«Ноев ковчег писателей. Эвакуация 1941 — 1944»

В выста­воч­ных залах Госу­дар­ствен­ного музея исто­рии россий­ской лите­ра­туры имени В. И. Даля (отдел «Дом И. С. Остро­ухова в Труб­ни­ках») до конца авгу­ста прохо­дит выставка «Ноев ковчег писа­те­лей. Эваку­а­ция 1941 — 1944». В основу выставки легли мате­ри­алы книги фило­лога и писа­тель­ницы Ната­льи Громо­вой «Ноев ковчег писа­те­лей. Эваку­а­ция 1941–1945. Чисто­поль. Елабуга. Ташкент. Алма-Ата».

Екате­рина Мель­ни­чук посе­тила выставку и расска­зала VATNIKSTAN, какие экспо­наты там пред­став­лены, как жили писа­тели в войну, почему записки Ахма­то­вой посто­янно исче­зали и что такое «Голли­вуд на границе Китая».


Выставка вклю­чает несколько тема­ти­че­ских блоков, кото­рые отра­жают не только хроно­ло­ги­че­скую после­до­ва­тель­ность собы­тий эваку­а­ции, но и воссо­здают атмо­сферу горо­дов — Елабуга, Чисто­поль, Ташкент, Алма-Аты, — где деятели куль­туры пере­жи­вали этот труд­ный период. Несмотря на лише­ния и труд­но­сти войны, для многих писа­те­лей это время стало твор­че­ски продук­тив­ным.

В первом зале экспо­зи­ции собраны воспо­ми­на­ния твор­че­ской интел­ли­ген­ции о первых днях войны. Посе­ти­тели буквально попа­дают на площадь Казан­ского вокзала, откуда деятели куль­туры: писа­тели, музы­канты, режис­серы, актёры отправ­ля­лись в эваку­а­цию. Из воспо­ми­на­ний писа­тель­ницы Марии Белки­ной:

«14 октября 1941 года: Огром­ная вокзаль­ная площадь была забита людьми, вещами; машины беспре­рывно гудя, с трудом проби­ра­лись к подъ­ез­дам… Но с Ленин­град­ского вокзала уже никто не уезжал! С него некуда было уезжать… Все уезжали с Ярослав­ского — как мы — с Казан­ского. Мель­кали знако­мые лица. Уезжали актеры, писа­тели, кинош­ники: Эйзен­штейн, Пудов­кин, Любовь Орлова (я случайно окажусь с ними в одном вагоне). Все пробе­гали мимо, торо­пи­лись, кто-то плакал, кто-то кого-то искал, кто-то кого-то окли­кал, какой-то актер волок огром­ный сундук и вдруг, взгля­нув на часы, бросил его и побе­жал с одним порт­фе­лем, а парни призыв­ники, обри­тые наголо, с тощими котом­ками, смея­лись над ним…» [1].

Поток эваку­и­ро­ван­ных шёл в Куйбы­шев (Самару), Киров, Казань, Чисто­поль, Елабугу, Сверд­ловск (Екате­рин­бург), Моло­тов (Пермь), Ташкент, Алма- Ату. Прави­тель­ствен­ных и партий­ных чинов­ни­ков рассе­ляли в Куйбы­шеве, где уже все было готово для приёма и самого вождя. В Куйбы­шев был отправ­лен МХАТ — веду­щий госу­дар­ствен­ный театр. В Кирове оказа­лись москов­ские и ленин­град­ские драма­ти­че­ские и опер­ные театры. В Чисто­поль и Ташкент отправ­ля­лись писа­тели и поэты. В Доме учителя в Чисто­поле функ­ци­о­ни­ро­вал филиал Союза совет­ских писа­те­лей, пред­се­да­те­лем кото­рого был К. Федин. В Алма-Ате в годы эваку­а­ции посе­ли­лись работ­ники кино­сту­дий.

