Изда­тель­ство «Новое лите­ра­тур­ное обозре­ние» гото­вит к выпуску моно­гра­фию канди­дата исто­ри­че­ских наук, стар­шего науч­ного сотруд­ника Инсти­тута россий­ской исто­рии РАН Влади­слава Аксё­нова «Слухи, образы, эмоции. Массо­вые настро­е­ния россиян в годы войны и рево­лю­ции (1914–1918)». Специ­а­лист по исто­рии рево­лю­ци­он­ной повсе­днев­но­сти, автор множе­ства науч­ных публи­ка­ций в своём фунда­мен­таль­ном труде анали­зи­рует массо­вые настро­е­ния в период кризиса, вызван­ного столк­но­ве­нием тради­ци­он­ной куль­туры и нарож­да­ю­щейся куль­туры модерна.

В пред­две­рии выхода книги Влади­слав Бэно­вич отве­тил на вопросы VATNIKSTAN о природе слухов, шпио­но­ма­нии, народ­ных визу­аль­ных источ­ни­ках, воспри­я­тии глав­ных героев 1917 года, Керен­ского, Корни­лова и Ленина, а также реко­мен­до­вал к прочте­нию три произ­ве­де­ния, в кото­рых ярче всего отра­зи­лась иссле­ду­е­мая эпоха.

Обложка книги «Слухи, образы, эмоции. Массо­вые настро­е­ния россиян в годы войны и рево­лю­ции (1914–1918)»

— Чем был обуслов­лен ваш изна­чаль­ный инте­рес к рево­лю­ци­он­ной тема­тике? Почему в каче­стве своей специ­а­ли­за­ции вы выбрали именно Вели­кую русскую рево­лю­цию? Как вас увлекло именно обще­ствен­ное мнение в эту эпоху?

— Во время обуче­ния на исто­ри­че­ском факуль­тете, я увлёкся идеями фран­цуз­ской школы «Анна­лов». М. Блок, Л. Февр считали важным изучать обще­ство сквозь призму мышле­ния и чувств людей, затем я позна­ко­мился с соци­ально-психо­ло­ги­че­ской лите­ра­ту­рой (Инсти­тут психо­ло­гии РАН во второй поло­вине 1990-х стал изда­вать «Библио­теку соци­аль­ной психо­ло­гии», в кото­рой вышли пере­воды клас­си­че­ских трудов Г. Лебона, Г. Тарда, С. Сигеле и др.). В это же время в отече­ствен­ной исто­рио­гра­фии начался соци­ально-психо­ло­ги­че­ский пово­рот (хотя ещё на рубеже 1960–1970-х годов в рамках так назы­ва­е­мого «нового направ­ле­ния» совет­ские исто­рики обос­но­вы­вали исполь­зо­ва­ние соци­ально-психо­ло­ги­че­ского подхода к исто­рии), стали появ­ляться новые темы, сюжеты. Наибо­лее мне близ­кими и оказав­шими на меня влия­ние были иссле­до­ва­ния В.П. Булда­кова и Б.И. Коло­ниц­кого — специ­а­ли­стов по россий­ской рево­лю­ции. Неуди­ви­тельно, что именно на мате­ри­але рево­лю­ции свою акту­аль­ность проде­мон­стри­ро­вали новые подходы: как известно, рево­лю­ции проис­хо­дят именно в голо­вах, поэтому понять их без изуче­ния менталь­ных сфер невоз­можно.

Так что в какой-то степени выбор пери­ода и тема­тики иссле­до­ва­ния был пред­опре­де­лён моей профес­си­о­наль­ной эволю­цией, здесь не прихо­дится гово­рить о каком-то спла­ни­ро­ван­ном и зара­нее обду­ман­ном шаге. Хотя на третьем курсе, когда необ­хо­димо было выби­рать специ­а­ли­за­цию, мой буду­щий науч­ный руко­во­ди­тель дал мне раци­о­наль­ный совет: выби­рай эпоху, по кото­рой больше всего источ­ни­ков. В этом плане начало ХХ века исклю­чи­тельно инте­ресно: помимо тради­ци­он­ных для исто­рика пись­мен­ных доку­мен­тов, тут и кине­ма­то­граф, фото­гра­фия, ауди­о­до­ку­менты и многое другое.

— Если гово­рить про обще­ствен­ные настро­е­ния начала XX века, то можно выде­лить обра­зо­ван­ную часть, цензо­вые круги, «обще­ствен­ность», и «народ­ную молву». В случае с «обще­ствен­но­стью» проблем с источ­ни­ками нет, а какие вы исполь­зо­вали источ­ники, чтобы зафик­си­ро­вать настро­е­ния народа?

— Прежде всего нужно уточ­нить терми­но­ло­гию. Чаще всего слово­со­че­та­ния массо­вые, обще­ствен­ные или коллек­тив­ные настро­е­ния исполь­зу­ются как сино­нимы, но, тем не менее, неко­то­рая разница между ними есть и опре­де­ля­ется она самим подхо­дом к поня­тию. Термин «массо­вые настро­е­ния» делает акцент на поня­тии массы, толпы и особенно харак­те­рен для соци­аль­ной психо­ло­гии (психо­ло­гии масс или толп), «обще­ствен­ные настро­е­ния» — более тради­ци­о­нен для исто­ри­че­ской науки, здесь обна­ру­жи­ва­ется некий социо­ло­гизм, слово­со­че­та­ние сбли­жа­ется с «клас­со­вым созна­нием», исполь­зо­вав­шимся в марк­сист­ской исто­рио­гра­фии. На прак­тике это может выра­жаться в разных иссле­до­ва­тель­ских ракур­сах: изучаем ли мы созна­ние как нечто целое, позво­ля­ю­щее описать менталь­ные особен­но­сти, свой­ствен­ные конкрет­ной эпохе, или, наобо­рот, изучаем дискрет­ные созна­ния отдель­ных групп насе­ле­ния.

По моему убеж­де­нию, необ­хо­димо исполь­зо­вать оба подхода: в одном случае мы должны понять специ­фи­че­ские черты мышле­ния опре­де­лен­ных страт обще­ства, с другой стороны — выде­лить общие, харак­тер­ные для боль­шин­ства признаки, чтобы в итоге рекон­стру­и­ро­вать созна­ние целого поко­ле­ния. В любом случае доми­ни­ру­ю­щими должны быть те источ­ники, кото­рые обла­дают призна­ками массо­вого доку­мента.

