«Человек — это устрица без ракушки»

В январе 2019 года в петер­бург­ской Эрарте откры­лась выставка москов­ской худож­ницы Кати-Анны Тагути «Люди. Прибли­же­ние. Боль­шой порт­рет». На холстах — гигант­ские порт­реты в обрыв­ках афиш. Десятки лиц и судеб. Целый хаос чужих эмоций, в кото­ром тонешь, едва входишь в выста­воч­ный зал. Я долго стояла перед «Ухом Васи­лия Аксё­нова» и думала о том, почему рядом с ним оказался кусок Садо­вого кольца, а потом решила спро­сить об этом саму худож­ницу. О лицах, прово­ка­циях Павлен­ского, музы­каль­ном мини­ма­лизме и связи копт­ских тканей со сталин­ским ампи­ром — в нашем интер­вью.


- Расска­жите, как вообще сейчас обстоят дела в Эрарте?

- В идеале Эрарта могла бы стать «местом силы» для россий­ского совре­мен­ного искус­ства, в кото­ром бы выстав­ля­лись именно русские худож­ники. Нам сейчас прихо­дится очень тяжело и в России, и за рубе­жом. Россий­ских худож­ни­ков на ланд­шафте совре­мен­ного миро­вого искус­ства почти нет — ну, кроме Ильи Каба­кова. Осталь­ные известны только знато­кам. Эрарта могла бы взять на себя «миссию» поддер­жи­вать совре­мен­ное искус­ство в России и пропа­ган­ди­ро­вать его на Западе. В этом месте возможно любое сотруд­ни­че­ство с разными инсти­ту­ци­ями. Напри­мер, с изда­нием Russian Art Focus, с Британ­кой (Британ­ская высшая школа дизайна — прим. ред), Гёте-Инсти­ту­том, «Гара­жом». Конечно, Эрарта выстав­ляет и, что важно, поку­пает россий­ских худож­ни­ков. Однако здесь кроется боль­шое «но»: границы хоро­шего и плохого размыты, много «вкусов­щины», нет чётко выстро­ен­ной концеп­ции выста­воч­ной деятель­но­сти, мало дове­рия кура­то­рам и искус­ство­ве­дам. Из-за этого репу­та­ция Эрарты неод­но­значна: есть прекрас­ные, силь­ные выставки инте­рес­ных худож­ни­ков (не только из столиц, но и из реги­о­нов), а есть совсем плохие, сомни­тель­ного вкуса и каче­ства.

- То есть нужно сделать что-то напо­до­бие москов­ского «Гаража», кото­рый будет специ­а­ли­зи­ро­ваться на твор­че­стве русских худож­ни­ков?

- Да, Эрарта стала бы отлич­ной альтер­на­ти­вой. «Гараж» выстав­ляет зару­беж­ных звёзд, а Эрарта могла бы продви­гать русское совре­мен­ное искус­ство.

- Что она могла бы пере­нять у «Гаража»?

- Безусловно, «Гараж» хорош тем, что у него есть чёткая концеп­ция, он достойно устра­и­вает разно­об­раз­ные обра­зо­ва­тель­ные меро­при­я­тия. Эрарта тоже стре­мится к этому, но пока что у неё полу­ча­ется немного сумбурно. Думаю, она могла бы сделать упор на более тесное сотруд­ни­че­ство с искус­ство­ве­дами и кура­то­рами, а не на коммер­цию и повы­ше­ние посе­ща­е­мо­сти. Эрарта достиг­нет гораздо боль­шего, если будет активно зани­маться науч­ной и просве­ти­тель­ской деятель­но­стью. Тогда и худож­ники high-brow стали бы отно­ситься к этому музею по-другому.

- Я слышала от неко­то­рых посе­ти­те­лей, что они пришли на верни­саж выставки «Боль­шой порт­рет» во многом из-за порт­рета Энтони Хопкинса...