Хаос и спешка, кото­рые царили в это время в городе, приво­дили зача­стую к печаль­ным послед­ствиям. О судьбе Марины Цвета­е­вой и её сына, кото­рые одними из первых устре­ми­лись поки­нуть город, мы узнаём в следу­ю­щем зале экспо­зи­ции. Марина Цвета­ева с сыном уехали с первым пото­ком эваку­и­ро­ван­ных в Чисто­поль, но так как город был пере­пол­нен, москов­ский Литфонд реко­мен­до­вал бежен­цам отправ­ляться дальше — в Елабугу. Они оказа­лись забро­шен­ными в этом неболь­шом городке и оста­лись прак­ти­че­ски без помощи и поддержки друзей. С близ­ким другом Бори­сом Пастер­на­ком Цвета­ева разми­ну­лась по роко­вой случай­но­сти. Он окажется в Чисто­поле в сере­дине октября, когда Цвета­е­вой уже не будет в живых. Оста­ётся лишь гадать, как сложи­лась бы судьба поэтессы, окажись рядом с ней близ­кие по духу люди.


Чистополь

В следу­ю­щем зале мы узнаём о жизни твор­че­ской интел­ли­ген­ции в малень­ком провин­ци­аль­ном городке Чисто­поль. Он пред­став­лял собой ряд ровных, под прямым углом расчер­чен­ных улиц с двух­этаж­ными доми­ками. Как и все окрест­ные городки, Чисто­поль летом — пыль­ный и сухой, осенью — непро­лаз­ный из-за размы­тых дорог, зимой — иногда до самых крыш в сугро­бах [2].

Чисто­поль превра­тится в писа­тель­ский горо­док, в кото­ром окажутся Б. Пастер­нак, А. Фадеев, А. Арбу­зов, Вс. Багриц­кий, В. Билль-Бело­цер­ков­ский, Л. Леонов, А. Тарков­ский, К. Федин и многие другие. Кто-то устроит семью и уйдёт на фронт, а кто-то прожи­вёт в Чисто­поле вплоть до лета 1943 года. Напри­мер, писа­тель Васи­лий Гросс­ман отпра­вит в Чисто­поль свою семью, а сам, несмотря на осво­бож­де­ние от воен­ной обязан­но­сти, в авгу­сте 1941 года в числе первых отпра­вится на фронт. С первых дней войны и до победы он был специ­аль­ным корре­спон­ден­том газеты «Крас­ная звезда».

Пастер­нак, напро­тив, отне­сётся к эваку­а­ции как к новому духов­ному опыту. Писа­тель оста­нется в Чисто­поле вместе с семьей, для него он станет «горо­дом детского и писа­тель­ского посе­ле­ния, кото­рый благо­даря этому казался посвя­щен­ным детству и сосре­до­то­че­нью» [3]. Писа­тель вспо­ми­нает об удиви­тель­ной атмо­сфере свободы, кото­рую он ощущал в Чисто­поле, невзи­рая на лише­ния воен­ного времени:

«Неска­занно облег­чает наше суще­ство­ва­ние та реаль­ность, кото­рую мы здесь впяте­ром друг для друга состав­ляем — я, Федин, Асеев, Тренев и Леонов. Нам пред­став­лена возмож­ность играть в Союз писа­те­лей и значится его прав­ле­ньем, и так как душа искус­ства более всего именно игра, то давно я ни себя, ни Леонова и Федина не чувство­вал такими прирож­дён­ными худож­ни­ками, как здесь, наедине с собой за рабо­той, в наших встре­чах и на наших лите­ра­тур­ных собра­ньях. Мы здесь значи­тельно ближе к истине, чем в Москве, где с лёгкой руки Горь­кого всему этому придали ложную серьёз­ность какой-то инже­не­рии и родиль­ного дома или бога­дельни» [4].

Борис Пастер­нак в Чисто­поле

В эваку­а­ции писа­тели жили тесным сооб­ще­ством, делили радо­сти и невзгоды, вместе обсуж­дали послед­ние собы­тия с фронта. В Чисто­поле твор­че­ская интел­ли­ген­ция соби­ра­лась дома у врача Авде­ева:

«Особенно приятно, что здесь есть дом, где почти забы­ва­ешь о том, где, и как, и почему живёшь. Это у здеш­него врача Авде­ева. У него, вернее, у его сына — худож­ника чудес­ная библио­тека, глав­ным обра­зом, поэтов, и совер­шенно заме­ча­тель­ная коллек­ция пласти­нок. Я, одурев от хозяй­ства, от возни с детьми, от вечной сосу­щей тревоги, иногда окуна­юсь в совер­шенно изыс­кан­ное время­пре­про­вож­де­ние — пози­рую для порт­рета трём худож­ни­кам зараз под музыку Скря­бина и Чайков­ского и обсуж­даю пере­вод Пастер­нака „Ромео и Джульетта“. Забавно, правда?» [5].