Не вдава­ясь в источ­ни­ко­вед­че­ские дискус­сии о поня­тии массо­вого доку­мента, продол­жа­ю­щи­еся со времен Б.Г.Литвака и И.Д.Ковальченко, скажу, что лично мне ближе всего подход А.К. Соко­лова, согласно кото­рому массо­вые источ­ники явля­ются резуль­та­том повсе­днев­ных прак­тик и отра­жают харак­тер­ные, повто­ря­ю­щи­еся черты эпохи. Тем самым к ним могут отно­ситься и те так назы­ва­е­мые «уникаль­ные источ­ники», кото­рые тради­ци­онно проти­во­по­став­ля­ются «массо­вым». Напри­мер, произ­ве­де­ния массо­вого искус­ства — лубоч­ная продук­ция. Днев­ники совре­мен­ни­ков также явля­ются резуль­та­том опре­де­лён­ных рутин­ных действий-фикса­ций. Причем я исполь­зую не только днев­ники пред­ста­ви­те­лей дворян­ского сосло­вия, но и днев­ники крестьян, кото­рые сами по себе пред­став­ляют уникаль­ную группу доку­мен­тов. Но больше всего харак­те­ри­стики массо­вых источ­ни­ков прояв­ля­ются в мате­ри­а­лах перлю­стра­ции писем граж­дан­ского насе­ле­ния и солдат, доно­сах россий­ских поддан­ных в Депар­та­мент поли­ции, поли­цей­ских прото­ко­лах, состав­лен­ных по обви­не­нию насе­ле­ния в оскорб­ле­нии пред­ста­ви­те­лей власти и др. В каче­стве второ­сте­пен­ных исполь­зую разно­об­раз­ную стати­стику, напри­мер, о движе­нии душев­но­боль­ных в клини­ках за 1914–1917 годы, стати­стику само­убийств, что отра­жает опре­де­лён­ные психи­че­ские процессы в обще­стве.

По боль­шому счёту проблема источ­ника заклю­ча­ется не в выборе как тако­вого доку­мента, а в том подходе, кото­рый мы исполь­зуем, так как обще­ствен­ные настро­е­ния прямо или косвенно отра­жа­ются в широ­ком спек­тре доку­мен­тов, нужно просто уметь их видеть и считы­вать. Кроме того, настро­е­ния ведь прояв­ля­ются не только в продук­тах менталь­ной деятель­но­сти (устные, пись­мен­ные и визу­аль­ные тексты), но и в соци­аль­ной актив­но­сти насе­ле­ния (мани­фе­ста­ции, бунты, погромы, благо­тво­ри­тель­ность и проч.). Здесь требу­ется комплекс­ный, систем­ный подход.

— Суще­ствует весьма распро­стра­нён­ное мнение, что начало Первой миро­вой войны сопро­вож­да­лось патри­о­ти­че­ским подъ­ёмом. При этом 1914 год до войны в Россий­ской импе­рии был отме­чен широ­ким стачеч­ным движе­нием, едва ли не рево­лю­ци­он­ной ситу­а­цией. Война «обну­лила» народ­ное недо­воль­ство и пере­клю­чило внима­ние народа на внеш­него врага?

— Действи­тельно, многим петро­град­цам в июне — июле 1914 года каза­лось, что в стране начи­на­ется рево­лю­ция, потом даже совет­ская исто­рио­гра­фия разра­бо­тала теорию «отло­жен­ной рево­лю­ции», согласно кото­рой начав­ша­яся война отло­жила рево­лю­цию до 1917 года. По боль­шому счёту это не так, у нас нет доста­точ­ных осно­ва­ний утвер­ждать, что в июле начи­на­лась рево­лю­ция (хотя на Выборг­ской стороне шли реаль­ные бои рабо­чих с поли­цией и каза­ками). Но можно совер­шенно точно утвер­ждать, что возник­ший миф о небы­ва­лом едине­нии власти и обще­ства после объяв­ле­ния войны России Герма­нией был скон­стру­и­ро­ван пропа­ган­дой с целью отвлечь насе­ле­ние от протестной актив­но­сти. Если почи­тать офици­аль­ные газеты, скла­ды­ва­ется картина, что счаст­ли­вые и вооду­шев­лён­ные жёны ново­бран­цев с цветами и патри­о­ти­че­скими песнями прово­жали своих мужей на сбор­ные пункты, однако стоит нам взять част­ную перлю­стри­ро­ван­ную цензо­рами корре­спон­ден­цию, как рису­ются совер­шенно иные картины обще­на­ци­о­наль­ного горя. Это проти­во­ре­чие двух картин войны, офици­ально-пропа­ган­дист­ской и народ­ной, в конце концов дискре­ди­ти­ро­вало власть и прибли­зило рево­лю­цию 1917 года.

Журнал «Огонёк». 1914 год.

Одним из приме­ров констру­и­ро­ва­ния пропа­ган­дист­ского мифа стало расти­ра­жи­ро­ван­ное печа­тью сооб­ще­ние о том, что в день огла­ше­ния царского мани­фе­ста 20 июля 1914 года собрав­ша­яся на Двор­цо­вой площади стоты­сяч­ная толпа (в неко­то­рых газе­тах числен­ность толпы подни­ма­лась до 250 000 чело­век при том, что вмести­мость площади — 100 000 чело­век) вся как один опусти­лась на колени. На самом деле на площади было не более 30 000 чело­век, но опус­ка­ние на колени было срежис­си­ро­ван­ной акцией, участие в этом действии приняли пару десят­ков членов «Союза русского народа», кото­рые стояли отдельно от основ­ной массы обыва­те­лей, отде­лен­ные поли­цией.

Рекон­струк­ция В.Б.Аксенова мани­фе­ста­ции 20 июля 1914 г. на Двор­цо­вой площади.

Для пони­ма­ния массо­вых настро­е­ний, отно­ся­щихся к чувствен­ной сфере, необ­хо­димо исполь­зо­вать отно­си­тельно новый эмоцио­ло­ги­че­ский подход. Изуче­ние пери­о­дов повы­шен­ной соци­аль­ной актив­но­сти пока­зы­вает, что в основе действий людских масс часто лежали чувствен­ные порывы, а не какие-то осознан­ные поли­ти­че­ские, соци­аль­ные идеи. С эмоцио­ло­ги­че­ской точки зрения, период моби­ли­за­ции – это время доми­ни­ро­ва­ния так назы­ва­е­мых «нега­тив­ных» эмоций: страх, горе, нена­висть. Причем послед­няя испы­ты­ва­лась как по отно­ше­нию к внеш­нему врагу — Герма­нии, так и внут­рен­нему — власти. Во вспы­хи­вав­ших по всей России винных погро­мах прояв­лялся поли­ти­че­ский мотив — случа­лось, что погром­щики подни­мали крас­ные знамёна и осквер­няли царские порт­реты. Пока­за­тельно, что даже патри­о­ти­че­ские акции вырож­да­лись в прояв­ле­ния стихий­ного бунтар­ства, одним из первых прояв­ле­ний чего стал разгром немец­кого посоль­ства в Петро­граде 22 июля 1914 года, во время кото­рого погром­щики бросали камни в петро­град­скую поли­цию. Тем самым очень сложно диффе­рен­ци­ро­вать бунту­ю­щую толпу по прин­ципу её непри­я­тия внут­рен­него или внеш­него врага, как правило, стихий­ное бунтар­ство ирра­ци­о­нально, в чём и прояв­ля­ется эмоци­о­наль­ная природа массо­вых соци­аль­ных действий. Собственно, об этом писал ещё М. Вебер, разра­ба­ты­вая клас­си­фи­ка­цию соци­аль­ных действий.

— Как объяс­няли начало войны в народе? Какие были пред­став­ле­ния о врагах в солдат­ской среде?