- Вполне веро­ятно — он ведь очень узна­ваем. За порт­реты двух звёзд (Энтони Хопкинса и Робина Вильямса) я полу­чила амери­кан­скую премию. Конечно, амери­кан­цам нравится, когда рисуют их героев… Мне нисколько не обидно. Я об этом вообще не думала, когда рисо­вала. Меня ведь всегда инте­ре­суют пери­пе­тии судьбы, кото­рые отра­жа­ются на лице. Внеш­нее сход­ство или соот­вет­ствие неким стан­дар­там масс-медиа мне безраз­личны. Лицо — это прежде всего отпе­ча­ток того, что проис­хо­дит внутри.

 

Посмот­реть эту публи­ка­цию в Instagram

 

Катя — Анна Тагути. Порт­рет Энтони Хопкинса. Катя-Анна Тагути о выставке «Боль­шой порт­рет»: Всмат­ри­ва­ясь в лица людей, я пыта­юсь увидеть их прошлое, их победы и пора­же­ния. Я пыта­юсь угадать их сего­дняш­ние чувства и надежды на буду­щее. Время стре­ми­тельно превра­щает насто­я­щее в прошлое: то, что было только что, стано­вится мину­той, часом, днем, годом назад. А с нами оста­ются наши воспо­ми­на­ния, фото­гра­фии, письма, в кото­рых мы наде­емся уловить линию своей судьбы и подго­то­виться к буду­щему. Через юность, кото­рая, как всякая юность, есть обеща­ние буду­щего. Через утерян­ные возмож­но­сти, через размыш­ле­ния о смерти. Через череду поступ­ков, воль­ных и неволь­ных. Через боль, кото­рую время усми­ряет, как анесте­зия. Порт­реты напи­саны на вооб­ра­жа­е­мой стене с фраг­мен­тами афиш, фото­гра­фий, объяв­ле­ний с мало­раз­ли­чи­мым текстом. Это приметы и следы мель­ка­ю­щего времени, на кото­рых наш взгляд оста­нав­ли­ва­ется и тем самым фикси­рует усколь­за­ю­щее мгно­ве­ние. В порт­ре­тах я хочу пере­дать сосре­до­то­чен­ное состо­я­ние чело­века, кото­рый вспо­ми­нает свое прошлое, пыта­ется осознать насто­я­щее и преду­га­дать свое буду­щее. #эрарта #erarta #портрет#энтонихопкинс #катяан­на­та­гути #искус­ство #совре­мен­но­е­ис­кус­ство #санкт­пе­тер­бург #спб #питер #россия #art #spb #saintpetersburg #russia

Публи­ка­ция от Igor Ivanov (@ivanovigor1984)

- Как вы ищете и нахо­дите «то самое» лицо?

- В основ­ном ищу в интер­нете, если это люди, кото­рых я не знаю лично. Весь проект с порт­ре­тами начался с тех, кто был мне близок. Подруга Надя, журна­лист Игорь Маль­цев (у него лицо испан­ского конки­ста­дора), отец, Васи­лий Павло­вич Аксё­нов… Это люди, с кото­рыми я лично была знакома и кого я рисо­вала с натуры. Потом я начала пони­мать, что у меня выхо­дит боль­шой проект, кото­рый сложился концеп­ту­ально. И заня­лась поис­ком других людей. Вошла в поток. Иногда увидишь какое-то лицо и дума­ешь: о боже, как потря­са­юще! Начи­на­ешь искать о нём инфор­ма­цию. Видишь много разных фото­гра­фий, чита­ешь его исто­рию… У меня нако­пился огром­ней­ший архив. До многих порт­ре­тов я ещё не дошла. Всё хотела нари­со­вать поэта Арсе­ния Тарков­ского — у него очень гово­ря­щее лицо, там много зало­жено. Кстати, ника­кой лите­ра­тур­ной идеи в моём твор­че­стве нет, только худо­же­ствен­ная. Я просто смотрю на лицо, на его пластику, объёмы и тени, и оно начи­нает гово­рить со мной. Иногда полу­ча­ется найти с ним полный контакт, а иногда нет. Я много раз и пере­де­лы­вала, и бросала свои работы. Если лицо не прояв­ля­ется, не гово­рит с тобой, то уже ничего не сделать. Так проис­хо­дит с рожде­нием любой картины. И обяза­тельно нужно найти худо­же­ствен­ный язык, кото­рым ты сможешь его вопло­тить. Ты же не можешь просто взять и нари­со­вать. Мне вот неин­те­ресно рабо­тать с цветом. Я наме­ренно сузила и очень огра­ни­чила свою палитру. В любой картине есть столк­но­ве­ние белого и чёрного. С их оттен­ками я и рабо­таю. Но здесь как в музыке: хоро­ший компо­зи­тор должен разли­чать 132, даже если никто больше её не слышит. Огром­ный диапа­зон оттен­ков позво­ляет ощутить тончай­шие вибра­ции цвета. Похо­жим обра­зом рабо­тает Пьер Сулаж, у кото­рого все работы выпол­нены в чёрном цвете.

