«Вокруг нас огромное количество различных знаковых систем. Твори, деконструируй, медиатизируй»

Изда­тель­ство «Чёрная Сотня» (назван­ное в честь ниже­го­род­ского опол­че­ния Минина и Пожар­ского Смут­ного времени, а не анти­се­мит­ских поли­ти­че­ских орга­ни­за­ций начала XX века) специ­а­ли­зи­ру­ется на выпуске доре­во­лю­ци­он­ной лите­ра­туры и книг Русского зару­бе­жья. Среди несо­мнен­ных хитов изда­тель­ства — русские эмигрант­ские комиксы из Югосла­вии и «Кодекс чести русского офицера», оформ­лен­ный в старом право­пи­са­нии.

Изда­тель­ство открыло книж­ную лавку «Листва» в Санкт-Петер­бурге. Книги из «Листвы» будут пред­став­лены на петер­бург­ской вече­ринке VATNIKSTAN, кото­рая состо­ится 14 июня. В пред­две­рии меро­при­я­тия VATNIKSTAN обсу­дил с редак­то­ром изда­тель­ства Ники­той Лукин­ским агрес­сив­ный марке­тинг, русское зару­бе­жье и дости­же­ния совет­ской власти.


— Вы осно­вали изда­тель­ство совместно с Дмит­рием Бастра­ко­вым? Как вы делите между собой обязан­но­сти по изда­тель­ству? Чем именно ты зани­ма­ешься в «Чёрной Сотне»?

— Я не имею отно­ше­ния к осно­ва­нию изда­тель­ства. Изда­тель­ство осно­вал Дмит­рий Бастра­ков совместно с Тиму­ром Венко­вым. Сейчас команда изда­тель­ства состоит из шести чело­век, и все, по возмож­но­сти, зани­ма­ются всем. Если гово­рить обо мне, то я зани­ма­юсь редак­цией и созда­нием мате­ри­ала в несколь­ких гото­вя­щихся к выходу книгах, контро­ли­рую поставки в наш мага­зин, зани­ма­юсь прове­де­нием различ­ных меро­при­я­тий, пери­о­ди­че­ски ищу книги на изда­ние и пишу в наших интер­нет-сооб­ще­ствах.

Лого­тип изда­тель­ства

— Вопрос про назва­ние набил оско­мину. Немного с другой стороны зайду. Не кажется ли тебе, что сейчас в целом время агрес­сив­ного нейминга в гума­ни­тар­ной сфере? «Спут­ник и погром», «Она разва­ли­лась», «Неча­ев­щина», VATNIKSTAN, нако­нец. Ныне без звуч­ного прово­ка­ци­он­ного назва­ния не привлечь внима­ние?

— Я думаю, что сейчас время концеп­ту­аль­ного подхода ко всему, вклю­чая нейминг и продакшн. Мы живём в эпоху интер­нета, и вокруг нас огром­ное коли­че­ство различ­ных знако­вых систем. Твори, декон­стру­и­руй, меди­а­ти­зи­руй. Хоро­шее концеп­ту­аль­ное назва­ние, броса­ю­ще­еся в глаза, игра­ю­щее со смыс­лами и акту­а­ли­зи­ру­ю­щее тот или иной дискурс — это вполне себе искус­ство. Наше назва­ние яркое и очень здорово играет со смыс­лами из русской исто­рии. Мы апел­ли­руем к ниже­го­род­ским чёрным сотням Минина, кото­рый соби­рал деньги на спасе­ние России. И это не просто так. Изда­тель­ство родом из Нижнего Новго­рода, и боль­шин­ство наших проек­тов осно­вано на крауд­фандинге.

— Как прово­дится отбор книг для изда­ния? Вы сидите в библио­те­ках и выис­ки­ва­ете в ката­ло­гах инте­рес­ные наиме­но­ва­ния?

— Чаще книги нахо­дятся в укром­ных угол­ках интер­нета или нам их и вовсе пред­ла­гают чита­тели. В библио­те­ках, как правило, уже изуча­ется то, что было найдено в интер­нете.

— Почему у вас появи­лась лавка в Санкт-Петер­бурге, а не в Москве? Стоит ли ожидать появ­ле­ния вашего книж­ного в столице?

— В Санкт-Петер­бурге дешевле и поэтому менее риско­ванно пробо­вать запу­стить такой проект. То, что в Питере можно сделать на 400 тысяч рублей, в Москве будет стоить от 1,5 милли­о­нов. В Питере нам удалось, скоро пойдём на повы­ше­ние и будем откры­ваться в Москве. Возможно, уже в 2019-м, но скорее всего, всё-таки в 2020 году.