— Если народ пони­мать в узком смысле, то есть как крестьян­ство, то необ­хо­димо отме­тить синкре­тич­ность крестьян­ского мышле­ния и, как след­ствие, сосу­ще­ство­ва­ние множе­ствен­ных, иногда проти­во­ре­чив­ших друг другу, картин войны. Власти пыта­лись доне­сти до крестьян­ских масс основ­ные пропа­ган­дист­ские посылы, пред­ста­ви­тели адми­ни­стра­ции орга­ни­зо­вы­вали в дерев­нях чтения газет, в кото­рых разъ­яс­ня­лись причины войны и пере­чис­ля­лись её участ­ники. Реак­ции части крестьян­ства выра­зи­лись в анек­доте, как после очеред­ной полит­про­све­ти­тель­ской лекции о расста­новке сил в войне крестьяне одной из губер­ний поин­те­ре­со­ва­лись: «а пскоп­ские за нас?». Сами крестьяне иногда исполь­зо­вали фольк­лор­ные когни­тив­ные схемы для интер­пре­та­ции воен­ных собы­тий. Так, суще­ство­вала «сказоч­ная» версия войны, согласно кото­рой Франц Ферди­нанд заду­мал жениться на княжне Ольге Нико­ла­евне, но русские мини­стры, узнав об этом, убили его, из-за чего и вспых­нул воен­ный конфликт. По другой чуть более раци­о­наль­ной версии, Нико­лай II заду­мал войну, чтобы истре­бить крестьян и не давать им землю. Схожие объяс­не­ния встре­ча­лись и в рабо­чей среде (война как способ уйти от реше­ния рабо­чего вопроса).

— Первая миро­вая война была отме­чена значи­тель­ным техно­ло­ги­че­ским прогрес­сом. Как солдаты из крестьян­ской среды реаги­ро­вали на бомбёжки с само­лё­тов и артил­ле­рий­ских орудий, проти­во­газы и авто­мо­били?

— Рубеж XIXXX веков озна­ме­но­вался бурным техни­че­ским прогрес­сом, что прово­ци­ро­вало конфликт модер­но­вого и тради­ци­он­ного созна­ний. У носи­те­лей послед­него рожда­лись техно­фо­бии, усилен­ные Первой миро­вой, прозван­ной «войной машин». Здесь нужно доба­вить, что часть мисти­че­ски настро­ен­ных совре­мен­ни­ков воспри­няла войну как наступ­ле­ние «послед­них времен». В народ­ной среде был распро­стра­нен концепт «метал­ли­че­ского мира», как пред­вест­ника апока­лип­сиса. Летом 1914 года крестьяне пере­ска­зы­вали проро­че­ства о том, что перед концом света появятся метал­ли­че­ские птицы, кото­рые будут бросать на землю ядра, от кото­рых заго­рится земля. А также появятся метал­ли­че­ские сети, кото­рые опутают всю землю и людей. Несложно дога­даться, что именно в таком ключе интер­пре­ти­ро­ва­лись аэро­планы и теле­граф­ные провода необ­ра­зо­ван­ными слоями. Пока­за­тельно, что на фронте солдаты при виде даже своего аэро­плана часто начи­нали его обстре­ли­вать, так как он казался дьяволь­ской птицей. Это вынуж­дало коман­до­ва­ние изда­вать приказы, запре­щав­шие обстрел даже враже­ских аэро­пла­нов с земли. Известны случаи, когда после много­крат­ных нару­ше­ний приказа рядо­вых солдат расстре­ли­вали.

Однако и в обра­зо­ван­ных слоях появ­ля­лись свои абсурд­ные фобии, образы, слухи. Напри­мер, что немцы изоб­рели бесшум­ные пушки, неви­ди­мые аэро­планы, а также исполь­зуют «лучи смерти», кото­рые на рассто­я­нии способны сводить людей с ума, внушать им чужие мысли или просто убивать. Учёным на стра­ни­цах журна­лов и газет прихо­ди­лось всту­пать в дискус­сии со сторон­ни­ками таких теорий и приду­мы­вать опро­вер­же­ния, хотя очевидно, что раци­о­нально пере­убе­дить «уверо­вав­шего» чело­века невоз­можно. Отча­сти появ­ле­ние подоб­ных фобий было след­ствием невро­ти­за­ции обще­ства, увели­че­ния числа душев­ных расстройств. В Депар­та­мент поли­ции посту­пало множе­ство доно­сов «бдитель­ных граж­дан», содер­жа­ние кото­рых не остав­ляло сомне­ний в том, что их писали сума­сшед­шие люди.

Обложка журнала «Война». 1914 год.

— Каким было отно­ше­ние к церкви и насколько рели­ги­оз­ным было созна­ние людей времён Первой миро­вой войны?

— В исто­рио­гра­фии суще­ствует несколько поверх­ност­ное пред­став­ле­ние о том, что война усилила рели­ги­оз­ность людей и вернула россий­ских поддан­ных в лоно церкви (ушед­ших после первой рево­лю­ции). Это не так. Война поро­дила мисти­цизм, проти­во­ре­чив­ший офици­аль­ному право­сла­вию, усилила влия­ние народ­ных сект, то есть усилила не офици­ально-право­слав­ную, а народ­ную, альтер­на­тив­ную рели­ги­оз­ность. В отно­ше­ниях церкви и обще­ства война стала факто­ром конфликта. По мере затя­ги­ва­ния войны патри­о­ти­че­ская пропа­ганда, кото­рой в силу своих адми­ни­стра­тив­ных функ­ций вынуж­дены были зани­маться приход­ские и полко­вые священ­ники, вызы­вала всё больше раздра­же­ния в народе, прово­ци­ро­вала конфликты.

Нужно сказать, что и сама церковь была раско­лота: среди священ­но­слу­жи­те­лей разных степе­ней иерар­хии суще­ство­вало непри­я­тие, дохо­див­шее до презре­ния, кто-то из них прони­кался соци­а­ли­сти­че­скими идеями, но все вместе они сходи­лись в мечтах о созыве Помест­ного собора, чему сопро­тив­ля­лось госу­дар­ство. Таким обра­зом, церковь была боль­ным орга­низ­мом, одним из источ­ни­ков кризиса в Россий­ской импе­рии. Тем не менее, когда произо­шла рево­лю­ция в обще­стве распро­стра­нился образ священ­ника-пуле­мёт­чика, расстре­ли­вав­шего народ с коло­ко­лен в февраль­ские дни. Чрез­мер­ное слия­ние церкви и госу­дар­ства авто­ма­ти­че­ски наде­ляло священ­ни­ков власт­ными чертами, в резуль­тате чего в массо­вом созна­нии священ­ники нередко слива­лись с поли­цей­скими. Однако воспри­ни­мать рево­лю­цию как некую секу­ля­ри­за­цию обще­ствен­ной жизни не совсем верно: февраль 1917 года нередко воспри­ни­мался в рели­ги­оз­ном контек­сте, как празд­ник Воскре­ше­ния России (чему формально способ­ство­вала хроно­ло­ги­че­ская близость произо­шед­шей рево­лю­ции и право­слав­ной Пасхи).

Кари­ка­тура из журнала «Новый Сати­ри­кон». 1917 год.

— Слухи — одна из тех тем, на кото­рых вы концен­три­ру­е­тесь. На ваш взгляд, слухи имеют пита­тель­ную почву и широко распро­стра­ня­ются только в усло­виях кризиса? Есть ли какая-то универ­саль­ная схема их возник­но­ве­ния и распро­стра­не­ния?