- У меня вызвали очень инте­рес­ные чувства реклам­ные объяв­ле­ния, накле­ен­ные прямо на лицах. Особенно кусо­чек карты Москвы на «Ухе Васи­лия Аксё­нова». Что вы испы­ты­ва­ете, когда накла­ды­ва­ете на порт­реты обрывки рекламы?

- Прямая связь между порт­ре­тами и объяв­ле­ни­ями есть лишь в двух случаях. На моём авто­порт­рете «Катя» есть схема Иеру­са­лим­ского храма, потому что для меня Изра­иль — крайне значи­мое место. А если про Аксё­нова… Вообще, для меня ухо — самая инте­рес­ная часть чело­ве­че­ского тела. Оно похоже на эмбрион, на символ жизни. В китай­ской меди­цине счита­ется, что на нём обозна­чены все точки нашего орга­низма. И само по себе оно очень краси­вое, неза­щи­щён­ное. Линии на обрывке карты закру­чи­ва­ются в спираль, и на ухе это выгля­дит убеди­тельно. Я выбрала место, где Васи­лий Павло­вич жил. Мне было важно, что это та геогра­фи­че­ская точка, кото­рая сфор­ми­ро­вала его как чело­века. И храм в Иеру­са­лиме, и кусо­чек Садо­вого кольца действи­тельно значимы для меня. Другие обрывки — просто часть общей концеп­ции. Мы ведь всё время прохо­дим мимо рекламы, и меня заво­ра­жи­вает, как одна афиша накла­ды­ва­ется на другую. Особенно инте­ресно, когда в этом хаосе прояв­ля­ются лица. И все контек­сты начи­нают спорить, всту­пать в диалог друг с другом!..

- Мне очень понра­ви­лось, как на «Авто­порт­рете» ваше лицо множится, один профиль накла­ды­ва­ется на другой.

Да, мне хоте­лось нало­жить одно состо­я­ние на другое, смешать их. Напри­мер, благо­даря ракурсу рот на этой работе стано­вится глазом. Это придаёт рисунку вид эскиза. В наше время чело­век привык домыс­ли­вать, достра­и­вать картинку, поэтому ему всегда нравится чувство­вать некую неза­вер­шён­ность. Я вот обожаю рассмат­ри­вать наброски, потому что мне неза­кон­чен­ность гово­рит больше, чем прили­зан­ный порт­рет или пейзаж. Можно исполь­зо­вать клас­си­че­скую тради­цию возрож­ден­че­ского рисунка, но при этом портить, ломать свои работы, не дово­дить их до конца. Поэтому мне так нравится уголь. Это совер­шенно потря­са­ю­щий мате­риал: он очень пластич­ный и лету­чий. Даёт очень много града­ций: от полной черноты до лёгкой штри­ховки.

- Почему на вашем авто­порт­рете Иеру­са­лим­ский храм изоб­ра­жён в виде плана?

Я вообще соби­раю много разных черте­жей. Я очень их люблю, они несут в себе какой-то код. Всегда инте­ресно видеть первую — Бога, чело­века, архи­тек­тора — чертёж, его вопло­ще­ние и его руины. А ещё чертёж очень графи­чен, он идеально ложится на скачу­щий, неров­ный рису­нок рукой, поэтому я часто исполь­зую схемы в своих рабо­тах. Иногда сама черчу что-то.

- Давайте пого­во­рим о видео-арте. Когда я смот­рела его на вашей выставке в Эрарте, рядом со мной сидели две девушки. Одна из них заме­тила, что лицо женщины на экране, очищен­ное от насло­е­ний медиа-мусора, напом­нило ей о попу­ляр­ной рекламе косме­тики или духов. Вы пред­по­ла­гали, что ваш видео-арт может быть воспри­нят в таком контек­сте?