Нико­лай Асеев, Мария Петро­вых, Илья Сель­вин­ский, Борис Пастер­нак

Несмотря на труд­но­сти воен­ного времени, писа­тели жили насы­щен­ной жизнью, нахо­дили силы и для работы, и для твор­че­ства, и для обще­ния. Мария Петро­вых писала в воспо­ми­на­ниях:

«Что каса­ется лите­ра­тур­ной жизни в Чисто­поле, то она была на редкость интен­сив­ной, друже­ствен­ной и в этом смысле — почти счаст­ли­вой. Силой обсто­я­тельств мы оказа­лись как бы на спаси­тель­ном острове, в Москве такой близо­сти и тяго­те­ния друг к другу уже не было» [6].

Дом учителя в Чисто­поле, где соби­ра­лись писа­тели

В Доме учителя в Чисто­поле функ­ци­о­ни­ро­вал филиал Союза совет­ских писа­те­лей, пред­се­да­те­лем кото­рого был К. Федин. В прав­ле­ние взяли Б. Пастер­нака. «Это был первый и послед­ний раз, когда Пастер­нак зани­мал „началь­ствен­ную долж­ность“. Продли­лось это меньше года: он разда­вал пустые бланки со своей подпи­сью людям, кото­рым требо­ва­лось полу­чить дрова или ещё что-то. Это было просто опасно и нужно было скорее лишить его такой возмож­но­сти», — расска­зы­вает кура­тор выставки Ната­лья Громова [7].

Объяв­ле­ние о вечере М. Петро­вых, сделан­ное рукой Б. Пастер­нака

Борис Пастер­нак устра­и­вает вечер чтения стихов поэтессы Марии Петро­вых, чьё твор­че­ство он высоко ценил. В своём стихо­тво­ре­нии «Чисто­поль» поэтесса выра­зила мысли и чувства твор­че­ской интел­ли­ген­ции, кото­рая пере­жи­вала эваку­а­цию в этом городе:

Город Чисто­поль на Каме…
Нас дарил ты чем богат.
Золо­тыми обла­ками
Рдел за Камою закат.
Сквозь тебя четыре ветра
Насмерть бились день и ночь.
Нежный снег ложился щедро,
А сиял — глазам невмочь.
Сверхъ­есте­ствен­ная сила
Небу здеш­нему дана:
Прямо в душу мне светила
Чисто­поль­ская луна,
И каза­лось, в мире целом
Навсе­гда исчезла тьма.
Сердце стано­ви­лось белым,
Сладостно сходя с ума.
Отчуж­ден­но­стью окраски
Живо все и все мертво —
Спит в непо­бе­ди­мой сказке
Город сердца моего.
Если б не росли могилы
В даль­нем грохоте войны,
Как бы я тебя любила,
Город, поне­воле милый,
Город гроз­ной тишины!
Годы чудятся веками,
Но нельзя расстаться нам, -
Даль­ний Чисто­поль на Каме,
На сердце горя­щий шрам.

Мария Петро­вых

Колоритный Ташкент

В следу­ю­щем зале мы попа­даем в Ташкент, кото­рый Анна Ахма­това назвала Ноевым ковче­гом писа­те­лей, и узнаём, как проте­кала жизнь писа­те­лей в этом городе.