— Слухи суще­ствуют всегда и в любом обще­стве, однако именно в кризис­ные моменты исто­рии они обре­тают крити­че­скую массу, способ­ную влиять на поли­ти­че­ские собы­тия. Исто­рия Первой миро­вой войны и россий­ской рево­лю­ции как раз демон­стри­рует влия­ние слухов на поли­ти­че­скую исто­рию. Так, напри­мер, боль­шую роль в дискре­ди­та­ции (или даже деса­кра­ли­за­ции) верхов­ной власти сыграли слухи о преда­тель­стве внутри царской семьи. В то время, как не без помощи Ставки и лично глав­но­ко­ман­ду­ю­щего вели­кого князя Нико­лая Нико­ла­е­вича распро­стра­ня­лись слухи о поваль­ном преда­тель­стве россий­ских этни­че­ских немцев и евреев, массо­вое созна­ние в шпио­наже стало подо­зре­вать немку-импе­ра­трицу. Причем крестьяне шпион­кой считали Марию Федо­ровну (датчане — те же немцы в глазах простых людей), а более обра­зо­ван­ные слои — супругу импе­ра­тора Алек­сан­дру Федо­ровну, припи­сы­вая им одни и те же действия (инфор­ми­ро­ва­ние по секрет­ному теле­графу, распо­ло­жен­ному в Зимнем дворце, Виль­гельма II, тайная отправка продо­воль­ствия из России в Герма­нию, орга­ни­за­ция взры­вов на воен­ных заво­дах и скла­дах и пр.).

Разду­тая властями шпио­но­ма­ния способ­ство­вала повы­ше­нию роли слухов в обще­стве, кото­рые начи­нали обора­чи­ваться массо­выми действи­ями. Напри­мер, череда анти­не­мец­ких слухов (об отрав­ле­нии немцами в Москве колод­цев холер­ными вибри­о­нами, распре­де­ле­нии госу­дар­ствен­ных зака­зов среди част­ных фирм, руко­во­ди­мых этни­че­скими немцами) спро­во­ци­ро­вала извест­ный москов­ский немец­кий погром в мае 1915 года.

Совре­мен­ники сами обра­щали внима­ние на возрос­шую роль слухов в обще­стве. Появ­ля­лись конспи­ро­ло­ги­че­ские теории о том, что их кто-то (немец­кие агенты, рево­лю­ци­о­неры, черно­со­тенцы, либе­ралы и т.д.) созна­тельно распро­стра­няет, пыта­лись раскрыть некую «фабрику слухов», однако «иссле­до­ва­тели» в конце концов призна­вали, что важно не то, кто их распро­стра­няет, а почему им массово верят. Объяс­не­ние лежит в обла­сти психо­ло­гии.

Сейчас наби­рает попу­ляр­ность румо­ро­ло­гия — иссле­до­ва­ние слухов. Первые науч­ные работы на тему слухов появ­ля­ются в первых годах ХХ века. Обоб­щая основ­ные дости­же­ния румо­ро­ло­гии, отме­тим следу­ю­щее: во-первых, массо­выми стано­вятся лишь те слухи, кото­рые каса­ются эмоци­о­нально-важных, обще­ственно-резо­нанс­ных собы­тий (в этом смысле возмож­но­сти техно­ло­гий по мани­пу­ля­ции с помо­щью слухов массами весьма огра­ни­чены); во-вторых, массо­вые слухи отра­жают скры­тые, подсо­зна­тель­ные страхи обще­ства, в чем выра­жа­ется их алар­мист­ская функ­ция; в-третьих, проти­во­по­став­ле­ние слухов и фактов, несмотря на то, что слухи часто пред­став­ляют собой иска­жен­ные факты, некор­ректно, так как в массо­вом созна­нии они зани­мают место фактов и порож­дают соот­вет­ству­ю­щую актив­ность; в-четвёр­тых, попытки властей проти­во­дей­ство­вать массо­вому распро­стра­не­нию слухов нередко приво­дят к их реали­за­ции.

Послед­нее свой­ство слухов известно в лите­ра­туре как «само­ис­пол­ня­ю­ще­еся проро­че­ство» и я в своей моно­гра­фии как раз привожу его меха­низм действия на примере россий­ской рево­лю­ции: к концу 1916 года не только обще­ство, но и власть оказа­лась в плену слухов. У власти и обще­ства форми­ро­ва­лись взаим­но­ис­ка­жён­ные образы друг друга как врагов. Наибо­лее раздра­жи­тель­ным для царя и прави­тель­ства оказался образ либе­раль­ных депу­та­тов Госу­дар­ствен­ной думы, кото­рых подо­зре­вали в рево­лю­ци­он­ном заго­воре (хотя реаль­ная пози­ция членов Прогрес­сив­ного блока была прямо проти­во­по­лож­ной: спасти страну от рево­лю­ции, выну­див власти пойти на поли­ти­че­ские уступки). Картина думского заго­вора форми­ро­ва­лась благо­даря доне­се­ниям аген­тов охран­ного отде­ле­ния, кото­рые, по их же призна­нию, соби­рали инфор­ма­цию по слухам. В резуль­тате, ошибочно пола­гая, что рево­лю­ци­он­ная опас­ность исхо­дит от Госу­дар­ствен­ной думы, власти своими наступ­ле­ни­ями на Думу, обще­ствен­ные орга­ни­за­ции (ВПК, Земгор) лишь ещё более рево­лю­ци­о­ни­зи­ро­вали ситу­а­цию и прибли­жали соци­аль­ный взрыв, кото­рый неожи­данно для них вспых­нул снизу, без какой-либо орга­ни­за­ции.

На «микро­уровне» меха­низм само­ис­пол­ня­ю­ще­гося проро­че­ства проявился и непо­сред­ственно нака­нуне 23 февраля: слухи о якобы закон­чив­шихся в Петро­граде запа­сах муки привели к пани­че­ской скупке муки и хлеба, что, действи­тельно, привело к тому, что временно хлеб исчез из мага­зи­нов. Хлебо­пе­карни в два раза увели­чили выпечку хлеба, но к двум часам дня его разби­рали. 23 февраля в рабо­чих райо­нах вспых­нули хлеб­ные беспо­рядки, став­шие нача­лом рево­лю­ции.

— Какие самые причуд­ли­вые и забав­ные слухи из тех, что цирку­ли­ро­вали в 1914 — 1918 годах, вы бы могли назвать?

— Мне кажется, прила­га­тель­ное «забав­ный» здесь не совсем уместно, так как в ряде случаев абсурд­ные слухи свиде­тель­ство­вали о край­ней степени невро­ти­за­ции россий­ского обще­ства. Со стороны они могут пока­заться смеш­ными, но в неко­то­рых случаях они могли стоить чело­веку жизни.

Напри­мер, был такой «забав­ный» эпизод в рево­лю­ци­он­ном Петро­граде. В начале марта неко­то­рые обыва­тели обра­тили внима­ние, что кто-то поме­тил их квар­тиры белыми крестами. Вспых­нула паника, часть насе­ле­ния запо­до­зрила подго­товку еврей­ского погрома, другие пола­гали, что будут резать буржуев и т.д. Извест­ный физик Я.И. Перель­ман решил успо­ко­ить своих земля­ков и опуб­ли­ко­вал статью, в кото­рой выска­зал пред­по­ло­же­ние, что таин­ствен­ные знаки оста­вили двор­ники-китайцы, кото­рые, не знав­шие араб­ских цифр, таким обра­зом обозна­чали квар­тиры. Каза­лось бы, на этом паника должна была бы закон­читься, тем более что ника­ких послед­ствий с поме­чен­ными квар­ти­рами не было, но в столице стала разви­ваться фобия перед китай­ской угро­зой, китай­цам даже пере­ад­ре­со­вали фобию крова­вого навета. На улицах начали вспы­хи­вать само­суды, закан­чи­вав­ши­еся убий­ствами китай­цев.