- Наобо­рот, под слоями беско­неч­ной инфор­ма­ции обна­ру­жи­ва­ется совсем не реклам­ное лицо. Без косме­тики, безо всякой защиты. Как устрица без ракушки: ты можешь полить её кисло­той, проткнуть, разре­зать. В каждом из нас живёт такое же нежное, пуль­си­ру­ю­щее суще­ство непо­нят­ного пола, кото­рому очень легко причи­нить боль. Мне хоте­лось пере­дать ощуще­ние абсо­лют­ной неза­щи­щен­но­сти.

- Вы гово­рили о том, что связь с корнями очень важна для вас. Я заме­тила, что это просле­жи­ва­ется во многих ваших проек­тах. Напри­мер, в выставке «Золо­тые маски» или в «Вось­мом проекте», где вы разме­стили совет­скую симво­лику на отре­зах копт­ской ткани.

- В копт­ских тканях была та же идея насло­е­ний. Мне вообще нравится мысль о том, что каждый из нас покрыт инфор­ма­ци­он­ной каль­кой. Нечто хорошо просве­чи­вает под первым слоем, но когда этих слоёв уже десять, его вообще не видно. А после­ду­ю­щие поко­ле­ния ещё дори­со­вы­вают сверху, цара­пают, накла­ды­вают. Полу­ча­ется огром­ное насло­е­ние эпох и куль­тур – такой палимп­сест. «Вось­мой проект» напря­мую связан с этой темой. Сначала меня просто заво­ро­жили копт­ские ткани, потом я узнала об их проис­хож­де­нии. Копты были первыми христи­а­нами. Спаса­ясь от гоне­ний в Египте, они выши­вали на одеж­дах различ­ные рели­ги­оз­ные символы, чтобы распо­зна­вать «своих», и приспо­саб­ли­вали для этого языче­ские мотивы и образы. Нимфы стано­ви­лись христи­ан­скими муче­ни­цами, вино­град – учением Христа, рыба – симво­лом Христа, богиня Плодо­ро­дия– Божьей Мате­рью. Как бы адап­ти­ро­вали символы для своей пропа­ганды (смеётся). И я поду­мала: а ведь мы-то делали так же! Геор­гия Побе­до­носца Лужков сделал симво­лом Москвы, Сталин с Гитле­ром исполь­зо­вали в своих идео­ло­гиях антич­ную куль­туру. В помпез­ном импер­ском стиле сталин­ской архи­тек­туры чётко просмат­ри­ва­ются римские и грече­ские элементы. И я поду­мала, что будет очень логично внед­рить совет­скую симво­лику в копт­ские ткани. Причём сделать это орга­нично и убеди­тельно. Для этого её нужно было вышить. Слож­ность заклю­ча­лась в том, что копт­ские ткани были элемен­тами одежды, притом весьма неболь­шими по размеру (потом я их сильно увели­чила для проекта). Вообще, полу­ча­ется инте­ресно: сначала копты заим­ство­вали антич­ные элементы, затем мусуль­мане активно исполь­зо­вали копт­ские узоры в своих коврах, а потом в сред­не­ве­ко­вых шпале­рах приме­ня­лась копт­ская техника «лета­ю­щей иглы». Одно цепляет другое, и так протя­ги­ва­ется ниточка через многие века. А я, как совре­мен­ный худож­ник, продлила её и экра­ни­зи­ро­вала (смеётся).

- Как люди считы­вали этот контекст?