В Ташкенте жили Алек­сей Толстой и Корней Чуков­ский, его дочь Лидия Чуков­ская, Анна Ахма­това, драма­тург Исидор Шток, Фаина Ранев­ская, Надежда Мандель­штам, семья Лугов­ского (поэт, его мать и сестра), Елена Булга­кова, критик Корне­лий Зелин­ский, Мария Белкина и другие. Первые впечат­ле­ния о городе Белки­ной:

«Картина преступ­ле­ния ясна: совер­шена какая-то очеред­ная блиста­тель­ная глупость, и я (вы же знаете — как я легка на подъём!) очути­лась в Ташкенте. Городе, где даже вода пахнет пылью и дезин­фек­цией, где летом заки­пает на солнце вода, а зимой грязь, кото­рой нет подоб­ной в мире (это скорее похоже на быстро стыну­щий столяр­ный клей), городе, где собра­лись дамы-фифы и собра­лось горе со всего Союза, где по улицам вместе с трам­ва­ями ходят верблюды и ослы, где вас почему-то назы­вают „ага“, где про ваши родные ленин­град­ские и москов­ские края гово­рят — Россия (!), где гроб — один из самых дефи­цит­ных това­ров. В этом городе, создан­ном для поги­ба­ния, очути­лась я. Зачем, почему — совер­шенно не могу понять» [8].

В то же время Ташкент, его улицы, дома, дворы, дере­вья, комнаты, уголки, лест­ницы — тот «сор», из кото­рого сложи­лось худо­же­ствен­ное простран­ство: стихи «Хозяйка» и «Как в трапез­ной», строфы эпилога «Поэмы без героя» Ахма­то­вой, книга испо­ве­даль­ных поэм «Сере­дина века» Лугов­ского, другие мему­ар­ные и доку­мен­таль­ные тексты [9].

Писа­тели сели­лись по клетуш­кам, разде­лён­ным фанер­ными пере­го­род­ками — это была насто­я­щая комму­налка, где все вместе выно­сили ведро в един­ствен­ный туалет на улице [10]. А. Ахма­това жила какое-то время в поме­ще­нии бывшей кассы и вешала запи­сочки на дверь: «сплю» или «вышла», и эти записки посто­янно пропа­дали, потому что уже тогда многие знали цену её авто­графу, — расска­зы­вает Н. Громова.

Т. Лугов­ская. Аква­рель­ные этюды. Комната А. Ахма­то­вой

Затем Ахма­това пере­ехала в бала­хан (второй этаж дома с внеш­ней лест­ни­цей), до неё там жила Е. Булга­кова. Свой быт поэтессы отра­зила в стихо­тво­ре­нии:

Как в трапез­ной — скамейки, стол, окно
С огром­ною сереб­ря­ной луною.
Мы кофе пьем и черное вино,
Мы музы­кою бредим…
Всё равно…
И зацве­тает ветка над стеною.
В изгна­ньи сладость острая была,
Непо­вто­ри­мая, пожа­луй, сладость.
Бессмерт­ных роз, сухого вино­града
Нам родина приста­нище дала.

Речь идёт о встре­чах с друзьями, с семьей Козлов­ских, кото­рые жили в Ташкенте. Алек­сандр Федо­ро­вич был компо­зи­то­ром и напи­сал музыку к операм, роман­сам, прологу «Поэмы без героя», его жена — певица. «Слова «Мы музы­кою бредим» — об их вече­рах, где велись разго­воры о музыке, кото­рыми была прони­зана «Поэма без героя», — расска­зы­вает Н. Громова [11].

В Ташкенте А. Ахма­това напи­сала ещё одно стихо­тво­ре­ние — «Колду­нья». Оно посвя­щено Е. Булга­ко­вой, кото­рая жила до неё в бала­хане. Г. Козлов­ская вспо­ми­нает, что по всей веро­ят­но­сти образ колду­ньи родился после прочте­ния А. Ахма­то­вой романа «Мастер и Марга­рита» Булга­кова [12].