Откры­тие лавки «Листва»

— Вы пози­ци­о­ни­ру­ете себя как исто­ри­че­ское изда­тель­ство, специ­а­ли­зи­ру­ю­ще­еся, в первую очередь, на выпуске источ­ни­ков. Стоит ли ожидать, напри­мер, выхода мему­а­ров совет­ских деяте­лей?

— Почему же, у нас есть несколько книг, не явля­ю­щихся источ­ни­ками. Напри­мер, «85 дней Славян­ска» Алек­сандра Жучков­ского, напи­сан­ная специ­ально для нас, книга братьев Хода­ков­ских «Русский исход. Керчь. 1920 год». Братья Хода­ков­ские — это совре­мен­ные исто­рики из Керчи. Также мы издали работу про доре­фор­мен­ную орфо­гра­фию за автор­ством нашего коррек­тора и фило­лога — Миха­ила Тейкина. Плюс плани­ру­ется выпуск книги про полит­тех­но­ло­гии также от совре­мен­ных авто­ров. Что каса­ется совет­ских деяте­лей, то всё зави­сит от того, кто именно подра­зу­ме­ва­ется под этим расплыв­ча­тым обоб­ще­нием. Мему­ары совет­ских номен­кла­тур­щи­ков мы вряд ли будем изда­вать. Если же гово­рить о каких-нибудь мало­из­вест­ных и инте­рес­ных лично­стях, живших в СССР, то можно было бы и издать. Самое глав­ное, чтобы это было что-то яркое, акту­аль­ное, крутое и важное для русской куль­туры.

— Русское зару­бе­жье входит в круг ваших инте­ре­сов. Чем для тебя явля­ется исто­рия русской эмигра­ции? Это альтер­на­тив­ная Россия? Русские эмигранты тебе ближе, чем совет­ские граж­дане?

— Для меня исто­рия русской эмигра­ции — это, в первую очередь, мало осве­щён­ная глава исто­рии русского народа и его куль­туры. Да, с одной стороны, это альтер­на­тив­ная Россия. При жела­нии Зару­беж­ную Россию можно назвать свое­об­раз­ной стра­ной. Несмотря на отсут­ствие центра­ли­зо­ван­ного госу­дар­ствен­ного аппа­рата и чётких терри­то­ри­аль­ных границ, эмигранты первой волны имели множе­ство орга­ни­за­ций, пред­став­ля­ю­щих её инте­ресы. А куль­тур­ные ориен­тиры и право­вое созна­ние людей, хода­тай­ству­ю­щих за эмигран­тов перед прави­тель­ствами иностран­ных госу­дарств, отли­ча­лось от тако­вого у управ­лен­цев совет­ского аппа­рата.

Я, напри­мер, вовсе считаю, что с первой волной русской эмигра­ции Россию буквально поки­нуло евро­пей­ское право и право­со­зна­ние. Эмигри­ро­вало огром­ное коли­че­ство блестя­щих русских юристов, вроде Васи­лия Макла­кова, Павла Новго­род­цева, Игоря Кистя­ков­ского, Бориса Нольде, Нико­лая Караб­чев­ского, Влади­мира Набо­кова (отца писа­теля) и множе­ства пред­ста­ви­те­лей кадет­ской партии. И это если ещё не гово­рить про эмигри­ро­вав­ших эконо­ми­стов. Система отно­ше­ний и взаи­мо­под­держки, кото­рую выстра­и­вали русские эмигранты рази­тельно отли­ча­лась от совет­ской.

С другой стороны, я не могу сказать, что нужно ориен­ти­ро­ваться на опыт Зару­беж­ной России и излишне куль­ти­ви­ро­вать его. Было бы кощун­ственно ориен­ти­ро­ваться на опыт, кото­рый стал след­ствием чудо­вищ­ной траге­дии и привёл к тому, что обра­зо­ван­ные люди коло­тили гробы, разво­дили кур, водили такси, шли рабо­тать прислу­гой или нищими кино­ста­ти­стами. Это только сперва кажется, что опыт русской эмигра­ции столь успе­шен. Но изучив его поглубже можно понять, что эта Россия едва протя­нула до семи­де­ся­тых, несмотря на поис­тине вели­кие стара­ния её пред­ста­ви­те­лей. Так что песси­мизм прекрас­ного эмигрант­ского писа­теля Гайто Газда­нова по отно­ше­нию к перспек­ти­вам русской эмигрант­ской куль­туры был вполне оправ­дан.

