должен был бы жениться на не менее звёзд­ной русской девушке Любе, дочери видного боль­ше­вика Леонида Красина, вырос­шей в Лондоне и жившей в Париже.

Пере­ехав вместе с Алек­сан­дром в «Боль­шое Яблоко», Татьяна Яковлева откроет два салона. В «Русском салоне», дома у Либер­ма­нов, будет соби­раться весь свет русской эмигра­ции Нью-Йорка — об этих встре­чах напи­шет в своих произ­ве­де­ниях Эдичка Лимо­нов. Другой салон, шляпоч­ный, Татьяна открыла на Манх­эт­тене, чтобы чем-то занять себя и зара­ба­ты­вать деньги, пока муж строит офис­ную карьеру. Извест­ность Либер­мана и его влия­ние в Нью-Йорке способ­ство­вали финан­со­вым успе­хам шляпок Татьяны. В 1950-х и 1960-х нью-йорк­ский бомонд активно заку­пался в её салоне.

Семей­ство Алек­сандра Семё­но­вича: справа Татьяна Яковлева, а слева падче­рица Алек­сандра и родная дочь Татьяны (от фран­цуз­ского дипло­мата) Фран­син дю Плесси Грей. Нью-Йорк, 1948 год, фото­сес­сия для Vogue.

Сразу после пере­езда в Нью-Йорк Либер­ман идёт к Бродо­вичу, пыта­ясь устро­ится в Harper’s Bazaar, но у Алек­сея Чесла­во­вича нет свобод­ных вакан­сий в журнале. Тем не менее, Бродо­вич помо­гает устро­иться Либер­ману на работу, но в другом месте — арт-дирек­то­ром сети мага­зи­нов Saks (Saks Fifth Avenue).

Позже Либер­ман знако­мится с Конде Настом и устра­и­ва­ется к нему в журнал Vogue. Через два года он стано­вится арт-дирек­то­ром журнала. Опыт работы в «Vu» не прохо­дит даром, в Vogue Либер­ман уделяет боль­шое внима­ние фото­гра­фии. Он же транс­фор­ми­рует Vogue, не теряя его шика, из «society magazine» (журнала для свет­ской тусовки) в более журна­лист­ское изда­ние для более широ­кой публики. Именно Vogue (а, скажем, не The New York Times) первыми на Западе опуб­ли­куют фото­гра­фии конц­ла­геря Бухен­вальд в 1940-х, а позже будут публи­ко­вать фото­ре­пор­тажи о войне во Вьет­наме в 1960-х. Неви­дан­ное дело для легко­мыс­лен­ного женского журнала Vogue 1930-х годов!

Фото­ре­пор­таж Vogue из Бухен­вальда, июнь 1945 года.

Все 1940-е и 1950-е Алек­сандр Либер­ман и Алек­сей Бродо­вич, рабо­тая в Vogue и Harper’s Bazaar, создают новый образ амери­кан­ской женщины. Ведь именно с начала Второй миро­вой войны роль женщины в запад­ном обще­стве начнёт ради­кально транс­фор­ми­ро­ваться. Произой­дёт это «случайно». Женщин временно возь­мут на «мужские» офис­ные и фабрич­ные работы ввиду недо­статка кадров из-за войны, а после конца войны они уже не поже­лают вернутся обратно на «кухню». Теперь у огром­ного коли­че­ства женской публики, причём в огром­ном числе из сред­них и рабо­чих клас­сов (а не только высших, как ранее), появится своё личное свобод­ное время и — глав­ное — свои деньги. Кто-то должен был объяс­нить этому новому классу женских потре­би­те­лей, где и на что эти деньги нужно потра­тить.

Говоря про Бродо­вича и Harper’s Bazaar, Либер­ман гово­рил, что тот делает журнал привле­ка­тель­ным для женщин, но не инте­рес­ным. Либер­ман же старался сделать журнал инте­рес­ным для самых широ­ких женских слоёв и отнюдь не чурался быта, как, напри­мер, на этой обложке Vogue ноября 1950 года, где с одной стороны пока­зана модная пари­жанка, а с другой стороны — это и обыч­ная женщина, совер­ша­ю­щая покупки.

Хотя на Западе сейчас в кругу правых интел­лек­ту­а­лов бытует мнение, что сии пере­мены сломали орга­нич­ный запад­ный образ жизни, мне кажется, нам можно немного погор­диться тем, что именно русские люди в лице таких персо­на­лий, как Бродо­вич и Либер­ман, зани­мали не послед­ние места в созда­нии инду­стрии запад­ного женского консю­ме­ризма.