Массо­вая невро­ти­за­ция насе­ле­ния слухами, фоби­ями выра­жа­ется в кризисе дове­рия к офици­аль­ной инфор­ма­ции и застав­ляет людей по-новому смот­реть на окру­жа­ю­щую действи­тель­ность. Так, в депар­та­мент поли­ции посту­пали доне­се­ния бдитель­ных граж­дан о появ­ля­ю­щихся с нача­лом войны на крышах зданий таин­ствен­ных антен­нах. Подо­зре­вали немец­ких шпио­нов. Однако во всех случаях прове­дён­ные поли­цией проверки уста­но­вили, что эти антенны уже с деся­ток лет красу­ются на крышах домов, но только в ситу­а­ции массо­вой паники обыва­тели стали обра­щать на них внима­ние.

В этом же психи­че­ском контек­сте следует изучать конспи­ро­ло­ги­че­ское мышле­ние, кото­рое явля­ется спут­ни­ком пери­о­дов психо­ло­ги­че­ских кризи­сов, явля­ется приме­ром нару­ше­ния когни­тив­ных процес­сов. К слову, боль­шин­ство конспи­ро­ло­ги­че­ских теорий о россий­ской рево­лю­ции 1917 года не что иное, как интер­пре­та­ция возник­ших задолго до самой рево­лю­ции слухов (и о немец­ких день­гах боль­ше­ви­ков, и о рево­лю­ци­он­ной деятель­но­сти англий­ских аген­тов в России, либе­ра­лов, евреев, масо­нов и проч.).

— Цензура, рабо­тав­шая во время Первой миро­вой войны, способ­ство­вала распро­стра­не­нию слухов?

— Как уже гово­ри­лось, слухи суще­ствуют всегда, но, когда их роль стано­вится значи­мой в соци­ально-поли­ти­че­ских, эконо­ми­че­ских собы­тиях, это свиде­тель­ствует о насту­пив­шем кризисе дове­рия между властью и обще­ством, что также прояв­ля­ется в инфор­ма­ци­он­ном кризисе: с какого-то момента попытки властей дать офици­аль­ное опро­вер­же­ние в печати слухам только подстё­ги­вают страхи обыва­те­лей. Так, напри­мер, офици­аль­ные публи­ка­ции градо­на­чаль­ства, мини­стра внут­рен­них дел, началь­ника Петро­град­ского воен­ного округа в феврале 1917 года об имею­щихся доста­точ­ных запа­сах муки в столице только усили­вали подо­зри­тель­ность горо­жан. Раскру­чи­вая назад эту цепочку недо­ве­рия, мы неиз­бежно придём к пропа­ган­дист­ским и цензур­ным ошиб­кам, допу­щен­ным властью в пред­ше­ству­ю­щий период. Я уже упоми­нал о форми­ро­вав­шихся двух карти­нах войны в 1914 году. Обыва­тели, видя, насколько отли­ча­ется наблю­да­е­мая ими реаль­ная ситу­а­ция от той, что описы­ва­ется в газе­тах, теряли дове­рие к печат­ному слову, посте­пенно заме­няя его на слово устное — то есть слухи.

Приме­ча­тельно, что в России пери­ода Первой миро­вой войны офици­ально пред­ва­ри­тель­ная поли­ти­че­ская цензура отсут­ство­вала, однако негласно её функ­ции были пере­даны воен­ной цензуре, в резуль­тате чего газе­там запре­ща­лось касаться не только поли­ти­че­ских тем, но и упоми­на­ний об эконо­ми­че­ских пробле­мах в импе­рии, вспы­хи­вав­ших на продо­воль­ствен­ной или наци­о­наль­ной почве погро­мах и т.д. Причём по мере усугуб­ле­ния этого недо­ве­рия совре­мен­ники готовы были пове­рить всё более абсурд­ным слухам. В этом отно­ше­нии предыс­то­рия россий­ской рево­лю­ции — это исто­рия ирра­ци­о­на­ли­за­ции массо­вого созна­ния совре­мен­ни­ков, что выра­жа­лось в доми­ни­ро­ва­нии устной инфор­ма­ции над печат­ной.

Кари­ка­тура из журнала «Новый Сати­ри­кон». 1917 год.

— Действи­тельно ли немец­кая разведка была так сильна и влия­тельна, что имела множе­ство аген­тов в России, или же это пред­став­ле­ние — послед­ствие шпио­но­ма­нии? Какое соот­но­ше­ние мнимых и реаль­ных аген­тов немец­кой разведки?

— Точные цифры здесь вряд ли удастся назвать. Конечно, шпио­на­жем зани­ма­лись все страны-участ­ницы войны, но абсо­лютно уверенно можно гово­рить лишь об одном: разду­тая воен­ными властями шпио­но­ма­ния не соот­вет­ство­вала реаль­ной ситу­а­ции, но была призвана пере­ло­жить ответ­ствен­ность за свои ошибки на чужие плечи. Часто закан­чи­ва­лось это весьма плачевно для тех, кто попа­дался под руку. Вспом­ним печально извест­ное дело Мясо­едова. Можно приве­сти ещё один извест­ный и пара­док­саль­ный пример: княгиня Е.М. Шахов­ская доби­лась высо­чай­шего разре­ше­ния отпра­виться на фронт в каче­стве лётчицы-добро­во­лицы, о ней писали как о геро­ине-патри­отке, а спустя какое-то время её обви­няют в шпио­наже в пользу Герма­нии за связь якобы с немец­ким аген­том и приго­ва­ри­вают к смерти, заме­нён­ной пожиз­нен­ным заклю­че­нием в мона­стыре. Всё это примеры того, как власть имущие сводили личные счёты с неугод­ными им персо­на­жами, плели интриги.

Шпио­но­ма­ния также была резуль­та­том каких-то комплек­сов на этни­че­ской почве: массо­вый шпио­наж припи­сы­вали всем евреям без исклю­че­ния, русско­под­дан­ным этни­че­ским немцам, на Юге — персам и т.д. Но траге­дия была в том, что шпио­но­ма­ния действи­тельно стала массо­вым невро­зом, ею зара­жа­лись вполне адек­ват­ные, далё­кие от наци­о­на­лизма или конспи­ро­ло­гии люди. Нередко она раска­лы­вала семьи, члены кото­рых начи­нали припо­ми­нать друг другу какие-то «сомни­тель­ные» связи, стано­ви­лась факто­ром психи­че­ских расстройств. Так, Л.А. Тихо­ми­ров упоми­нал про свою знако­мую, кото­рая сошла с ума на почве шпио­но­ма­нии, запо­до­зрив, что её люби­мый домаш­ний кот — немец­кий шпион, подо­слан­ный кайзе­ром её убить. Сани­тары скру­тили бедную женщину, с ножом носив­шу­юся по квар­тире за своим котом. В депар­та­менте поли­ции содер­жится множе­ство доно­сов сосе­дей друг на друга, подо­зре­вав­ших своих знако­мых в орга­ни­за­ции шпион­ских сетей и устра­и­ва­нии тайных, мисти­че­ских оргий «с употреб­ле­нием немец­кого языка». Доносы, рисо­вав­шие картины поваль­ного шпио­нажа, на самом деле свиде­тель­ствуют лишь о глубине психо­ло­ги­че­ского кризиса, в кото­рый погру­зи­лось обще­ство.