- Я всегда пишу тексты для своих проек­тов. Без них очень трудно понять совре­мен­ное искус­ство. И не только совре­мен­ное. Везде есть свои коды и символы. Совре­мен­ник Босха читал его картины как книгу, и читал совсем не так, как мы. В этом есть свой кайф, своя прелесть. Но всё же я думаю, что искус­ство прежде всего нужно воспри­ни­мать визу­ально, на уровне чувств, а потом уже читать специ­аль­ную лите­ра­туру. Мне не очень нравится стро­гий концеп­ту­а­лизм, потому что он прежде всего обра­щён к голове. Когда идёт голая концеп­ция, ты никак не подклю­ча­ешься, потому что нет эмоций. Напри­мер Каба­ков. У него есть обра­ще­ние к твоим чувствам. Он гово­рит с тобой и через идеи, и через ощуще­ния. В моем люби­мом музее Гранд- Орню под Брюс­се­лем была очень инте­рес­ная выставка: ты входишь в зал и видишь огром­ную хрусталь­ную люстру, кото­рая вот-вот рухнет вниз. Весь пол под ней усеян оскол­ками других люстр. Потря­са­ю­щая инстал­ля­ция! Будто виде­ние из сна: повсюду мерцают осколки хрусталя, пере­ли­ва­ются всеми цветами радуги. Я ходила и смот­рела на свер­ка­ю­щие осколки, как заво­ро­жён­ная. В конце концов, оказа­лось, что это были разби­тые идеалы арген­тин­ских рево­лю­ци­о­не­ров и худож­ни­ков. Рево­лю­ция захлеб­ну­лась в крови, её надежды были разбиты. Я совсем не знала исто­рию Арген­тины, и об этой инстал­ля­ции прак­ти­че­ски ничего не читала, но это не поме­шало мне понять, что хотел сказать худож­ник.

Ткань со звез­дой

- Расска­жите про выставку «Золо­тые маски». Как она связана с теку­щей экспо­зи­цией в Эрарте?

- Маски, если честно, не золо­тые. Лишь одна из них сделана из сусаль­ного золота. «Маски» были вклю­чены в проект «Вторая душа» (2002 год). Я делала его довольно долго, и он связан с моей поезд­кой в Хака­сию. Я там была вместе с Влади­ми­ром Назан­ским, кура­то­ром Эрарты. Он тогда рабо­тал в Ново­си­бир­ском худо­же­ствен­ном музее и орга­ни­зо­вал поездку Иссык-Куль – Бишкек – Хака­сия — Тува. Мы искали связь с утерян­ными куль­ту­рами. В этой арт-экспе­ди­ции были три голландца, киргизы, моск­вичи, мест­ные сибир­ские ребята… А меня тогда очень увлекли таштык­ские маски. Их нашли в Хака­сии и выста­вили в Мину­син­ском музее. Я была един­ствен­ной в экспе­ди­ции, кто о них знал. Эти погре­баль­ные маски просто фено­ме­нальны! Они напом­нили мне маски этрус­ков, прак­ти­че­ски повто­рили их. Где Сибирь, а где этруски? Каким обра­зом у двух наро­дов, живу­щих нере­ально далеко друг от друга, появи­лись иден­тич­ные погре­баль­ные тради­ции? Этруски, а также сибир­ские и монголь­ские шаманы утвер­ждали, что у чело­века есть три души. После смерти первой вторая душа, преодо­лев­шая мучи­тель­ный путь искуп­ле­ния, изоб­ра­жа­лась в виде погре­баль­ной маски. И в этих масках чувство­вался боже­ствен­ный отсвет! Я была так восхи­щена, когда увидела их живьём… После этого я решила сделать серию своих масок, покры­тых насло­е­ни­ями нашей жизни. Они метро­вого размера (маски, выстав­лен­ные в Мину­син­ске, гораздо меньше, потому что их накла­ды­вали на лицо). Выставка в Эрарте напря­мую связана с ними. Хотя техно­ло­гии разли­ча­ются: там было в основ­ном папье- маше, а здесь — холст и уголь.

- Как твор­че­ство связано с лично­стью вашего отца (отец Кати-Анны Тагути — худож­ник Яков Козлов — прим. ред)?