Однако нам всё равно нужно помнить о русской эмигра­ции и зача­стую потря­са­ю­щей наци­о­наль­ной соли­дар­но­сти, кото­рую она проявила за всё время своего гоне­ния. Такого больше не должно произойти, а всё то заме­ча­тель­ное, что эмигранты когда-то увезли с собой или создали за рубе­жом, должно вернуться на родину и вписаться в наш куль­тур­ный код.

— Расскажи про книгу «Зару­беж­ная Россия 1920−1970» Петра Кова­лев­ского.

— Эта книга как раз обо всём том, о чём я гово­рил, отве­чая на преды­ду­щий вопрос. Это полты­сячи стра­ниц скру­пу­лёз­ного описа­ния пред­ста­ви­те­лей русской эмигра­ции, а также их успе­хов и неудач. Книга про тита­ни­че­ский труд, волю к жизни и поддержку ближ­них. После её прочте­ния можно понять, насколько сильна и витальна была русская куль­тура, кото­рая смогла просу­ще­ство­вать за рубе­жом десятки лет, сохра­няя свой язык и тради­ции, не всту­пая в конфликт с куль­ту­рами других стран. Эмигран­там удалось создать кучу орга­ни­за­ций, церк­вей, фондов, музеев, клубов, а также зару­читься поддерж­кой глав иностран­ных госу­дарств. И всё это в усло­виях притес­не­ний как на родине, так и за рубе­жом!

Это первая книга, над кото­рой я настолько плотно рабо­таю. Мы решили немного допол­нить труд Кова­лев­ского по его собствен­ному жела­нию, остав­лен­ному в конце книги. Во-первых, мы вста­вили в неё раздел про недо­ска­зан­ное, для кото­рого я лично напи­сал несколько десят­ков тысяч знаков про исто­рию кине­ма­то­графа Русского зару­бе­жья, а также про извест­ные эмигрант­ские семьи, не упомя­ну­тые авто­ром. Во-вторых, всю книгу я сопро­во­дил более чем сотней иллю­стра­ций. В-третьих, мы испра­вили в книге множе­ство орфо­гра­фи­че­ских ошибок и факти­че­ских неточ­но­стей, а также доба­вили несколько прият­ных сюрпри­зов. И, в-четвёр­тых, мы привлекли к работе над книгой несколько инте­рес­ных людей. Напри­мер, Олег Кашин напи­сал для «Зару­беж­ной России» очень мощное преди­сло­вие. А один из ваших авто­ров Климент Тара­ле­вич доба­вил в наш допол­ни­тель­ный раздел очерк про исто­рию русского глянца.


— Можно заме­тить опре­де­лён­ный мили­та­рист­ский крен у вашего изда­тель­ства. От «Кодекса чести русского офицера» до воспо­ми­на­ний добро­воль­цев, воевав­ших на Донбассе. Чем он обуслов­лен? Возмо­жен ли у «Чёрной Сотни» выход книг, скажем, по исто­рии повсе­днев­но­сти?

— Не первый раз уже на этот вопрос отве­чаю. «Кодекс чести» — это, скорее, эсте­тико-симво­ли­че­ский, чем идео­ло­ги­че­ский проект. Русское офицер­ство в созна­нии боль­шин­ства людей — это что-то свет­лое и гото­вое к само­по­жерт­во­ва­нию. Это просто один из самых ярких русских симво­лов. Что каса­ется мему­а­ров добро­воль­цев Донбасса, то тут всё просто. Мы зани­ма­емся русской исто­рией и куль­ту­рой, а эта война — важная веха в совре­мен­ной русской исто­рии. Кто-то же должен зани­маться выпус­ком каче­ствен­ных источ­ни­ков. Этими «кем-то» стали мы. Грубо говоря, если мы жили бы в 90-е, то изда­вали бы воспо­ми­на­ния участ­ни­ков защиты Белого дома, войны в Югосла­вии и других важных для нас исто­ри­че­ских собы­тий.

— Будут ли у вас выхо­дить источ­ники про простых людей доре­во­лю­ци­он­ной России?

— Если найдём что-то крутое. Коллеги из изда­тель­ства «Ча-ща», напри­мер, недавно издали воспо­ми­на­ния бывшего крепост­ного чело­века. По-моему, это очень здорово. Думаю, такого ещё много оста­лось среди неиз­дан­ного. Глав­ное, хорошо искать.