Княгиня Евге­ния Шахов­ская

— До рево­лю­ции в пери­о­ди­че­ской печати часто в каче­стве внут­рен­них врагов изоб­ра­жали «маро­дё­ров» и «спеку­лян­тов», то есть коммер­сан­тов, обога­тив­шихся во время войны. Появился обще­ствен­ный фено­мен, полу­чив­ший наиме­но­ва­ние «эпиде­мии роскоши». «Маро­дёры» пред­вос­хи­тили «буржуев» в каче­стве врагов народа?

— Проблема роскоши в годы войны стояла доста­точно остро, так как высту­пала факто­ром соци­аль­ных конфлик­тов. Однако её нельзя упро­щать, сводя к какой-то одной теме. По боль­шому счёту эта проблема возникла как резуль­тат столк­но­ве­ния ряда нере­шён­ных проблем, в том числе из обла­сти куль­туры, эконо­мики, право­вой сферы и даже гендер­ных отно­ше­ний. Так, напри­мер, согласно попу­ляр­ным в России начала ХХ в. иссле­до­ва­ниям В. Зомбарта, роскошь как фено­мен рассмат­ри­вался в каче­стве след­ствия сексу­аль­ного раскре­по­ще­ния женщин, то есть мыслился не столько как эконо­ми­че­ский, а соци­о­куль­тур­ный фено­мен.

Разго­воры о вреди­тель­стве маро­дё­ров имели также несколько подтек­стов: одни под маро­дё­рами имели в виду еврей­ских торгов­цев, подни­ма­ю­щих цены и нажи­ва­ю­щихся на бедствиях простых людей, а другие маро­дё­рами считали деяте­лей обще­ствен­ных орга­ни­за­ций, прежде всего Земгора и ВПК, кото­рые якобы массово нажи­ва­лись на воен­ных зака­зах. Несложно дога­даться, что в первом случае мы имеем дело с прояв­ле­нием ксено­фо­бии, а во втором — фобией перед обще­ствен­ными иници­а­ти­вами. Пара­док­сально, что Земгор и ВПК активно боро­лись с есте­ствен­ной корруп­цией в своих рядах, однако власти исполь­зо­вали само­кри­тику обще­ствен­ных орга­ни­за­цией в каче­стве «разоб­ла­че­ния» их деятель­но­сти. В конеч­ном счёте от этого проиг­рали все. Тем не менее образ внут­рен­него врага-маро­дёра стал силь­ным раздра­жи­те­лем для бедных слоёв насе­ле­ния и сыграл свою роль в соци­аль­ных конфлик­тах россий­ской рево­лю­ции. Ведь Первая миро­вая война особенно тяжело легла на плечи простого народа, бедней­ших слоёв насе­ле­ния, что есте­ственно усили­вало имуще­ствен­ную диффе­рен­ци­а­цию и порож­дало чувство клас­со­вой нена­ви­сти, на кото­ром впослед­ствии и сыграли боль­ше­вики.

Кари­ка­тура из журнала «Новый Сати­ри­кон». 1916 год.

— Соци­а­лизм стал одним из глав­ных слов Вели­кой русской рево­лю­ции. Как народ воспри­ни­мал данное поня­тие? Насколько идеи соци­а­лизма были распро­стра­нены среди негра­мот­ного насе­ле­ния? Чем был обуслов­лен взрыв­ной рост попу­ляр­но­сти соци­а­лизма?

— Это не совсем так. Глав­ным «словом» рево­лю­ции, по край­ней мере её первого этапа, стало слово «Свобода». Это был глав­ный и самый попу­ляр­ный лозунг в 1917 году. Другое дело, что каждый пони­мал под ним что-то своё, но наибо­лее распро­стра­нен­ной интер­пре­та­цией свободы была демо­кра­тия. Февраль 1917 года мыслился обще­на­род­ной рево­лю­цией, мало кто сомне­вался, что един­ствен­ной прием­ле­мой теперь для России формой прав­ле­ния явля­ется респуб­лика. Прак­ти­че­ски с первых дней рево­лю­ции в России нача­лись демо­кра­ти­че­ские экспе­ри­менты в сфере власти. Напри­мер, решено было ново­об­ра­зо­ван­ную мили­цию пере­под­чи­нить от мини­стер­ства внут­рен­них дел город­скому само­управ­ле­нию.

Боль­ше­вики пошли ещё дальше, требуя начать всеоб­щее воору­же­ние народа. Что каса­ется соци­а­лизма, то в широ­ких слоях обще­ства не было единого пони­ма­ния, что это за система. Тем более, что внутри глав­ного соци­а­ли­сти­че­ского органа власти — Петро­со­вета — шли посто­ян­ные споры и разме­же­ва­ния. Эсеры, народ­ные соци­а­ли­сты, мень­ше­вики, боль­ше­вики, анар­хи­сты, христи­ане-соци­а­ли­сты — у каждого из них был свой соци­а­лизм, и народу это не прибав­ляло пони­ма­ния. Веро­ятно общей, объеди­ня­ю­щей все оттенки и версии соци­а­лизма идеей была идея спра­вед­ли­вого распре­де­ле­ния благ (земли, денег, власти). Требо­ва­ние спра­вед­ли­во­сти по попу­ляр­но­сти, веро­ятно, следо­вало сразу за свобо­дой, спра­вед­ли­вость должна была стать глав­ным заво­е­ва­нием свободы, но, опять-таки, единого пони­ма­ния прин­ци­пов спра­вед­ли­вого распре­де­ле­ния благ не было.

Более того, рево­лю­ция, вспых­нув­шая низо­вым, стихий­ным наси­лием, пробуж­дала арха­ич­ные инстинкты; в усло­виях продол­жав­шейся войны двига­те­лем рево­лю­ции оказы­вался «чело­век с ружьем» и именно пред­став­ле­ния о спра­вед­ли­во­сти этого трав­ми­ро­ван­ного войной и рево­лю­цией чело­века должны были лечь в основу поли­тики. В конеч­ном счёте так оно и произо­шло, в дема­го­ги­че­ских декре­тах совет­ской власти боль­ше­вики стре­ми­лись, в первую очередь, удовле­тво­рить инстинкты наибо­лее марги­наль­ных групп насе­ле­ния с тем, чтобы пере­хва­тить иници­а­тиву и удер­жаться у власти. Соци­а­лизм в годы рево­лю­ции и граж­дан­ской войны был не столько идей­ной систе­мой, сколько эмоцией, насто­ян­ной на чувстве клас­со­вой нена­ви­сти и субъ­ек­тив­ной жажде «спра­вед­ли­во­сти».

— Сохра­ни­лись ли какие-то визу­аль­ные источ­ники из среды простого народа — рисунки или кари­ка­туры? А встре­чали ли вы свиде­тель­ства о надпи­сях на стенах или граф­фити в горо­дах?