- Я во многом пере­жила на себе судьбу папы. Он был насто­я­щим, клас­си­че­ским худож­ни­ком. Его судьба не была счаст­ли­вой. С одной стороны, таких худож­ни­ков очень много. Мне они пред­став­ля­ются чем-то вроде мате­ри­ала для резкого рывка, скачка в буду­щее. Мы с сест­рой — наслед­ницы папи­ного архива. Там нет каких-то выда­ю­щихся работ, но это очень чест­ное и искрен­нее искус­ство. Отец рабо­тал до самого послед­него дня. Так полу­чи­лось, что у папы был инсульт, и я ухажи­вала за ним восемь лет. Всё это время мы жили вместе. Навер­ное, эти прожи­тые годы и привели меня к порт­ре­там. Я видела, как распа­дался креп­кий и неза­ви­си­мый чело­век. У него посте­пенно угасали все функ­ции орга­низма. Я пред­ла­гала Эрарте инстал­ля­цию, связан­ную с моими чувствами в то время. Её не стали выстав­лять, испу­га­лись… Это был гипсо­вый кален­дарь из табле­ток. Изда­лека он похож на шумер­скую клино­пись. Каждый месяц состоит из плит-блисте­ров, и со време­нем табле­ток стано­вится всё больше — так нужно, чтобы просто дожить до следу­ю­щего дня. И жизнь чело­века исчис­ля­ется уже не коли­че­ством книг, филь­мов, выста­вок, собы­тий, а лекар­ствами. Это очень грустно. С другой стороны, это напо­ми­нает о том, что мы должны доро­жить каждым прожи­тым днём. Я пока­зы­вала этот проект на Fабрике в Москве, но мне очень хоте­лось, чтобы его увидели в Питере.

- Мне кажется, Эрарта посчи­тала, что массо­вый зритель этого не поймёт.

- Да, навер­ное. Это ведь очень личная вещь. Но мне кажется, что она каса­ется абсо­лютно каждого. У меня одно­вре­менно с той инстал­ля­цией (гипсо­вый кален­дарь — прим.) было выстав­лено насто­я­щее окно из нашей мастер­ской, на кото­ром была накле­ена отра­жа­ю­щая прозрач­ная плёнка. На это окно проеци­ро­ва­лись слайды с папи­ными карти­нами, его фото­гра­фи­ями, стра­ни­цами запис­ной книжки. Все адре­саты в ней были вычерк­нуты, потому что ушли в мир иной. Когда папа ещё мог ходить, он часто смот­рел в него. Полу­ча­ется, что в этом окне отра­жа­ются все собы­тия его жизни.

- В ваших порт­ре­тах есть что-то от эпохи Возрож­де­ния. Это особенно заметно по картине «Люди».

- Я считаю, что совре­мен­ный худож­ник должен многие вещи брать из куль­туры прошлых веков. Сейчас это очень распро­стра­нено — взять хоть мини­ма­лизм в музыке. Напри­мер, Кирилл Рихтер или Миша Мищенко исполь­зуют клас­си­че­скую гармо­нию и потом разру­шают её, накла­ды­вают инду­стри­аль­ные звуки. Этот метод мне очень близок. Что-то вроде пост-пост­клас­си­цизма. Ты исполь­зу­ешь клас­сику и её дости­же­ния как базу, но потом прочи­ты­ва­ешь её по-своему, прибли­жа­ешь ко времени, в кото­ром живёшь. В клас­си­че­ских произ­ве­де­ниях нет чёрной боли, они все так или иначе возвы­шенны, а мы живём в эпоху, кото­рая стре­ми­тельно прибли­жа­ется к апока­лип­сису. Это чувство­вал даже Мандель­штам в начале двадца­того века – «хаос рваного созна­ния». Наша боль накла­ды­ва­ется на клас­сику, и это есть у многих худож­ни­ков. И тради­ция продол­жа­ется.

Люди

- Насколько я знаю, погру­же­ние в япон­скую куль­туру очень повли­яло на вас как на худож­ника…

- Мне вообще очень нравится всё восточ­ное. Одно время я много писала в восточ­ном стиле, но сейчас это ушло. Мне нрави­лось всё: эсте­тика, одежда, дизайн. Я была увле­чена и китай­ской, и япон­ской куль­ту­рой — помню, вдум­чиво читала «Записки у изго­ло­вья» и Кобо Абэ… Отсюда и «Тагути». В псев­до­ниме мне нравится его двоя­кий смысл: и евро­пей­ский, и восточ­ный одно­вре­менно. Восточ­ный связан с япон­ской леген­дой о сорока семи рони­нах. Один из них был поэтом. В сред­не­ве­ко­вой Японии всё было очень жёстко: воины должны были воевать, а не писать стихи. И чтобы скры­вать свою личность, этот ронин взял псев­до­ним «Тагути». Если гово­рить о евро­пей­ском проис­хож­де­нии, то нужно вспом­нить о римских заво­е­ва­ниях. В Север­ной Европе те, кто принял римское право, стано­ви­лись граж­да­нами Рима. Их назы­вали «тогути» — «нося­щие тогу».