Хотя в отли­чии от осталь­ных наших героев, Либер­ман «вырос из обло­жек» и зани­мался более топ-мене­джер­скими зада­чами, он прило­жил руку и к созда­нию вели­ко­леп­ных обло­жек Vogue в бытность своего арт-дирек­тор­ства, как на этой обложке сентября 1953 года.

21 год потре­бу­ется Либер­ману, чтобы взять в 1962 году карьер­ную вершину и стать глав­ным редак­то­ром глобаль­ной медиа-импе­рии Condé Nast. Этот пост он будет зани­мать 31 год, отве­чая за дела журнала и в Америке, и в Европе. В целом в журнале Vogue и изда­тель­стве Condé Nast Либер­ман прора­бо­тает с 1943 по 1994 год. Это более чем полвека — 51 год. Либер­ман кури­ро­вал и отве­чал за таланты во всех флаг­ман­ских изда­ниях Condé Nast, как, напри­мер, GQ, Vogue, Vanity Fair, Glamour, Condé Nast Traveler, Woman. И это не полный список!

Как и другие герои статьи, Алекс был также нова­то­ром в графи­че­ском дизайне. Это один из его разво­ро­тов («spread») для Vogue, где соче­та­ются фото­гра­фии, рисунки, цвет. Баналь­ность для сего­дняш­него дня была ради­каль­ной новин­кой для 1950-х.

Таких карьер­ных высот, как Либер­ману (и его коллеге Бродо­вичу), в корпо­ра­тив­ном мире запад­ного глянца пока не удалось взять ни одному совре­мен­ному русскому эмигранту.


Благо­даря интер­нету вы можете погля­деть и послу­шать живого Алек­сандра Семё­но­вича, где он дает интер­вью для амери­кан­ского теле­ви­де­ния в 1977 году.

Ближай­ший совре­мен­ный персо­наж, сход­ный Либер­ману — это сын олигарха Алек­сандра Лебе­дева, британ­ский медиа-магнат Евге­ний Лебе­дев. Хотя Либер­ман и Лебе­дев оба имели бога­тых роди­те­лей, первый изна­чально себя проявил как искус­ный специ­а­лист-дизай­нер и затем вырос по карьер­ной лест­нице, а Евге­ний всё-таки действует скорее как инве­стор в сфере медиа, поль­зу­ясь семей­ными финан­сами.

Обложка британ­ского Vogue за февраль 2019 года.

Глян­це­вая обложка сего­дняш­него дня, бесспорно, выгля­дит поярче обло­жек 50–60 летней давно­сти, но точно нельзя сказать, что на сего­дняш­ний день графи­че­ский дизайн продви­нулся сильно дальше со времён Либер­мана.


Constantin Alajalov

Глядя на мило-сати­ри­сти­че­ские зари­совки нью-йорк­ской жизни 1920–1950-х годов, выпол­нен­ные Констан­ти­ном Алад­жа­ло­вым для нью-йорк­ского глянца, нико­гда и в голову не придёт — не обрати внима­ние на его имя — что сей худож­ник плоть от плоти земли русской. Но обо всём по порядку.

Сценки быто­вой амери­кан­ской жизни — конёк Констан­тина Алад­жа­лова.

Констан­тин родился в 1900 году в Нахи­че­вани-на-Дону (ныне часть Ростова-на-Дону) в состо­я­тель­ной армяно-русской семье у Ивана и Изольды Алад­жа­ло­вых. С детства Констан­тин учит языки, вклю­чая не самый попу­ляр­ный тогда англий­ский, и живо­пись. В 1917 году моло­дой Костя посту­пает в Петро­град­ский универ­си­тет.

Хотя амери­канцы назы­вают рисунки Констан­тина сати­рой, всё-таки заметно, что это добрая сатира. Америка дала ему не только родину, но и реали­зо­вала для него «амери­кан­скую мечту» — он добился здесь боль­шого успеха.

В 1918 году, когда моло­дая совет­ская держава начи­нает очень неспо­койно отно­ситься к граж­да­нам буржу­аз­ного проис­хож­де­ния (а Костя был далеко не мелким буржуа), чтобы избе­жать проблем, а то и вообще смерт­ного приго­вора, Алад­жа­лов запи­сы­ва­ется худож­ни­ком-пропа­ган­ди­стом и отправ­ля­ется по России вместе с Крас­ной армией. В 1920-м году, нахо­дясь в Закав­ка­зье, он полу­чает рабо­чую коман­ди­ровку в Персию, откуда он уже не возвра­ща­ется.

