Русский постмодернизм как преодоление постмодерна

«Из-под ногтей» Влади­мира Кова­ленко — нечто боль­шее, чем аван­гард­ный роман. Это много­слой­ное произ­ве­де­ние, где детек­тив пере­пле­та­ется с любов­ной линией, а посты из экстре­мист­ского теле­грам-канала — с фило­соф­скими тези­сами.

Созда­тель сооб­ще­ства «Голод­ные фило­софы» Никита Сюндю­ков в рецен­зии делится мнением о произ­ве­де­нии и расска­зы­вает, как роман связан с Ницше и Мамар­да­швили и как автор преодо­ле­вает цинизм пост­мо­дерна сред­ствами самого пост­мо­дерна.


Ниги­лизм часто отож­деств­ляют с пост­мо­дер­низ­мом. Мол, что у первого, что у второго одна цель — ниспро­вер­же­ние ценно­стей. С этой точки зрения ниги­лизм и пост­мо­дер­низм ведут гене­а­ло­гию от фило­со­фии Ницше. Однако сам Ницше требо­вал не уничто­же­ния, но пере­оценки ценно­стей. Да, пере­оценка эта должна была произойти на выжжен­ном поле евро­пей­ской мета­фи­зики, среди трупов этики и эсте­тики. Но вспом­ним неисто­вый плач Зара­ту­стры: «О, вернись, мой неве­до­мый Бог! Моя боль! Мое послед­нее счастье!». Ради­каль­ная ницше­ан­ская страсть к разру­ше­нию отнюдь не равна мето­дике декон­струк­ции. Декон­струк­ция — уловка интел­лек­ту­а­лов по превра­ще­нию всякой ценно­сти в аморф­ную массу. Ниги­лизм Ницше не слепое отри­ца­ние и упразд­не­ние, но мост между смер­тью Бога и вечным возвра­ще­нием. Следите за руками: «мёрт­вый Бог» Ницше, а вместе с ним и вся евро­пей­ская тради­ция есть заклан­ный агнец, Исаак, кото­рого Авраам прино­сит в жертву ветхо­за­вет­ному Богу. Ницше убил (фило­соф­ского) Бога, ибо того от него требо­вало его проро­че­ское стрем­ле­ние к Вечному возвра­ще­нию.

Русский писа­тель-пост­мо­дер­нист Влади­мир Кова­ленко открыто заяв­ляет о себе как о ницше­анце. Читаем анно­та­цию его книги «Из-под ногтей»:

«Вы можете обви­нять канал с таким же успе­хом, как если будете обви­нять в убий­стве нож. Он тут ни при чём. Он — сред­ство. Я — сред­ство».

С одной стороны, это разви­тие «проро­че­ского» модуса ницше­ан­ства; сам Ницше, кажется, пола­гал себя эдаким «нега­тив­ным» проро­ком, кото­рый был вынуж­ден предать Христа. «Не мир принёс, но меч…» Ницше — сред­ство, я-субъ­ект­ный пророк разру­ше­ния. Здесь же — и пост­мо­дер­нист­ская тради­ция «смерти автора». Роман госпо­дина Кова­ленко можно действи­тельно воспри­ни­мать как неко­то­рую мето­дичку, сред­ство к пости­же­нию или уничто­же­нию чита­тель­ской субъ­ект­но­сти. Прин­ци­пи­аль­ная рваность повест­во­ва­ния раздра­жает и интри­гует, и этой своей проти­во­ре­чи­во­стью наво­дит на вопрос: чита­тель ли читает книгу или же книга читает чита­теля?