— Плани­ру­ете ли вы изда­вать доре­во­лю­ци­он­ную худо­же­ствен­ную лите­ра­туру? Есть ли у тебя фаво­риты из числа немейн­стри­мо­вых авто­ров XIXXX веков, кото­рые в совре­мен­ной России не пере­из­да­ва­лись?

— На все подоб­ные вопросы я могу отве­тить: «Если найдём что-то крутое». Неиз­дан­ного много, а вот инте­рес­ного и акту­аль­ного куда меньше. Скажу честно, я не боль­шой чтец доре­во­лю­ци­он­ных немейн­стри­мо­вых авто­ров XIXXX веков. Первые, кто в голову прихо­дят, — это Доро­ше­вич, Лейкин, Теле­шов, Терпи­го­рев и Дедлов-Кигн. У них есть много инте­рес­ного, но это, в основ­ном, путе­вые заметки, а не проза. Скорее всего, все они войдут в один из наших давно плани­ру­ю­щихся проек­тов на стыке дизайна и крае­ве­де­ния, но это вообще отдель­ная исто­рия.

— Не кажется ли тебе, что вы немного преуве­ли­чи­ва­ете, заяв­ляя, что преем­ствен­ность русской куль­туры была прервана совет­ской властью? Пред­став­ле­ния о русской клас­си­че­ской лите­ра­туре сфор­ми­ро­ва­лось в совет­ское время. Пушкин превра­тился в «наше всё» в 1937 году.

— Русская куль­тура там, где живут и творят русские. В СССР жило много милли­о­нов русских людей. В связи с этим я бы не сказал, что в СССР не было русской куль­туры. Русская куль­тура до рево­лю­ции, в СССР и в эмигра­ции — разная. Какая из них более русская — вопрос довольно глупый и сводится в основ­ном к идео­ло­ги­че­ским пред­по­чте­ниям. Я не очень боль­шой поклон­ник идео­ло­гий. Что же до того, что Совет­ский Союз зани­мался созда­нием куль­тов отдель­ных лично­стей, то, на мой взгляд, это далеко не плюс в его карму. В этом нет жизни, как и в любой другой госу­дар­ствен­ной пропа­ганде. Это же каса­ется и школь­ного пред­мета лите­ра­туры. На тему Пушкина в СССР есть, кстати, инте­рес­ная книга Джона­тана Платта «Здрав­ствуй, Пушкин! Сталин­ская куль­тур­ная поли­тика и русский наци­о­наль­ный поэт». Реко­мен­дую.

Никита Лукин­ский

— Блок вопро­сов про интел­лек­ту­аль­ный русский наци­о­на­лизм. Русские — это нация или народ? У сиби­ряка и вели­ко­росса больше общего или различ­ного? Татары, мысля­щие на русском языке и испо­ве­ду­ю­щие ислам — русские? Русским можно стать или только родиться? Совет­ские люди — они русские или нет?

— Ответы. 1) И нация и народ. 2) Не думаю, что, как и сто лет назад, сего­дня адек­ватно подоб­ное разде­ле­ние. 3) Думаю, что всё зави­сит от того, какая иден­тич­ность у этого чело­века более силь­ная. 4) Всё зави­сит от того, что вкла­ды­вать в термин «совет­ские люди». Я вообще не очень верю в успеш­ность созда­ния, а также теку­щее суще­ство­ва­ние «совет­ского чело­века», как полно­цен­ной наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти.

— Почему русские наци­о­на­ли­сты так любят Галков­ского?

— Галков­ский — инте­рес­ный мысли­тель, часто и увле­ка­тельно рефлек­си­ру­ю­щий над русской исто­рией, наци­о­наль­ным вопро­сом и вопро­сом иден­тич­но­сти. В своём роде, он такой един­ствен­ный, этакий Вандам-Едри­хин XXI века. Вандама, кстати, мы тоже издали, «Наше поло­же­ние». Крайне реко­мен­дую.

— А мог бы ты назвать три глав­ных дости­же­ния совет­ской власти?

— Космос, метро, кино (вклю­чая гени­аль­ную совет­скую муль­ти­пли­ка­цию).


Книги изда­тель­ства «Чёрная сотня» и лавки «Листва» можно будет приоб­ре­сти на Вече­ринке VATNIKSTAN, кото­рая прой­дёт 14 июня в Санкт-Петер­бурге. Также в рамках меро­при­я­тиях высту­пят музы­каль­ные группы «Црве­них Цветова», «Я Хотел Быть Космо­нав­том», Bazarish и артистка Брысь.

Поделиться