Е. Булга­кова

В Ташкенте созда­ётся фанта­сти­че­ская пьеса А. Ахма­то­вой «Энума элиш», кото­рая поэтесса уничто­жила после возвра­ще­ния в Ленин­град. Назва­ние восхо­дит к куль­то­вой траге­дии или песне, осно­ван­ной на вави­лон­ском мифе о сотво­ре­нии мира, дослов­ный пере­вод: «Когда вверху». Сюжет пьесы нам изве­стен из мему­а­ров Н. Мандель­штам, кото­рая подробно описала сюжет пьесы в своих днев­ни­ках. В пьесе были причуд­ливо пере­пле­тены образы душного восточ­ного города, жилища поэтессы, пере­кли­ка­лись герои и инто­на­ции булга­ков­ского «Мастера». Глав­ную геро­иню пьесы разбу­дили посреди ночи, и она спус­ка­ется вниз по шаткой лест­нице в ночной рубашке. Внизу за столом сидят судьи, а вокруг сбега­ются писа­тели, чтобы принять участие в правед­ном суде над героиней…[13].

Говоря о Ташкенте, нельзя не расска­зать о судьбе поэта В. Лугов­ского. Н. Громова явля­ется иссле­до­ва­тель­ни­цей твор­че­ства поэта, поэтому на выставке ему уделено особое внима­ние. В. Лугов­ской жил в том же доме, что и А. Ахма­това (в комнате под лест­ни­цей), был дружен с Е. Булга­ко­вой.

Фото В. Лугов­ского в 1940-е гг.

Поэт изве­стен как автор слов для хора «Вста­вайте, люди русские!» из знаме­ни­того кино­фильма «Алек­сандр Невский» (1938). В 1930-е гг. Лугов­ской приме­рял на себя образ воен­ного: ходил в форме, декла­ми­ро­вал воен­ные стихи. В 1939 году участ­во­вал в Осво­бо­ди­тель­ном походе РККА в Запад­ную Бело­рус­сию. Н. Громова расска­зы­вает, что после этого похода он решил, что вся война будет примерно такая: «они будут ходить, а враг будет отсту­пать. Об этом гово­рила вся совет­ская пропа­ганда» [14]. Как только нача­лась Отече­ствен­ная война Лугов­ской устре­мился на фронт, но поезд, в кото­ром он ехал, разбом­били. И только тогда Лугов­ской увидел, что вокруг него убивают детей, женщин, что это не просто беспо­щад­ная война, а это мясо­рубка, гряз­ная и страш­ная. Каким-то обра­зом он добрался до Ленин­града — полу­жи­вой, поста­рев­ший, с боль­ными ногами [15]. Пере­жив силь­ней­шее потря­се­ние, он больше так и не смог вернуться на войну. Многие из близ­кого окру­же­ния поэта не смогли его понять и сочли Лугов­ского трусом. Но поэт, несмотря на свое подав­лен­ное состо­ние, продол­жил свое твор­че­ство. Но из-под его пера уже выхо­дили совсем другие тексты. Нахо­дясь в эваку­а­ции в Ташкенте, он напи­шет цикл поэм «Сере­дина века». Этот цикл пред­став­ляет из себя не только ценный слепок эпохи: расска­зы­вает о жизни в эваку­а­ции, но и содер­жит пере­осмыс­ле­ние самим поэтом тех идеа­лов, в кото­рые он верил. В апреле 1942 года В. Лугов­ской отправ­ля­ется в Алма- Ату. Его вызы­вает Эйзен­штейн для лите­ра­тур­ной работы над филь­мом «Иван Гроз­ный».


Алма-Ата, или «Голливуд на границе Китая»

Следу­ю­щая часть выставки посвя­щена Алма-Ате, или «Голли­вуду на границе Китая». В этом городе кине­ма­то­гра­фи­стов во время эваку­а­ции было снято 23 полно­мет­раж­ных фильма, среди кото­рых знаме­ни­тые ленты воен­ных лет: «Иван Гроз­ный» Сергея Эйзен­штейна и «Свинарка и пастух» Ивана Пырьева. Тут оказа­лись и писа­тели — К. Паустов­ский, М. Зощенко и В. Шклов­ский и В. Лугов­ской, рабо­тав­шие с Эйзен­штей­ном над «Иваном Гроз­ным».