Ухва­тив­шись за эту мысль, откры­ваю случайно попав­шу­юся стра­ницу. Следо­ва­тель допра­ши­вает аноним­ного лири­че­ского героя о некоей Викто­рии. Герой отве­чает вяло, стро­кой ниже — впадает в дрёму, одно­вре­менно служа­щую отве­том на вопрос Следо­ва­теля. В этой дрёме видится ему Викто­рия, кормя­щая уток. Герой стоит подле неё. Быто­вой разго­вор пере­те­кает в ссору — вновь, очень вялую, нельзя даже одно­значно сказать, быт ли это или всё же действи­тель­ная ссора, где нечто стоит на кону. Кажется, герои и сами отдают себе в этом отчёт: разго­вор их вял и безын­те­ре­сен. Вдруг автор согла­ша­ется с оцен­кой чита­теля, решает не мело­читься и выдаёт истин­ную природу этого разго­вора-ссоры — озна­ча­ю­щее без озна­ча­е­мого.

А именно — две стра­ницы, запол­нен­ные повто­ря­ю­щейся комби­на­цией букв: «слова слова слова». Мамар­да­швили писал, что если в отно­ше­ниях двух любя­щих людей внезапно возни­кает «сакраль­ная» необ­хо­ди­мость «пого­во­рить» — значит, всё пропало, гово­рить уже не о чем, корабли разо­шлись, пони­ма­ние невоз­можно. Кова­ленко придаёт этому «пропало» худо­же­ствен­ную и в то же время весьма абстракт­ную форму: «слова слова слова…». Нету Викто­рии, нету Следо­ва­теля, нету лири­че­ского героя: «Каждая ссора — ссора с самим собой».

Субъ­ект мыслим только по отно­ше­нию к объекту. Но что делать, если объекта нет и в помине, ведь «каждая ссора — ссора с самим собой»? Сфор­му­ли­руем вопрос иначе: как возможно осво­бож­де­ние от вязкого, боло­ти­стого дискурса пост­мо­дерна, отри­ца­ю­щего бытие субъ­екта? И здесь я берусь утвер­ждать, что русский пост­мо­дер­низм в действи­тель­но­сти явля­ется преодо­ле­нием пост­мо­дерна.

Сделаем шаг назад и вернёмся к поня­тию ниги­лизма. Автор «Консер­ва­тив­ной рево­лю­ции в Герма­нии 1918–1932» Армин Молер пишет:

«Русский ниги­лизм — напро­тив, это уже не порож­де­ние исто­ще­ния и утом­лён­но­сти… Здесь нет разру­ше­ния уже создан­ного не потому, что более нет простран­ства, а потому что ника­кие формы не в состо­я­нии отка­заться от простора, поскольку любое творе­ние ставило бы под угрозы неис­то­щи­мые возмож­но­сти. Подоб­ное отно­ше­ние стано­вится более понят­ным, если учиты­вать специ­фику русского мира, его бесправ­ность, продол­жи­тель­ные споры».

Схожее направ­ле­ние мысли встре­чаем и у Лиха­чёва:

«Широ­кое простран­ство всегда владело серд­цами русских, русская лири­че­ская протяж­ная песнь — какая в ней тоска по простору».

И у Бердя­ева:

«Размеры русского госу­дар­ства ставили русскому народу почти непо­силь­ные задачи, держали русский народ в непо­мер­ном напря­же­нии… Гений формы — не русский гений, он с трудом совме­ща­ется с властью пространств над душой. И русские совсем почти не знают радо­сти формы».

При таком рассмот­ре­нии поэтики русского духа — как отча­ян­ной и обре­чён­ной борьбы с простран­ством — пост­мо­дер­низм пред­став­ля­ется тече­нием ему вполне орга­ни­че­ским. К схожему выводу прихо­дит «отец» русского лите­ра­тур­ного пост­мо­дер­низма Битов:

«Я нахожу, что русская лите­ра­тура, начи­ная с Золо­того века, была реали­стична в этом усилии обре­те­ния обла­сти реаль­но­сти. Позд­нее это было названо пост­мо­дер­низ­мом… Скажем, Онегин, Печо­рин, Обло­мов — это всё люди без свойств или герои — инстру­менты позна­ния. Это тени, тени людей, но очень важные».