Моло­дой 26-летний нью-йорке­рец и ново­при­быв­ший русский эмигрант Констан­тин Алад­жа­лов. 1926 год.

Там он случайно попа­дает в свиту одного из мест­ных царь­ков (вернее, ханов) и рабо­тает придвор­ным худож­ни­ком. Начало 1920-х в Иране было не менее бурным време­нем, чем в России, и царька вешают, что застав­ляет Алад­жа­лова в 1921 году бежать в Констан­ти­но­поль. Там, как и десятки тысяч других русских эмигран­тов (вспом­ните «Бег» Миха­ила Булга­кова), он живёт в беспро­буд­ной нищете. Как-то раз, полу­чая помощь от амери­кан­ского Крас­ного Креста, у Кости появ­ля­ется идея пере­ехать в Штаты. Чтобы реали­зо­вать это, он создает Клуб русских худож­ни­ков, где за неболь­шие деньги учит русских собра­тьев искус­ству живо­писи. За два года он накап­ли­вает необ­хо­ди­мые 100 долла­ров и пере­ез­жает в Нью-Йорк, где и оста­нется жить до конца своих дней.

Это — одна из первых обло­жек Констан­тина для амери­кан­ского глянца, с кото­рых он начал свою триум­фаль­ную карьеру.

Пона­чалу он контак­ти­рует с русской диас­по­рой, оформ­ляет русские клубы и ресто­раны на Манх­эт­тене, но первые три года жизни в «Боль­шом Яблоке» прохо­дят у него тяжело — посто­ян­ные пере­бои с зака­зами. В 1926 году он нако­нец продаёт первую свою работу одному из журна­лов импе­рии Condé Nast — The New Yorker. С этого момента карьера Констан­тина нала­жи­ва­ется, финансы стаби­ли­зи­ру­ются, а к исто­рии русской живо­писи на чужбине добав­ля­ется круп­ная глава, посвя­щён­ная Констан­тину с его шедевраль­ными облож­ками для амери­кан­ских изда­ний.

Обложка Констан­тина Алад­жа­лова для Vanity Fair с амери­кан­ским «царём зверей» — прези­ден­том Рузвель­том. Апрель 1935 года.

К концу 1920-х он начи­нает препо­да­вать живо­пись в двух учеб­ных арт-заве­де­ниях на Манх­эт­тене: Phoenix Art Institute (ныне часть Pratt Institute) и Ecole D’Art русского эмигранта и извест­ного амери­кан­ского скуль­птора-куби­ста Алек­сандра Архи­пенко. В 1930-х он стано­вится дирек­то­ром арт-сооб­ще­ства Societe Anonyme при The Museum of Modern Art Нью-Йорка. Помимо этих пози­ций, Констан­тину сыпятся заказы от множе­ства книж­ных изда­ний и журна­лов. Кроме The New Yorker, он сотруд­ни­чает с Life, Time, Fortune и даже иногда Vogue, Harper’s Bazaar и Vanity Fair. Жизнь удалась!

Пона­чалу пристра­стие Констан­тина Алад­жа­лова к кубизму (как на этой обложке Vanity Fair марта 1930 года) выда­вала в нём русского худож­ника отно­си­тельно его более консер­ва­тив­ных амери­кан­ских коллег.

В целом до конца 1950-х Констан­тин нари­сует более 70 обло­жек для The New Yorker. Примерно столько же он нари­сует для Saturday Evening Post, не менее важного в те годы амери­кан­ского пери­о­ди­че­ского изда­ния, с кото­рым он сотруд­ни­чает с 1945 по 1962 год.

Иллю­стра­ции Алад­жа­лова — один из лучших визу­аль­ных гидов по золо­тому пери­оду Америки: эпохе 1920-х — 1960-х годов.

Констан­тин Ивано­вич ведёт безбед­ную старость, прожи­вая на восточ­ном побе­ре­жье США, и умирает от «есте­ствен­ных причин» в возрасте 87 лет. Это была счаст­ли­вая и достой­ная жизнь, но, веро­ятно, была одна тягота на душе у Констан­тина Ивано­вича, кото­рая его так и не отпус­кала до конца жизни. У него был млад­ший брат — Семён Ивано­вич (младше на два года), кото­рый остался в Союзе и тоже стал извест­ным худож­ни­ком. Его работы выстав­ля­лись по всей стране и даже за рубе­жом.

Это эскиз теат­рально-концерт­ных костю­мов, выпол­нен­ный Семё­ном Алад­жа­ло­вым в 1944 году, СССР. Вы ведь тоже чувству­ете, что этих персо­на­жей что-то роднит с амери­кан­цами Констан­тина?