Алма-Ата. Кино­сту­дия. Здание, в кото­ром нахо­ди­лись кино­па­ви­льоны

Т. Лугов­ская оста­вила любо­пыт­ные воспо­ми­на­ния о городе, в кото­рый она прие­хала вместе с братом из Ташкента:

«Алма- Ата, хотя и причуд­ливо раски­ну­лась у подно­жия снеж­ных гор, всё же довольно милый город. Прямой, чистый и озеле­не­лый до против­но­сти. На одной из маги­стра­лей города нахо­дится трёх­этаж­ное здание урба­ни­сти­че­ского вида — это гости­ница „Дом Сове­тов“, наби­тая до отказа ленин­град­скими и москов­скими кине­ма­то­гра­фи­стами. Дамы всех мастей и оттен­ков, но, в общем, до такой степени все на одно лицо, что иногда начи­нает казаться, что ты галлю­ци­ни­ру­ешь. И мужчины — гото­вые растер­зать на части всякое новое лицо женского пола… Тут люди живут какой-то стран­ной жизнью — словно им оста­лось жить ещё несколько дней и они стре­мятся за этот кусо­чек времени выпол­нить все свои жела­ния (и возвы­шен­ного, и низмен­ного порядка)» [16].

Зощенко в Алма-Ате рабо­тает штат­ным сцена­ри­стом на кино­сту­дии «Мосфильм», в свобод­ное время пишет свою глав­ную книгу — «Перед восхо­дом солнца».

В. Лугов­ской продол­жает рабо­тать над циклом поэм «Сере­дина века», в поэме «Город снов» поэт подробно описал жизнь эваку­и­ро­ван­ной интел­ли­ген­ции в Алма-Ате.


Большие надежды

Заклю­чи­тель­ная часть выставки посвя­щена возвра­ще­нию в Москву: боль­шим надеж­дам, кото­рым не суждено было сбыться.

Писа­тели размыш­ляли о том, какая будет ждать их жизнь после окон­ча­ния войны:

Цитата А. Толстого из «Запис­ных книжек»:

«Что будет с Россией. Десять лет мы будем восста­нав­ли­вать города и хозяй­ства. После мира будет нэп, ничем не похо­жий на преж­ний нэп. Сущность этого нэпа будет в сохра­не­нии основы колхоз­ного строя, в сохра­не­нии за госу­дар­ством всех средств произ­вод­ства и круп­ной торговли. Но будет открыта возмож­ность личной иници­а­тивы, кото­рая не станет в проти­во­ре­чие с осно­вами нашего зако­но­да­тель­ства и строя, но будет допол­нять и обога­щать их. Народ, вернув­шийся с войны, ничего не будет бояться».

Цитата Б. Пастер­нака из «Доктора Живаго»:

«Хотя просвет­ле­ние и осво­бож­де­ние, кото­рых ждали после войны, не насту­пили вместе с побе­дою, как думали, но всё равно пред­ве­стие свободы носи­лось в воздухе все после­во­ен­ные годы, состав­ляя их един­ствен­ное содер­жа­ние <…> что эта свобода души пришла, что именно в этот вечер буду­щее распо­ло­жи­лось ощутимо внизу на улицах, что сами они всту­пили в это буду­щее и отныне в нем нахо­дятся. Счаст­ли­вое, умилен­ное спокой­ствие за этот святой город и за всю землю, за дожив­ших до этого вечера участ­ни­ков этой исто­рии и их детей прони­кало их и охва­ты­вало неслыш­ною музы­кой счастья, разлив­шейся далеко кругом…».

Игорь Бахте­рев цити­рует Ахма­тову в своих воспо­ми­на­ниях:

«Нас ждут необык­но­вен­ные дни, — повто­ряла она. — Вот увидите, будем писать то, что считаем необ­хо­ди­мым. Возможно, через пару лет меня назна­чат редак­то­ром ленин­град­ской „Звезды“. Я не отка­жусь!».

Фанта­зиям Ахма­то­вой не суждено было сбыться. Вспом­ним печально извест­ное Поста­нов­ле­ние ЦК ВКП(б) «О журна­лах „Звезда“ и „Ленин­град“» 1946 года. В этом поста­нов­ле­нии разгрому подверг­лись А. Ахма­това и Зощенко, чьи произ­ве­де­ния были опуб­ли­ко­ваны в журна­лах «Звезда» и «Ленин­град». А Зощенко обви­нялся «в пропо­веди гнилой безы­дей­но­сти, пошло­сти и аполи­тич­но­сти, рассчи­тан­ных на то, чтобы дезори­ен­ти­ро­вать нашу моло­дёжь и отра­вить её созна­ние» [17]. Глав­ный труд писа­теля «Перед восхо­дом солнца» был назван «омер­зи­тель­ной вещью». А. Ахма­тову назвали «типич­ной пред­ста­ви­тель­ни­цей чуждой нашему народу пустой, безы­дей­ной поэзии» [18]. Зощенко так и не смог опра­виться после этого.