- Как бы вы кратко описали свои отно­ше­ния с худо­же­ствен­ной средой?

- Забавно, но многие меня не прини­мают, считают концеп­ту­аль­ным худож­ни­ком. А концеп­ту­а­ли­сты думают, что я недо­ста­точно ради­кальна, что мне не хватает прово­ка­ции.

- Как вы сами к ней отно­си­тесь?

Я не могу напи­сать на картине слово из трёх букв, мне это несвой­ственно. Когда-то очень нравился Павлен­ский. Он насто­я­щий прово­ка­тор, бьёт наот­машь. Кто только над ним ни изде­вался: и левые, и правые… Взять хоть акцию, где он прибил мошонку к Крас­ной площади. Это восхи­ти­тель­ный, страст­ный жест! Без шуток. И акция, когда он замо­тал своё тело (прекрас­ное тело!) в колю­чую прово­локу… Это и есть подлин­ная прово­ка­ция. Но после исто­рии с «Театр.doc» моё отно­ше­ние к нему очень изме­ни­лось.

- А что насчёт Марины Абра­мо­вич?

- Мне нравится, как она пыта­ется нащу­пать границы стра­да­ния. Но её экспе­ри­менты направ­лены не столько на тело, сколько на душу. Они очень мета­фо­ричны. Я люблю один её ранний перфор­манс, где они с Улаем стоят напро­тив друг друга, разде­лён­ные луком и стре­лой, кото­рая направ­лена в сердце Марины. Вели­ко­леп­ная мета­фора любви, где один всегда балан­си­рует на грани того, чтобы причи­нить другому силь­ную боль. Ты не хочешь ранить люби­мого чело­века, но ведь посто­янно удер­жи­вать стрелу очень трудно… И полу­ча­ется, что один — всегда мишень, безоруж­ная и безза­щит­ная, а другой вот- вот отпу­стит тетиву.

- Насколько для вас важен зритель­ский отклик?

- Худож­нику всегда нужен зритель. Именно поэтому я очень благо­дарна Эрарте за возмож­ность пока­зать свои работы. Знаете, у Борхеса есть рассказ про мона­стырь, в кото­ром поуми­рала вся паства, и остался лишь один отшель­ник. Потом умер и он, и храм начал разва­ли­ваться, зарас­тать какими-то расте­ни­ями, лианами… От него оста­лись лишь руины, зарос­шие мхом, но пока хоть над одним камнем проле­тала живая птица, он всё ещё оста­вался храмом. Ведь самое глав­ное, чтобы кто-то видел твои картины. Никто не может рабо­тать впустую, это нере­ально. У Баль­зака есть новелла, в кото­рой худож­ник уходит в себя и стано­вится полным одиноч­кой, чтобы достичь совер­шен­ства. Когда через несколько лет к нему прихо­дят зрители, он срывает с картины покры­вало, и все видят пустой белый холст. Без зрителя ты оказы­ва­ешься в безвоз­душ­ном простран­стве, теря­ешь связь не только с людьми, но и с самим собой. Очень нужна обрат­ная связь. Но её, конечно, нужно форми­ро­вать. К тому же, она должна быть живой и взаим­ной — как любовь. Ведь очень сложно «приучить» людей к совре­мен­ному искус­ству. Вы и сами часто слышите слова вроде «А что такое «Чёрный квад­рат?» Каляки-маляки! Да у меня дочка лучше нари­сует!». Поэтому нужно с детства объяс­нять, что такое совре­мен­ное искус­ство: музеи, гале­реи, лекции, кино, программы на ТВ. Но в нашей стране этого мало.



Выставка «Люди. Прибли­же­ние. Боль­шой порт­рет» продлится в музее Эрарта в Санкт-Петер­бурге до 31 марта 2019 года.

Личный сайт худож­ницы

Поделиться