— Визу­аль­ные доку­менты зани­мают важное место в моей источ­ни­ко­вой базе. Они, конечно же, усту­пают по значи­мо­сти пись­мен­ным доку­мен­там в силу мень­шего видо­вого разно­об­ра­зия, но могут посо­пер­ни­чать с тради­ци­он­ными источ­ни­ками по силе эмоци­о­наль­ного выра­же­ния, что особенно важно в иссле­до­ва­нии массо­вых настро­е­ний. Что каса­ется визу­аль­ных доку­мен­тов от народа, то тут, в первую очередь, на ум прихо­дит народ­ный лубок.

Однако здесь я должен разо­ча­ро­вать чита­теля — народ­ный лубок как жанр народ­ного твор­че­ства исчез к началу ХХ века. Те лубоч­ные картинки, кото­рые я изучаю (около 500 штук), это не народ­ные картинки, а картинки для народа, выпол­нен­ные полу­про­фес­си­о­наль­ными или профес­си­о­наль­ными худож­ни­ками. В неко­то­рых случаях они явля­ются подра­жа­нием аутен­тич­ному лубку, в других — явля­ются приме­ром совре­мен­ного твор­че­ства извест­ных худож­ни­ков-модер­ни­стов, аван­гар­ди­стов. Иногда в каче­стве лубоч­ных карти­нок изда­вали произ­ве­де­ния членов Акаде­мии живо­писи и зодче­ства. Тем не менее, иконо­гра­фи­че­ский и семи­о­ти­че­ский анализ этих произ­ве­де­ний позво­ляет даже в них вскрыть некий народ­ный пласт, обна­ру­жить, что в произ­ве­де­ниях высо­кой, элитар­ной живо­писи и массо­вого искус­ства в годы войны обна­ру­жи­ва­ются общие тенден­ции. Причём здесь уместно прове­сти парал­лель со слухами: так же, как ирра­ци­о­наль­ные дере­вен­ские слухи начи­нают вытес­нять более раци­о­наль­ные слухи город­ской среды, так и архе­ти­пи­че­ские народ­ные образы прони­кают в высо­кую живо­пись и опре­де­ляют визу­аль­ное семи­о­ти­че­ское простран­ство эпохи.

Рису­нок в лубоч­ном стиле Кази­мира Мале­вича. 1914 год.

Многие худож­ники-модер­ни­сты нака­нуне и в годы войны начи­нают изучать лубок, детское твор­че­ство, а также рисунки душев­но­боль­ных, пыта­ясь найти в них новые формы. Любо­пытно, что именно такие произ­ве­де­ния стано­вятся наибо­лее резо­нанс­ными в 1914–1916 годах, кажутся совре­мен­ни­кам лучше всего пере­да­ю­щими дух эпохи. Так, напри­мер, критики считали, что ярче других пред­чув­ствие миро­вой войны смог пере­дать Н.К. Рерих в картине с харак­тер­ным назва­нием «Град обре­чён­ный». Я в своей книге пока­зы­ваю, что картина пере­осмыс­ли­вала извест­ный лубок «О сладо­стра­стии», выстав­ляв­шийся на орга­ни­зо­ван­ной М. Лари­о­но­вым в 1913 году выставке. Помимо Рериха провид­че­ские полотна писал П. Фило­нов, В. Кандин­ский, Ф. Маля­вин и др. Совре­мен­ные методы работы с визу­аль­ным доку­мен­том, осно­ван­ные на отно­ше­нии к ним как текстам, позво­ляют считы­вать их так же, как вербаль­ные источ­ники.

Град обре­чён­ный. Картина Нико­лая Рериха. 1914 год.

Что каса­ется граф­фити, то они были, иногда попа­дали в фокус худож­ни­ков (напри­мер, настен­ные граф­фити в свои полотна вклю­чал М. Лари­о­нов), фото­гра­фий, однако, к сожа­ле­нию, они не сохра­ни­лись в коли­че­стве доста­точ­ном для того, чтобы исполь­зо­вать их в каче­стве само­сто­я­тель­ной группы визу­аль­ного доку­мента.

— Глав­ными геро­ями 1917 года стали Керен­ский, Корни­лов и Ленин. А обще­ство имело ли какое-то пред­став­ле­ния об этих людях до рево­лю­ции и что послу­жило причи­нами их восхож­де­ния?

— Конечно же, несмотря на то, что у каждого из них был свой бэкгра­унд, всех их «сделал» 1917 год. Фено­мен рево­лю­ции проявился, в част­но­сти, в том, что изме­ни­лось тече­ние соци­аль­ного времени. Изме­нился темп поли­ти­че­ской жизни, и те, кто не успел подстро­иться под новый, пуль­си­ру­ю­щий ритм, оказа­лись сбро­шены с этого корабля. В каче­стве примера можно приве­сти чело­века-поли­тика №1 нака­нуне рево­лю­ции и непо­сред­ственно 27 февраля — 2 марта 1917 года. Им был пред­се­да­тель Госу­дар­ствен­ной думы М.В. Родзянко. Его авто­ри­тет и извест­ность были таковы, что в марте 1917 года вышли плакаты с соста­вом первого Времен­ного прави­тель­ства, на кото­рых во главе Времен­ного прави­тель­ства красо­вался пред­се­да­тель Думы (в действи­тель­но­сти в него не вошед­ший). Однако он очень быстро исчез с поли­ти­че­ского небо­склона, так же как и отошед­шая в тень прави­тель­ства (и в тень маячив­шего на гори­зонте Учре­ди­тель­ного собра­ния) Госу­дар­ствен­ная дума. Новые органы власти требо­вали новых поли­ти­ков и новых людей. Причём на каждом из этапов рево­лю­ции нужен был свой типаж поли­тика, или даже психо­ло­ги­че­ский тип.

Керен­ский был идеа­лен на первом этапе, вооду­шев­ляя своими речами, теат­ра­ли­зо­ван­ными выступ­ле­ни­ями людей, но разо­ча­ро­ва­ния в рево­лю­ции, начав­ши­мися процес­сами распада летом 1917 года сделали более попу­ляр­ным Корни­лова. В отли­чие от Керен­ского, он казался более урав­но­ве­шен­ным чело­ве­ком в ситу­а­ции, когда обще­ство устало от посто­ян­ных бурь и жаждало стаби­ли­за­ции всех сфер жизни. Конечно, это был не более чем народ­ный образ, мало соот­вет­ство­вав­ший тому, чем гене­рал являлся в действи­тель­но­сти. Поэтому неуди­ви­тельно, что в конеч­ном счете поли­ти­че­ская борьба возво­дит на Олимп одного из самых одиоз­ных поли­ти­ков – В.И. Ленина. Победа Ленина была обес­пе­чена не его интел­лек­том, какими-то теоре­ти­че­скими знани­ями, а прежде всего инту­и­цией, способ­но­стью чувство­вать время («вчера было рано, завтра будет поздно»). Этим объяс­ня­ются и многие после­ду­ю­щие кажу­щи­еся проти­во­ре­чия его поли­тики. Ленин был не менее эмоци­о­на­лен, чем Керен­ский. Однако эмоци­о­наль­ность Ленина носила более агрес­сив­ный харак­тер, он играл на нега­тив­ных эмоциях, чувстве клас­со­вой нена­ви­сти, что резо­ни­ро­вало с настро­е­ни­ями люмпе­ни­зи­ро­ван­ных слоёв насе­ле­ния.