С 1920 года они нико­гда не увидят друг друга. По совпа­де­нию Семён умрёт в том же 1987 году, что и Констан­тин. Довольно типич­ный груст­ный русско-эмигрант­ский сюжет XX века про разъ­еди­нён­ных родствен­ни­ков.

Успел Алад­жа­лов-млад­ший отме­титься и в стали­ни­ане своей рабо­той 1940-х годов — «Порт­рет И.В. Сталина в парад­ном мундире».

Ныне работы Констан­тина Алад­жа­лова нахо­дятся в таких музеях США, как Museum of Modern Art (что на Манх­эт­тене), Brooklyn Museum, The Archives of American Art, American Illustrators Hall of Fame в Инди­а­на­по­лисе, а также в Бостон­ском универ­си­тете, не говоря уже о других реги­о­наль­ных универ­си­те­тах.

Констан­тин Алад­жа­лов на свет­ском меро­при­я­тии, 1950-е, США.

Vladimir ‘Bobri’ Bobritsky

Изучая сведе­ния о русских эмигран­тах нью-йорк­ского глянца, иной раз пора­жа­ешься, насколько это был узкий мирок и похо­жие судьбы. А ведь «Боль­шое Яблоко» 1920-х годов — это не провин­ци­аль­ные Белград или Прага, а уже одна из миро­вых столиц с насе­ле­нием около 5,5 млн душ и круп­ным русским присут­ствием (примерно несколько десят­ков тысяч).

Кано­нич­ные амери­кан­ские горки на Кони-Айленде на одной из первых обло­жек Влади­мира Бобриц­кого для The New Yorker.

Биогра­фия Влади­мира Бобриц­кого до неко­то­рой степени совсем не ориги­нальна. Как и Кассандр c Мехме­дом Аги, он харь­ков­ча­нин, родив­шийся на заре ХХ века в 1898 году. Успел закон­чить Харь­ков­ское худо­же­ствен­ное училище, поучаст­во­вать в худо­же­ствен­ной жизни города, зани­ма­ясь живо­пи­сью и оформ­ляя деко­ра­ции для театра. Когда белые окон­ча­тельно проиг­рали Харь­ков в 1919 году, Влади­мир, как и тысячи других русских буржуа, к кото­рым он клас­сово принад­ле­жал, бежал в Крым, прихва­тив вместе с собой жену извест­ного харь­ков­ского худож­ника-футу­ри­ста Васи­лия Ерми­лова, став­шую его первой супру­гой.

«Рельеф А», Васи­лий Ерми­лов, 1920-е, СССР. Глядя на эту работу, можно легко заме­тить, как повли­яло харь­ков­ское окру­же­ние Бобриц­кого на его амери­кан­ский стиль в 1920-е.

Когда в 1920 году «белый» Крым пал, вместе с боль­шин­ством русских бежен­цев Бобриц­кий оказался в Констан­ти­но­поле. Там он всту­пает в Клуб русских худож­ни­ков Алад­жа­лова, и так же, как и Алад­жа­лов, Влади­мир заго­ра­ется идеей пере­ехать в Штаты. Сходно с Алад­жа­ло­вым он зара­ба­ты­вает копейку за копей­кой, чтобы 1923 году, купив билет в один конец, навсе­гда поки­нуть Старый Свет.

Здание флаг­ман­ского мага­зина Saks Fifth Avenue, постро­ен­ного в 1920-х и распо­ло­жен­ного на Fifth Avenue, где рабо­тал арт-дирек­то­ром Бобриц­кий, а позже и Либер­ман. Фото 1950-х годов.

Как и Алад­жа­лов, он сначала испы­ты­вает проблемы с зака­зами, но Влади­мир быст­рее Алад­жа­лова сумел найти свою тусовку, попав в орбиту круп­ного амери­кано-русского худож­ника-футу­ри­ста Давида Бурлюка, обес­пе­чив тем самым свою узна­ва­е­мость. К сере­дине 1920-х годов, Бобриц­кий нако­нец нахо­дит себе прилич­ное место работы — пози­цию арт-дирек­тора в сети универ­ма­гов Saks Fifth Avenue.