За этим поста­нов­ле­нием после­до­вала целая серия других: «О репер­ту­а­рах драма­ти­че­ских теат­ров и мерах по его улуч­ше­нию» от 26 авгу­ста, «О кино­фильме „Боль­шая жизнь“» от 4 сентября. В 1948 году были приняты поста­нов­ле­ния «Об опере „Вели­кая дружба“ В. Мура­дели», «О журнале «Кроко­дил», «О журнале «Знамя». Поста­нов­ле­ния 1946 — 1948 годов были не только формой жесто­чай­шей поли­ти­че­ской прора­ботки деяте­лей куль­туры, но и обос­но­вы­вали идео­ло­ги­че­ские репрес­сии в обла­сти куль­туры. Они форму­ли­ро­вали четкую идейно-эсте­ти­че­скую плат­форму лите­ра­туры после­во­ен­ного деся­ти­ле­тия, где не было места твор­че­ству таких писа­те­лей как Ахма­това, Зощенко, Пастер­нак, Забо­лоц­кий, Плато­нов. Особая атмо­сфера свободы твор­че­ства, кото­рую ощущал Борис Пастер­нак в эваку­а­ции в Чисто­поле, была утра­чена, а лите­ра­тур­ный процесс после­во­ен­ного деся­ти­ле­тия харак­те­ри­зу­ется окон­ча­тель­ным оледе­не­нием.


Литература и источники

[1] Белкина М. Скре­ще­ние судеб.; М., 1988г.
[2] Громова Н. Ноев ковчег писа­те­лей. Эваку­а­ция 1941—1945. Чисто­поль. Елабуга. Ташкент. Алма- Ата. М., 2019г.
[3] Цит. из книги Громо­вой Н. Ноев ковчег писа­те­лей. Эваку­а­ция 1941 — 1945. Чисто­поль. Елабуга. Ташкент. Алма- Ата. М., 2019г.
[4] Цит. из письма Б. Пастер­нака брату в Москву, 22 марта 1942 г. (мате­риал выставки).
[5] Цит. из письма Н. Трене­вой (Павленко) Марга­рите Алигер. (мате­риал выставки).
[6] Петро­вых М. Избран­ное. — М.: Худо­же­ствен­ная лите­ра­тура, 1991.
[7] Цит. Бабиц­кая В. «В эваку­а­ции писа­тели встре­ти­лись со своей стра­ной».
[8] Белкина М. Скре­ще­ние судеб.; М., 1988г.
[9] Громова Н. Ноев ковчег писа­те­лей. Эваку­а­ция 1941- 1945. Чисто­поль. Елабуга. Ташкент. Алма- Ата. ; М., 2019г.
[10] Там же.
[11] Там же.
[12] Цит. Г. Козлов­ской из статьи Ольги Крупе­нье. Моя Ахма­това.
[13] Мандель­штам Н. Вторая книга. Париж, 1983 г.
[14 — 15] Ники­тина Н. Мастер и Марга­рита на ташкент­ской лест­нице (исто­рик лите­ра­туры Ната­лья Громова расска­зы­вает, почему столице Узбе­ки­стана нужен музей эваку­а­ции, 1983 г.)
[16] Цит. Из письма Т. Лугов­ской Малю­гину. // Громова Н. Ноев ковчег писа­те­лей. Эваку­а­ция 1941- 1945. Чисто­поль. Елабуга. Ташкент. Алма- Ата.
[17- 18] Цит. из поста­нов­ле­ния ЦК ВКП (б) о журна­лах «Звезда» и «Ленин­град».

Читайте также рецен­зию на выставку «Дейнека / Само­хва­лов»

Поделиться