Открытка с изоб­ра­же­нием мини­стра юсти­ции времен­ного прави­тель­ства Алек­сандра Керен­ского. 1917 год.

— Период, на кото­ром вы специ­а­ли­зи­ру­е­тесь, — это состав­ная часть Сереб­ря­ного века. Могли бы назвать топ-3 произ­ве­де­ния данного пери­ода, кото­рые вы можете реко­мен­до­вать как исто­ри­че­ский источ­ник?

— Тут нужно сделать несколько огово­рок. Во-первых, реко­мен­до­вать исто­ри­че­ский источ­ник нельзя. Работа исто­рика стро­ится на анализе и сопо­став­ле­нии целого массива разно­об­раз­ных доку­мен­тов. Поэтому сказать: прочтите эти три произ­ве­де­ния и вы поймёте эпоху — я не могу. Во-вторых, раз уж речь зашла о куль­туре Сереб­ря­ного века и худо­же­ствен­ных произ­ве­де­ниях, то нужно учесть, что исто­рик должен быть всея­ден: пошлая и бездар­ная писа­нина графо­мана может расска­зать об эпохе больше, чем гени­аль­ное произ­ве­де­ние. Я уже приво­дил в пример лубоч­ную продук­цию. Она в своей массе — жуткая пошлость (с точки зрения рисунка, компо­зи­ции, коло­ри­стики, сюжета). Очевидно, что её пропа­ган­дист­ский эффект был мини­ма­лен, однако сам факт её массо­вого распро­стра­не­ния свиде­тель­ствует об опре­де­лён­ном состо­я­нии умов обще­ства.

То же самое каса­ется лите­ра­тур­ных произ­ве­де­ний, поэзии. Офицеры в окопах откро­венно поте­ша­лись над И. Севе­ря­ни­ном и его строч­ками: «Друзья! Но если в день убий­ствен­ный / Падёт послед­ний испо­лин, / Тогда ваш нежный, ваш единственный,/ Я поведу вас на Берлин!». Севе­ря­нину, каза­лось, отка­зы­вает вкус, чувство меры и многое другое. Воин­ствен­ность этого эстет­ству­ю­щего юноши смешила окру­жа­ю­щих. Вместе с тем, именно ему принад­ле­жит один из силь­ней­ших поэти­че­ских обра­зов войны как процесса схож­де­ния с ума целого мира:

На днях Земля сошла с ума
И, точно девка площад­ная,
Скан­да­лит, бьёт людей, в дома
Врыва­ется, сама не зная —
Зачем ей эта кутерьма.
Плюёт из пушек на поля
И парится в крова­вых банях.
Чудо­вищ­ную чушь меля,
Извир­ту­оз­ни­ча­лась в брани
Умали­шён­ная Земля.
Попро­буйте спро­сить ее:
«В твоей болезни кто в ответе?»
Она завоет: «Сети — в лете!
Лишил невин­но­сти моё
Святое тело Мари­нетти!..
Анти­христ! Анти­христ! Маклак!
Модер­ни­зи­ро­ван­ный Иуда!
Я не могу… Мне худо! Худо!»
Вдруг заво­пит и, сжав кулак,
От себя бросится, — отсюда.
Она безумна — это факт…

С создан­ным Севе­ря­ни­ном обра­зом сошед­шей с ума планеты пере­се­ка­ется, на мой взгляд, одно из силь­ней­ших произ­ве­де­ний эпохи — рассказ Л. Андре­ева, очень точно описав­ший психи­че­ское стоя­ние обще­ства пери­ода Первой миро­вой войны, «Крас­ный смех», напи­сан­ный за 10 лет до начала этой самой войны. Крас­ный смех — это мета­фора крова­вого безу­мия, в кото­рое погру­зился мир. Одно­вре­менно цвето­вая семан­тика отсы­лает нас к теме надви­га­ю­щейся рево­лю­ции. Таким обра­зом, Андреев создал силь­ное проро­че­ское произ­ве­де­ние. Кстати, в 1916 году Андреев повто­рил днев­ни­ко­вую форму рассказа «Крас­ный смех» в произ­ве­де­нии «Иго войны», кото­рое непо­сред­ственно посвя­щено собы­тиям Первой миро­вой. Однако, постро­ен­ное в форме днев­ника и не содер­жа­щее таких гротеск­ных, фантас­ма­го­ри­че­ских обра­зов, как в «Крас­ном смехе», «Иго войны», как пред­став­ля­ется, усту­пает с точки зрения худо­же­ствен­но­сти рассказу, а с точки зрения фикса­ции карти­нок повсе­днев­но­сти усту­пает опуб­ли­ко­ван­ным насто­я­щим днев­ни­кам пери­ода войны.

Однако, если состав­лять топ, да еще огра­ни­чен­ный тремя наиме­но­ва­ни­ями, то выби­рать нужно из более круп­ных лите­ра­тур­ных форм. На мой взгляд самым выда­ю­щимся произ­ве­де­нием, посвя­щен­ным этому пери­оду, в кото­ром худо­же­ствен­ные досто­ин­ства соче­та­ются с источ­ни­ко­вым потен­ци­а­лом, явля­ется «Доктор Живаго» Б.Л. Пастер­нака. Срав­ниться с ним по исто­ри­че­скому масштабу могут разве что «Жизнь Клима Самгина» М. Горь­кого и «Хожде­ние по мукам» А.Н. Толстого. Однако, читая их, нужно учиты­вать опре­де­лен­ные исто­ри­че­ские, поли­ти­че­ские обсто­я­тель­ства напи­са­ния текстов авто­рами. Тем не менее топ-3 я бы огра­ни­чил ими.

Вместе с тем, отго­лоски эпохи звучали во многих извест­ных произ­ве­де­ниях. Напри­мер, М.А. Булга­ков, рабо­тав­ший в годы Первой миро­вой войны и рево­лю­ции журна­ли­стом, вклю­чал в свои произ­ве­де­ния специ­фи­че­скую лексику, распро­стра­нён­ные слухи рассмат­ри­ва­е­мой эпохи. В пове­сти «Роко­вые яйца» отра­жа­ются массо­вые эсха­то­ло­ги­че­ские страхи и техни­че­ские фобии обще­ства, харак­тер­ные для пери­ода миро­вой войны и рево­лю­ции. Даже своим перво­на­чаль­ным назва­нием — «Луч жизни» — она обыг­ры­вает страхи начала века перед упомя­ну­тыми «лучами смерти», образ чуда­ко­ва­того учёного, способ­ного по роко­вой случай­но­сти погу­бить весь мир. В годы Первой миро­вой войны проис­хо­дила демо­ни­за­ция ученых-изоб­ре­та­те­лей, рабо­тав­ших над созда­нием оружия. Извест­ный булга­ков­ский персо­наж кот Беге­мот, по всей види­мо­сти, был заим­ство­ван у Алек­сандра Грина, напи­сав­шего в 1917 году фантас­ма­го­ри­че­ский фарс «Черный авто­мо­биль», высме­и­вав­ший распро­стра­нён­ные в Петро­граде и Москве слухи. В целом, худо­же­ствен­ные произ­ве­де­ния высту­пают очень важным источ­ни­ком, требу­ю­щим внима­тель­ного изуче­ния.

Влади­слав Аксё­нов

Читайте также мате­риал «YouTube про 1917 год. Что действи­тельно стоит посмот­реть».

Поделиться