Тени людей, «люди без свойств» — всё это терми­но­ло­гия пара­дигмы «смерти субъ­екта». Кова­ленко номи­нально следует этой фило­соф­ской и худо­же­ствен­ной уловке. Миром «Из-под ногтей» правит Шаблон, некий авто­ре­фе­рент­ный симу­лякр, беско­нечно множа­щий сам себя. Кажется, если желез­ная рука субъ­екта, будь то Автор или Суве­рен, не смогла объять простран­ства России, то это смогут сделать сети над-инди­ви­ду­аль­ного алго­ритма — Шаблона; схожим обра­зом действо­вала орга­ни­за­ция «РосПост­мо­дерн­Над­зор» в преды­ду­щем романе автора — «АхКуй», и здесь критика совре­мен­но­сти видна уже более явно.

Но подда­ётся ли русское простран­ство полному снятию через диктат Шаблона? Что же сталось с теми самыми «непо­силь­ными зада­чами» и «неис­то­щи­мыми возмож­но­стями», с «беско­неч­ными спорами»? В русском реализме они явлены чита­телю как нере­а­ли­зо­ван­ные потен­ции тех самых «людей без свойств»; нере­а­ли­зо­ван­ные, но в то же время крича­щие о себе, о своей «тоске по простору». В русском пост­мо­дер­низме эти потен­ции обора­чи­ва­ются, по Эпштейну, «поэти­кой множа­щихся разли­чий, сбоев, кото­рые не прикры­ва­ются ника­кими натяж­ками логи­че­ского, тема­ти­че­ского или комму­ни­ка­тив­ного един­ства». Такие сбои посто­янно проис­хо­дят в тексто­вом простран­стве «Из-под ногтей». Посреди апока­лип­тики урба­ни­сти­че­ских пейза­жей, посреди беско­неч­ного разго­вора Героя и Следо­ва­теля, посреди досу­жей и пустой беседы друзей-интел­лек­ту­а­лов вдруг проры­ва­ется что-то есте­ствен­ное и искрен­нее, будь то воспо­ми­на­ние о прогулке с Викто­рией или сон о рыбалке с отцом:

«Образ — это един­ствен­ное, что у нас есть, это дина­мика в оппо­зи­цию Шаблону. Образ дает тебе свободу, только он вмещает в себя простран­ство вооб­ра­жа­е­мого, твоей личной вселен­ной».

Внезапно автор путём собствен­ной наме­рен­ной «оговорки» обре­тает утерян­ную субъ­ект­ность — пускай и только на минуту. Так в русской лите­ра­туре цинизм пост­мо­дерна преодо­ле­ва­ется сред­ствами самого пост­мо­дерна.

Отсюда прин­ци­пи­аль­ная фраг­мен­тар­ность «Из-под ногтей», размы­тие границ жанра, неза­вер­шён­ность самого нарра­тива. Всё это — пост­мо­дер­нист­ские игры, имею­щие, однако, мета­мо­дер­нист­скую цель — роман­ти­че­ской прорыв к «новой искрен­но­сти» через напла­сто­ва­ния форма­ли­сти­че­ского цинизма.

Пола­гаю, рецен­зию будет уместно завер­шить мыслью Эжена Мель­хиор де Вогюэ, одного из первых запад­ных иссле­до­ва­те­лей русского романа:

«Реализм [русского романа] часто лишён евро­пей­ского вкуса и метода; он в одно и то же время плохо орга­ни­зо­ван и прони­ца­те­лен, но он всегда есте­стве­нен и искре­нен. А важнее всего то, что он обла­го­ро­жен мораль­ным чувством, озабо­чен Боже­ствен­ным и испол­нен состра­да­ния к людям».


Читайте также «Геро­и­но­вый кризис на стыке тыся­че­ле­тий глазами Глеба Олисова»

Поделиться