Это та же самая пози­ция и та же самая компа­ния, с кото­рой через 20 лет начнёт своё поко­ре­ние Нью-Йорка Алек­сандр Либер­ман, кото­рого возь­мут туда по протек­ции Алек­сея Бродо­вича. Инте­ресно, что перед Saks Fifth Avenue Влади­мир Бобриц­кий безуспешно пробо­вался на арт-дирек­тора в фирму-конку­рент, универ­маг John Wanamaker Department Store. Топ-менедж­мент John Wanamaker, посмот­рев на футу­ри­сти­че­ские работы Бобриц­кого, сказал, что «это слиш­ком ради­кально» и для самой фирмы, и для их поку­па­те­лей и отка­зался прини­мать русского футу­ри­ста на работу.

Реклама сети универ­ма­гов Saks Fifth Avenue 1925 года, в бытность арт-дирек­тор­ства Влади­мира Бобриц­кого.

Пока­за­тельно, что сеть универ­ма­гов John Wanamaker отка­зав­ша­яся от экспе­ри­мен­тов в дизайне и рекламе, уже давно сгинула в пучину исто­рии, а Saks Fifth Avenue, привет­ство­вав­шая экспе­ри­менты и активно рабо­та­ю­щая с дизай­не­рами-нова­то­рами, и поныне здрав­ствует и прино­сит диви­денды своим владель­цам.

Обложка Влади­мира Бобриц­кого для Vanity Fair, выпол­нен­ная в тради­ци­он­ном куби­че­ском стиле. Ноябрь 1926 года.

В феврале 1926 года Влади­мир продает свою первую обложку в The New Yorker, и как и Алад­жа­лов, тоже себя сразу вписы­вает в обойму посто­ян­ных постав­щи­ков обло­жек для нью-йорк­ского глянца. Он будет сотруд­ни­чать с изда­ни­ями Vanity Fair, Vogue, The Advertising Arts, The American Magazine, House and Garden. Позже ему начнут посту­пать заказы от книго­из­да­те­лей, и он офор­мит не один деся­ток амери­кан­ских книг.

Обложка тема­ти­че­ского номера Vogue под назва­нием «Americana» с облож­кой Bobri, февраль 1938 года, США.

Как можно заме­тить, стиль Влади­мира довольно похож и на сюрре­а­ли­сти­че­ские работы Кассандра и на куби­че­ские работы других русских коллег (как, напри­мер, Алад­жа­лова или Реми­зова-Васи­льева). Может быть, в альтер­на­тив­ной реаль­но­сти, где каким-то обра­зом Россия обошлась бы без Октябрь­ской рево­лю­ции, со време­нем и русские изда­ния а-ля «Сати­ри­кон» или «Новое время» носили бы кубо­фу­ту­ри­сти­че­ские обложки коммер­че­ского типа, сделан­ные нашими кубо­фу­ту­ри­стами? Мне могут отве­тить — так ведь так оно и было в СССР! Действи­тельно было, но в огра­ни­чен­ном масштабе (кубизма было в разы меньше в совет­ском коммер­че­ском секторе) и быстро закон­чи­лось в 1930-х, когда стал править бал соцре­а­лизм.

Обложка журнала «Too Many Cooks» (США) за март 1938 года, Влади­мир Бобриц­кий. Нам уже не спро­сить с автора, но стиль точь-в-точь похож на кассан­дров­ские обложки тех же лет для Harper’s Bazaar.

Амери­кан­ской публике Влади­мир ещё знаком как редак­тор и арт-дирек­тор журнала «The Guitar Review», где он прора­бо­тал на этих пози­циях с 1946-го аж по 1985 год. Влади­мир был поклон­ни­ком игры на гитаре, и так как его годы работы в журнале пришлись на самые глав­ные годы амери­кан­ской гитар­ной музыки (от рок-н-ролла с психо­де­ли­че­ским роком в 1950-е и 1960-е до инди и металла в 1980-х), многие амери­кан­ские гита­ри­сты волей-нево­лей прошлись через журнал и иллю­стра­ции Бобриц­кого.

Влади­мир Бобриц­кий у себя дома в городе Rochesdale, штат Нью-Йорк, 1960-е.

К сожа­ле­нию, жизнь Бобриц­кого закон­чи­лась печально. В 1987 году он погиб в своём доме в штате Нью-Йорке при пожаре, кото­рый унёс не только жизни Влади­мира и его супруги Марга­рет, но также уничто­жил многие его работы и дизайны. Слава богу, что Влади­мир всё-таки добился успеха в жизни и сотруд­ни­чал с круп­ными именами, посему многие работы можно легко найти в интер­нете или, скажем, купить на сайте изда­тель­ства Condé Nast.

Обложка журнала «The Guitar Review» за август 1968 года при пери­оде его управ­ле­ния Влади­ми­ром Бобриц­ким.

Поделиться